Сказки Совы

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Хоуп или Легенда о Женщине. CC/РЛ СС/НЖП, AU, NC-17, макси


Хоуп или Легенда о Женщине. CC/РЛ СС/НЖП, AU, NC-17, макси

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Вторая книга трилогии "I`m going slightly mad,It finally happened".
Автор: GrayOwl
Бета: нет
Рейтинг: NC-17
Пейринг: СС/РЛ, СС/НЖП
Жанр: AU, angst, drama
Предупреждение: POV, ООС, ненормативная лексика, слэш, гет (2 раза :D),  смерть персонажа.
Аннотация: Северус Снейп и его поиски любви. О любви и смерти, стихах и... женщине.
Отмазки :Зарегистрированные товарные знаки и прочие объекты интеллектуальной собственности, включая имена и географические названия, принадлежат их уважаемым владельцам.
Права на ошибки (грамматические, орфографические, стилистические, логические, равно как и иного рода, не поименованные отдельно) всецело принадлежат автору произведения.

0

2

Часть 1. Хоуп.

Сижу на Продвинутых Зельях. Смотрю на декана и пишу в конспекте вместо задиктовываемого им материала о стадии Нигредо:
Вот входит он походкою скользящей,
И защемляет сердце у меня.
Черноволосый, бледный и изящный
Хотелось бы мне взгляд его блестящий
Поймать, с огромной тайною храня.
Чушь, конечно, но ведь я - Хоуп. Не случайно же родители назвали меня таким "говорящим" именем, а, значит, я продолжаю надеяться на то, что вот сейчас, проходя мимо, он скользнёт взглядом прекрасных, чёрных, нет, не тёмно-карих, я уже в этом убеждена своими наблюдениями, глаз по моей высокой причёске, которую удерживает целая сеть заклинаний.
-Мисс Уорси, скажите, сколько строчек своей баллады Вы ещё собираетесь написать на моём уроке?
Заметил… Я подняла голову, удерживая рвущуюся наружу радость, и высокомерно, как и положено совершеннолетней волшебнице чистейших кровей, отвечаю притворно жалобным голосом:
-Простите ради Мерлина, профессор Снейп, сэр, у меня с утра страшная мигрень, и я не могу сосредоточиться в достаточной мере, чтобы писать конспект. А стихи… Что ж, это вышло само собой, и Вы, наверное, знаете причину.
Всё, я призналась. Я уверена, что он прочёл мою писанину, а вкупе с моими словами…
Ой, что же теперь будет?!
-Ваша страшная мигрень, мисс Уорси, не помешала Вам наложить на причёску шесть удерживающих заклинаний. Прекращайте писать сонеты, и записывайте под диктовку.
Боги, какой у него взгляд! Чёрные колодцы-проводники прямо в душу. Как мне занять там хоть какое-то место, выделившись из всех семикурсниц Слизерина?
-Я, право, не могу заниматься ничем, кроме этого… - говорю я, глядя жалобно, не прерывая зрительный контакт, от которого у меня всё тело сводит, а кровь устремляется туда, вниз, - простите, сэр.
-Делайте, что хотите, мисс, но помните о Т.Р.И.Т.О.Н. Осталось менее полугода, а Вы, такая талантливая ранее в зельях, теперь заставляете меня препираться с Вами, уговаривая, подчёркиваю, Вас продолжить процесс обучения. Всё, я и так уже потратил на Вас времени больше,  чем на остальных студентов, присутствующих здесь, поэтому делайте, что хотите, но я назначаю Вам неделю отработок.
У меня зашлось сердце от радости.
-У професссора Лонгботтома. - закончил он, мирно улыбаясь.
-О, нет! - пронеслось у меня в голове.
-Профессор Снейп, сэр, можно мне остаться на три минуты после урока? Умоляю, сэр.
-Можно. Итак, этому этапу присвоена планета Земля и всё, что на ней, то есть и мы, смертные люди…
Он отвёл проницательный взгляд от моих небесно-голубых глаз, которым вскоре предстоит смотреть лишь на мистера Малфоя. Фу, он же старый - ему уже 24! И ещё у него полоумная мать, хоть и красавица.

******

Малфой знатен, из благородной чистокровной семьи, чьё генеалогическое древо на целых пять поколений старше моего, богат необычайно, да, красив,  - с длинными платиновыми волосами, серыми, стального оттенка, глазами, котрыми он пожирает меня при каждом своём визите в Школу, но со странной походкой - он ходит, несколько подпрыгивая и по-женски виляя бёдрами.  Девчонки говорят, он - гей, но я не верю, женился бы тогда не на мне, а на каком-нибудь мужике. У меня не платиновые волосы и не серые глаза. Рара считает, что Малфой выбрал меня потому, что я как две капли воды похожа на  Нарциссу Малфой, ту самую полоумную тётку, которая должна, по законам брака, заменить мне мать.
Нет, ну почему Северус Ориус Снейп, наша слизеринская воплощённая мечта, загнал меня к этому недотёпе Лонгботтому? Он жесток, и он знает это. Похоже, что мучить нас, девчонок - его единственная отрада. А, да, ещё проводить ночи напролёт в пьянках с заместителем Директрисы профессором Люпином. Говорят, он тоже какой-то странный, а по виду не скажешь - приятная, располагающая к себе внешность. Он, кстати, отращивает волосы, поэтому они постоянно лезут ему в лицо. Девчонки, что посмелее, подсматривали из-под мантий-невидимок за деканом, когда он в очередной раз отправился к Люпину.
Тот встретил его, обняв, а потом жестом пригласил к себе и запер дверь на такие мощные звуконепроницаемые чары, что девочки вернулись ни с чем.
А то, что наш декан на следующее субботнее утро возвращался абсолютно пьяным, мурлыкающим что-то, кажется, по-французски, ну, похоже, но не всё понятно, видела лично я!
При этом мантия его была просто наброшена на плечи, а сюртук тёмно-синего сукна - расстёгнут на несколько верхних пуговиц! И это при том, что, насколько  мы изучили декана, он никогда не является перед студентами  даже с верхней, под самым подбородком, незастёгнутой пуговицей…
У его аппартаментов я оказалась в такую рань и темень не случайно - я ждала его, всю ночь просидев на коленке статуи Джоанны Неторопливой и прячась за её вытянутой рукой в мантии.
Это замечательное место обнаружила я, и никому из девчонок не сказала.
В общем, так я и не поняла, что за интерес напиваться до чёртиков. Лучше дома, на каникулах, после обеда покурить кальян - от него такой приход, что ни  с каким алкогольным "счастьем" не сравнится! Да, хоть я и особа женского пола, в моей семье кальян употребляют и рара, и maman. А про привыкание - это всё чушь грязнокровок, которые не понимают, о чём лают. Я же спокойно обхожусь без опиума по пол-года, зато потом курю… и расслабляюсь.

******

Ладно, сейчас у меня будут типа три минуты, чтобы уговорить декана отбывать отработки у него.
Придумала!!! Скажу, что профессор Лонгботтом ко мне приставал, хотя это и правда, и мы даже пофлиртовали, но я была на год младше, ещё не взрослая, и дальше флирта и ухаживаний у нас с ним не дошло.
А в первом семестре этого курса у меня был головокружительный роман с Уильямом МакГонанагал, да-да, внуком самой Директрисы, а в прошлом, декана паршивого Гриффиндора. И сама она училась в этом безбашенном Доме. А вот внук у неё поистине был хорош во всех отношениях, лучше, чем Эйвери и Макнейр.
Всё, время Х.
-Профессор Снейп, сэр…
Уф, повезло-то как, Мерлин всеблагой! Неделя, целая неделя отработок у декана! Сделаю причёску и макияж поскромнее. Может, он любит скромниц…
Да никого он не любит, ни с пятого, ни с шестого, никого из нас, четверых. У нас на курсе одни парни, но половина - геи, а другой половине всё равно, с кем. Только МакГонагалл, воспитанный, как настоящий джентльмен, не подставлял никому свою задницу.
Но потом, на каникулах, меня помолвили с Малфоем. Ах, как он целовался! Обалдеть.
Но мне милы были бы твои поцелуи, Северус.
С-с-се-еве-е-ер-ус-с - имя сладкое, тянучее, шипящее, как слизеринский змей.
Я никого никогда не любила, ну, в смысле, как в любовных романах, которыми я зачитывалась на четвёртом курсе, когда ко мне только присматривались старшекурсники типа моего первого - Бэзилуса Эйвери… Но вот Снейпа, то есть, моего Северуса, я полюбила с первого взгляда, когда увидела его среди профессоров, ещё не представленного студентам. Он был и остаётся таким таинственным, благородным, он всегда благороден в своих поступках - не снимает баллы со своего Дома. Он изящен в движениях, как прирождённый танцор, и он будет на моей свадьбе,  как крёстный отец Малфоя. Он обязятельно пригласит меня на танец, и я, в воздушном белом платье… буду танцевать с Ним при всех! А потом мы с Малфоем снова будем устраивать приёмы потому, что я привыкла к такой жизни дома, и будет появляться Он, а , когда я дам ему Любовное зелье… Стоп. А почему потом, а не сейчас, когда можно приготовить его в комнате, всё равно все девчонки занимают каждая отдельную спальню - нас же мало.

******

…Первая отработка - мыть котлы. Мерлин. Ну хоть бы глаза оторвал от эссе, когда назначал мне. Я пол-вечера готовилась скромную невинную девочку изображать. Пока он в другой комнате и не чувствует, вымою магически. Aquamento! Полилась вода. Тряпки по взмаху палочки начали сами тереть котлы и, тут входит Он:
-Мисс Уорси, отработка с применением магии не будет Вам зачислена, знайте это наперёд.
-О, профессор, простите. Просто у меня сегодня мигрень. Может быть, я помогу Вам проверить несколько эссе? Вы же знаете мой уровень в Зельеварении, равно, как и в прочих предметах.
Похвасталась лишний раз - пригодится. 
-Я уже давно, если это понятие можно применить к моей теперешней жизни в Школе, в курсе успеваемости всех учащихся моего факультета. Если хотите попробовать помочь мне с этими безумными фантазиями, которые приходят в голову...
-Мне, - сейчас Он так скажет, он ответит на моё сегодняшнее признание…
-…учащимся третьего курса, буду Вам премного благодарен.
Не сказал, зато как посмотрел, в его чёрных глазах виднеются весело пляшущие золотые чертенята. Впервые я заслужила такой взгляд.
-Я очень бы желала освободить Вас, профессор Снейп, сэр, от их глупостей, взяв работу по проверке их эссе на себя.
-Вот, возьмите одно и проверьте. Я посмотрю Ваши комментарии.
Это была такая несусветная тупость - проверять такую чушь, что было даже не смешно.
Зато я, передавая ему стопку пергаментов, подстроила так, чтобы наши руки соприкоснулись - ладонь в ладонь.
По мне пробежала волна эйфории, как от хорошего прихода, а причиной её был не белый порошок, а мужчина с замечательной и не встречаемой мною ещё ни у кого из волшебников, кроме моих очень давних предков, внешностью.
Жена одного из прародителей отца была из рода Снейпов, а после них в породе встречались мужчины с подобным профилем, но они были не столь интересны по причине давней их смерти и отсутствия вот этих иссиня-чёрных густых волос до лопаток и чёрных, как нефть, маггловское "золото", как нам говорили на маггловедении перед С.О.В., кажущихся пустыми колодцами, глаз. В эти пустые колодцы хотелось упасть, утонуть на самом дне, где пляшет что-то золотое, манящее, чарующее…
-Искренне благодарю Вас, мисс Уорси. Ба, уже отбой. Тогда, если позволите, во избежание возможных эксцессов в виде нашего бессменного  мистера Филча, я провожу Вас до двери в гостиную.
-Что Вы, профессор, не нужно волноваться, сэр, - кочевряжусь я - с парнями это срабатывает на "ура".
-Ну, если так, то желаю Вам доброй ночи, мисс Уорси, - а ладонь ещё держит. Ну вот что бы ему не перегнуться через полоску эссе и не поцеловать меня? Его ладонь выпустила мою.
-Простите, мисс Уорси, не сочтите этот внезапный тактильный контакт за нечто, не соответствующее… - он вдруг смутился.
-Идите же, ко мне должны прийти. Вы нас задерживаете, - внезапно прикрикнул он.
-Чем это ты здесь занимаешься, профессор Снейп, сэр?
Я вздрогнула - в дверях стоял профессор Люпин.

******

-Соблазняю молодую хорошенькую девушку, имеющую несчастье оказаться невестой Драко Малфоя, - с усмешкой, но такой тёплой и радушной, которую мы, его питомцы, никогда не видели, сообщил профессор Снейп.
-Простите, господа профессора, я уже ухожу.
Я вылетела из комнаты, за мной закрылась дверь, на простое антиподслушивающее заклинание, и я, прислонив ухо к двери, стала слушать.
Странный звук, а, да это же бокалы. Будут опять квасить, ну, это не интересно.
А почему "имеющую несчастье", кто мне подскажет, как не Он? Врочем,  тут раздался тихий стон, я знаю, когда... так стонут. Так они там что, трахаются, что ли? Не верю - Он не может быть геем.
-Пусти, Рем, я не обезопасил дверь, а там мисс Уорси.
Я бегом отправилась наутёк.
…Неделя и один день отработок прошли, как в блаженном сне - Он меня соблазнял, откровенно, но потом выгонял без повода. Больше его друг не приходил, только однажды Северус ушёл сам. Он одел мантию всех оттенков лилий, от сиреневых до белоснежных. Мантия была очень странно скроена, она имела длинный шлейф и широкие, расходящиеся раструбами книзу рукава, которые, если опустить руки, будут стелиться по камню. Я видела Его незадолго до полуночи, чувствуя сегодня на отработке, что Он совершенно не занят мною, а думает только, как меня побыстрее вытурить. Ему это вскоре удалось, а я заняла "свой" наблюдательный пункт. Я не осмелилась следить за ним - слишком торжествующий вид был у Северуса в этом странном одеянии, так похожем на изображения дамских, именно, дамских нарядов волшебниц Средневековья на семейных гобеленах.
Я постаралась уснуть, но не могла, всё вертелась в постели и поняла, что Он ушёл к кому-то очень важному на свидание, наверное, к той самой Даме, о которой Он что-то пел, когда был пьян. Понятно, что она где-то в Школе, но кто? Я решила дальше не думать в этом направлении - всё равно этого Снейпа не угадаешь.                                                                       

******

…Сегодня Выпускной Бал. Я приглашу профессора Снейпа на белый танец, хотя на Балу будет присутствовать и мой жених, чтобы составить мне пару, а после Бала завалить в спальне. Странно, он ни разу за все его визиты не стремился уединиться со мной. Ну уж теперь-то он отыграется… Но сначала отыграюсь я.
-Позвольте, профессор Снейп, сэр, - говоря, я, присела в светском реверансе, которому меня научили с детства.
-Не хотелось бы огорчать Вас, мисс Уорси, но Ваш жених…
-Плевать, - говорю я зло и настойчиво, - я приглашаю Вас на Белый танец.
-Ну что ж, тогда всё на Ваше усмотрение, а я согласен.
Мы кружимся в вальсе, его рука на моей талии, почти не касаясь её, а мне так хочется прикосновения, как в тот вечер, когда ладонь в ладони…
-Мистер Малфой уже знакомил Вас со своей матушкой, верно?
-Нет, я и сама удивилась, но на церемонии помолвки она отсутствовавла. Профессор…
-Вы знаете, с… кем Вам придётся познакомиться, может быть, уже завтра?
-Примерно представляю, но Вы, профессор, кажется, не хотите выслушать меня.
-Нет, мисс Уорси, не хочу. Сожалею. Это, в любом случае, ни к чему не привело бы обе стороны.
-Я Вам совсем не нравлюсь? - выжимаю я.
-Ну, отчего же, для женщины Вы весьма привлекательны.
-А Вы, значит, предпочитаете свой пол?
-К сожалению для Вас, да. Это исчерпывающий ответ?
-Нет. Я ещё понравлюсь Вам, про… Северус. Хватит, я уже выпускница, а, значит, могу назвать Вас так, как называла в своих мечтах!
-Хоуп, потише, ради маггловского Бога, ведь мы не одни. Я выпил не одно Ваше любовное зелье и, как видите.
-Так Вы знали про них? - я возмущена.
-Меня практически невозможно даже смертельно отравить, а тут… сплошной женский роман.
-Я приглашаю Вас, Северус, от имени моего жениха, Вашего крестника, и от меня, дурочки, влюблённой в Вас, которой Вы так замечательно подыграли во время тех памятных отработок, на свадьбу. Вы ведь не откажете? Можете прийти с Вашим избранником, но один танец - мой.
-Я повторюсь - я согласен. Благодарю Вас, Хоуп, за тур вальса, подаренный Вами. А теперь, зная нрав моего крестника, Вам лучше до конца Бала танцевать с ним. Он ревнив.
-Вот ещё - я не его жена пока и вольна танцевать с тем, кто мне по нраву, то есть с Вами.
-Сожалею, Хоуп, но больше я сегодня не танцую. Простите за отработки. Мне было хорошо с Вами и тогда, и сейчас. Помните эти мои слова и не просите о большем.
Когда он уже шёл к преподавательскому столу, я вырвала у него обещание бывать у нас с Малфоем и после свадьбы. Он, как ни странно, уступил.

******

0

3

Я Ему действительно нравлюсь?
Остаток вечера я провела, отвечая на все приглашения, которые мне поступали в избытке. Я знаю, что красива.
На последние два танца меня подхватил Малфой и не отпускал до спальни, где достаточно грубо взял меня. Я утешалась в его объятиях, вскоре уже опротивевших мне, думая о нашем вальсе. Нет, Драко, мне не нравится его имя, был любовник хоть куда, но мне он принёс мало радости своими отточенными до "профессионализма" движениями. Он двигался во мне как-то отрешённо, бесстрастно. И это наша первая ночь! Только теперь я поняла те давние слова Северуса о "несчастной" невесте….
На следующий день нас поджидала карета с Малфоевскими гербами и впряжёнными в неё парой пегасов. Ну, хоть пегасы у него есть, люблю их. За красивый, не то, что у тестралов, полёт.
Я еду знакомиться с maman моего наречённого.
…Она, стильно и по последней моде одетая, далеко нестарая леди, кажется, даже моложе Него, спокойно сидела за накрытым изысканными яствами столом. Увидев его, я поняла, что после ночи "любви" мне страшно хочется жрать. Но впереди было знакомство с будущей свекровью. Она сидела неподвижно, когда мы с Малфоем расселись за столом. Потом возвела на меня безгрешные глаза дурочки и удивилась:
-Люци, смотри, пришла Нарси Вторая. К тебе. Удовлетвори её немедленно.
Как Вам, дорогуша Хоуп, секс с моим Драко? - внезапно ясно спросила она.
Я впала в ступор - так она ещё и озабоченная. Что же ей сказать? Малфой помог:
-Рассказывайте всё, как было, да с подробностями послаще и ничему не удивляйтесь, маменьке это нравится.
Я покраснела (а не краснела я уже с десяти лет, разучилась) и начала вяло, эвфемизмами и научными словами изъяснять как меня трахал Малфой. На большее я была не способна в присутствии, как-никак, а всё-таки мужчины и, тем более, жениха.
-Драко, ты не удовлетворил Нарси. - проворковала она тем же светским тоном, - Иначе бы твоя невеста, о которой я так пекусь, не рассказала бы мне всё так… бесцветно. Давайте есть, дети мои. А где Люци?..

*****

…Моя свадьба запомнилась большим количеством выпитого, съеденного, сблёванного в кустах парка и прямо под стол, а ещё, и это главное, Им, ведущим к Венчанию своего крёстного сына, ведь отец Малфоя умер в Азкабане, заключённый туда, как… как это…Ужиратель Смерти, в общем, что-то похожее, какое-то глупое название волшебников, наводивших страх на всю Англию. Нам рассказывали об этом на Истории магии, вкупе с каким-то Волмедортом, или как бишь его, тёмным волшебником, побеждённым, вот это я точно помню  - Героем магической Британии, сдуру отказавшимся почему-то от Посоха Мерлина, Гарольдом Джеймсом Поттером. О его смерти, вполне мирной, от врождённого порока сердца, в прошлом году писали все таблоиды. Он, кстати, учился на одном курсе с Малфоем, но мой теперь уже муж отзывался о нём с неохотой и, что поражало, ненавистью. Поэтому делал это редко. Он как-то раз даже заикнулся о связи этого Героя с Ним, которая, впрочем, ничем не увенчалась.
Как я посмотрю, так кругом одни геи. Только лесби мало. Стать, что ли, для разнообразия? Шучу. Я. Люблю. Его.
И был танец, когда я в ослепительно белом прекрасном платье танцевала с Ним менуэт. Сложные фигуры и па, немногие согласились танцевать с нами. Мой Малфой отказался, чем я и воспользовалась тут же. А Он - не отказался. Мы скрещивали руки в плавном изгибе, кланяясь друг другу, он смотрел мне прямо в глаза своим фирменным непознаваемым взглядом, долгим, как летний день, и я чувствовала, как в голове словно бы что-то шевелится. После этого он ни разу, кроме положенных па, не взглянул на меня. Он пришёл один, без партнёра или мужа, не знаю, обвенчаны ли они. А страшно хотелось посмотреть на мужчину, завоевавшего Его сердце. А моё сердце, оно подсказывало мне, что это Его собутыльник Ремус Люпин, оборотень, да-да! Вот, что было странного в этом, в общем-то, привлекательном, мужчине. Интересно, каким он стал с отросшими волосами. Северус явно любит ухаживать за своими. Я заплела сегодня две тонкие косички на висках и соединила их сзади лентой тёмно-синего бархата, всё для Него, а остальные волосы распустила по плечам. Может быть, Ему нравятся простые средневековые причёски, как на одном из фамильных портретов в имении моих родителей? Северус во время танца сказал мне несколько изысканных, никогда не слыханных мною комплиментов, типа, голубица ясная, прекрасная любовью царица и что-то ещё неимоверно пьянящее, не хуже шампанского, которое мы с Северусом, много позже, в благодатной тишине ночи, когда мой муж, видимо перепутал меня с кем-то из гостий и побежал совершать супружеский долг, пили из горлышек бутылок, и Он так заливисто смеялся сам, не умея, но рассказывая многочисленные анекдоты об Основателях, о Моргане и Мерлине. Я, даже не дослушивая до конца эти очень смешные, препохабнейшие анекдоты, заражалась смехом от Него, подхватывала его, и душа моя летела куда-то ввысь, выше мира опиума с его разноцветными кружащимися красками. А я-то думала, что приход - это круче секса, даже с МакГонагалл, самым любящим и преданным моим поклонником. Здесь же, без секса, без опиума, только с веселящими кровь пузырьками ледяного шампанского, охлаждающего разгорячённую плоть, только с Его присутствием и неумело рассказанными анекдотами, да, изредка, взглядом, глаза в глаза, почему-то печальным. Я так и заснула на террасе, на Его коленях. Так нас и нашёл мой муж.

*****

О, как же он орал! Безупречно. Сказал, что провёл одинокую ночь в супружеской опочивальне его родителей, перешедшей по наследству ему, дожидаясь молодой жены. Подумать только, какой нахал! А он мне нравится таким больше, чем в постели.
Поздним утром натрахавшиеся, обкурившиеся опиумом или сигарами, гости выползли к столу. Снова было торжественно и скучно, а я, не стесняясь, смотрела только на Него. Я. Люблю. Его.
Меня никто не учил любить - это чувство посетило меня так поздно, лишь в семнадцать! Но зато в полной мере. Я никогда никого так не полюблю - я знаю это.
Я - Хоуп и надеюсь, а надежда умирает последней. Я выцарапаю у этого оборотня сердце, плоть и кровь моего возлюбленного, и тогда… Я не знала, что… тогда. Мыслить с ним о плотской связи? Но он же гей. А если, всё-таки, би? И как бы это произошло, и что стало бы со мной - не разорвалось ли бы моё сердце из-за избытка любви к Нему, перелившейся через край? Плевать. Умереть с любимым… опять розовый сопляж "Ведьмополитена". С любимым жить надо, а не умирать, вот что. А всё остальное - чушь или маггловские выдумки, проникшие в наш чистый и жестокий мир. Я видела вчера, как Он творит магию… Без палочки, которая всё же у него в рукаве тёмно-голубой шёлковой мантии. Он - стихийный маг, но попросил об этом не особо рапространяться… Я всё переживала детали прошедшей ночи, как вдруг Нарцисса спросила громко по-французски:
-А кого, милочка, Вы так сверлите взором?
А потом по-английски, для всех, видимо:
-Мой дорогой сын снова не удовлетворил Вас, дорогая? Люци, это должен сделать ты… Вот так, смотри, сын. Она что-то проделывала под скатертью, и муж сказал, обращаясь ко всем приглашённым:
-Прошу вас, леди и джентльмены, не заострять внимание на поведении моей матери - это лишь спровоцирует её припадок. Хоуп, дорогая, уведите маменьку в спальню. Она сама покажет дорогу.

*****

Мне пришлось выполнять нелепый приказ мужа, а в том, что это - приказ, и я должна покинуть гостей хотя бы на время, я не сомневалась. Я успела заметить под скатертью задранную юбку, раздвинутые ноги,  руки между ними, до похотливых стонов дело ещё не дошло, слава Мерлину.
Я одёрнула ей юбку и, брезгуя её руками, схватила жёстко под локоть и сказала:
-Матушка, проводите нас в Вашу спальню.
Я видела устремленные на себя взоры гостей - настороженные, изучающие. Ещё бы - две Нарси, одна - молодая и прелестная в своей юности, вторая - постарше, однако так и не потерявшая красоты, но… безумная. Такой же красивой я буду лет через двадцать, это утешает. Но не безумной, это уж точно.
И тут я почувствовала на себе Его взор - единственный из всех, сочувствующий.
-А, Северус, mon cher ami, почему ты смотришь на молодую жену моего сына так, словно бы этой ночью обесчестил её? - внезапно спросила Нарси.
-Подтверждаете ли Вы, лорд Малфой, оскорбление, нанесённое мне и Вашей супруге?
-Да, господа, утром я нашёл их на террасе, одетых, но спящих в объятиях друг друга!
-Вы сами, только что, обесчестили свою жену и меня перед многими свидетелями. Я вызываю Вас, Драко Кориус Малфой, на магическую дуэль и бросаю Вам перчатку.
Тут же из воздуха материализовалась бежевая кожаная перчатка с гербом, очевидно, дома Снейпов, и упала к ногам давно вставшего из-за стола Малфоя.
-Я… я принимаю Ваш вызов, Северус Ориус Снейп. Да будет великий Мерлин нашим судией!
-Аминь.
Они отсалютовали и разошлись.
-Expelliarmus! - это Драко. Глупо.
-Impedimenta!
-Protego! -Ага, просто уклониться, ты, Малфой, не можешь. Слабак. И это на такое лёгкое заклинание…
-Seco!
-Protego!
-Sectusempra! Stupefy!
Мой Малфой от силы, вложенной  в эти проклятья, отлетел на несколько ярдов, весь в крови от многочисленных глубоких порезов, один из которых не миновал его красивой физиономии.
-Господа, как Вы видели, Мерлин присудил победу мне, а потому все поклёпы, возведённые леди Нарциссой Малфой и лордом Малфоем на меня и леди Хоуп Малфой, да будут сняты навсегда!
Поднялся маг, который венчал нас, благообразный старичок лет ста восьмидесяти, и спокойно произнёс:
-Подтверждаю слова благородного графа Северуса Ориуса Снейпа.
Ме-ерли-и-н! Он дрался из-за меня на дуэли по всем канонам и победил! Я счастлива, стараюсь найти его взгляд, но он занят залечиванием порезов Малфоя. Как благородно. Я ухожу со свекровью в её спальню.

*****

Здесь странно. Широкая кровать под балдахином, над изголовьем на стене простой крест с изображённым на нём распятым измождённым мёртвым человеком.
Я заметила плётку с когтями грифона на кресле. Неужели она мазохистка? Большего я рассмотреть не успела, только тостенный фолиант с названием "Библия".
Глупо называть Книгу Книгой. Меня попросили уйти, что я и сделала проворно, приложив ухо к двери.
-Господь мой, сладчайший Иисусе, - раздалось из комнаты, - прости мя, грешную, ибо согрешила я вновь. Дай мне силы, Христе, Бог мой, наказать себя.
Меня чуть не вывернуло - сейчас она снимет одежду и будет наяривать себя этой ужасной плёткой…
Боги, в какой же безумный дом я попала, а ведь так хорошо всё начиналось.
…Не пришли месячные. Я беременна. Как глупо и банально. Залетела с одного раза, больше Малфой меня не касался. Когда я узнала, что он спит с магглами, я отказала ему от супружеского ложа. А ему всё нипочём. Из-за практически постоянно обитающих в Мэноре маггл и магглов, Он не появляется после моей свадьбы с той достопамятной дуэлью ни разу. Я скучать не умею. Я - Хоуп. Я надеюсь, что на это моё послание Он отреагирует, как надо:
"Милый Северус.
У меня страшные мигрени, от которых можно спастись только большим количеством выпитого с Вами шампанского. Драко, к счастью, развлекается в маглесе, я и Нарси очистили дом, как Вы знаете, по обряду от скверны. Приходите, поговорим о Библии.
Ваша Хоуп"

*****

Он пришёл. Мы выпили действительно много, говорили о Торе, дальше я ещё не прочла потому, что Нарси редко расстаётся с Книгой. Он сейчас увлечён арабским мистицизмом вообще и в алхмимии, в частности. Когда он передавал мне бутылки, мы соприкасались руками. У Него такие красивые, как у благородной волшебницы, узкие, сухопарые руки, с длинными, но по-мужски сильными пальцами. Он рассказывал много о мистическом понятии Розы у арабов. Я поняла только, что именно от них в Европу пришло сравнение красавицы с этим цветком, завезённым из Персии. Он даже меня назвал розой, но я, полушутливо, полусерьёзно сказала, что я - Хоуп, а это поистине прекрасное имя и понятие, особенно у христиан, как объяснила мне Нарси в промежуток просветления. Он сказал, что общение с Нарси, как ни странно, пошло мне на пользу. Я же рассказала Ему, что Он - новая пассия Нарси, вместо умершего, да и надоевшего уже Люца. Он сказал, что Цисса, так Он зовёт её, только Он один, в юности, примерно в моём возрасте, когда ходила беременная Драко, была немного влюблена в Него и одаривала Его в присутствии нелюбимого ею тогда мужа недвусмысленными знаками внимания.
Я, некоторое время назад, перечитала учебник по Новейшей истории магии. Прочитала о Пожирателях, Волдеморте, Дамблдоре, Поттере, Ордене Феникса, куда входил, оказывается и Он, находясь среди Пожирателей, к которым принадлежал и отец мужа, в роли шпиона Светлых сил, на протяжении семнадцати лет. А мне только недавно исполнилось восемнадцать. Это же целая жизнь в смертельно опасной игре. Он не знает, что я знаю всё это о Нём. Я так поняла, что он вообще стремится вычеркнуть эти годы трёх войн, в каждой из которых он поучаствовал, да ещё в "перемирии" шпионил, из своей жизни. Вот Он сидит, высоко подняв голову, делает большой глоток шампанского, и я вижу, какая у него длинная, тонкая шея, как ходит кадык, пропуская глоток. У Него всегда прямая спина, даже, когда он пьян и обнимает женщину, то есть, разумеется, меня. Так мы сидим долго, не в силах разомкнуть объятия. Потом я спрашиваю:
-Вы счастливы со своим избранником?
-О, да-а, - выдыхает он дым сотворённой маггловской сигареты. Я видела подобные у Малфоя. Ни Малфой, ни Он не курят ни кальян, ни сигары. Я знаю, это - моветон, но Малфою я этого не прощаю, а Северусу… я прощу Ему всё, даже ещё одно убийство. Я же спросила у него:
-Северус, Вы когда-нибудь убивали мага, ну, скажем, на дуэли?
-Человек около десяти, точно не помню, ещё убивал грязнокровок и магглов, в том числе, и детей, ещё травил многих, неугодных моим "Хозяевам".
А ещё, но это большой секрет, милая Хоуп, надеюсь, Вы оправдаете своё имя и не разболтаете его своим подружкам, я сам довёл до смерти любимого человека, и с ним похоронена и сгнила часть моей души.
-Вы так любили его, Северус?
-Да, только не его, а её. Впрочем, "его" тоже.
-Так Вы любили женщину?
-Да, очень.
-А потом произошло нечто ужасное, и Вы стали любить мужчин?
-Нет, не так. Скорее, эта девушка была исключением в моей, небогатой любовными похождениями, жизни.

*****

Он замер, держа бутылку близко ко рту, но не отпивая. Я смотрела на Него, явно скрывающего многие постельные баталии, и притворяющегося скромником, как заворожённая. Да, и вправду, видно на мне чья-то любовная порча - ну нельзя любить так сильно, как я, и оставаться по полгода вдали от любимого, зная, что он покоится в объятиях другого. Ну ладно, хоть, не женщины, к мужчинам я ревновать не умею.
Я перевела тему:
-Почему Вы не пришли ни на свадьбу, ни сейчас со своим любимым? Уверяю Вас, я догадываюсь, кто это, и мне было бы приятно разделить с ним общество.
-Ремус не хочет появляться в Мэноре.
-Из-за магглов?
-Нет, из-за… ну, многих причин, но не из-за магглов. Он их побаивется, но любит.
-А если я устрою раут и напишу ему, профессору Люпину, отдельное приглашение? По этикету он должен либо объяснить причину отказа, причём не отговорку типа "У меня много дел", а настоящую, либо просто явиться в Мэнор.
-Тогда он явится. Но я не понимаю, милая Хоуп, для чего Вам в Вашем положении, - тут он замялся, - простите, поздравляю, ну, заниматься такими хлопотами, как раут?
-Мне смертельно скучно. Дома у нас постоянно были гости, музыка, вино, огневиски, коньяки, кальяны, сигары, балы, наконец. Я ещё в состоянии покружиться с Вами в туре вальса. Пока. Вот и тороплюсь. А откуда Вы узнали про моё… положение?
-Положение Ваше я почувствовал, а в остальном - Вы торопитесь, Хоуп, на Вас это не похоже.
-Я не могу не видеть вас долго, Северус. Эти полгода с магглами и Вашими, вполне обоснованными отказами, измучили меня, а тут ещё… это.
Он, наконец-то, допил бутылку и открыл ещё одну - только себе.
-Вам, Хоуп, милая моя, больше на сегодня нельзя.
Я состроила очаровательную (знаю, перед зеркалом тренировалась) обиженную гримаску и, взяв Его за рукав мантии, попросила:
-Ещё одну, последнюю. Пожалуйста, Севви.
Он вздрогнул, когда я назвала Его так. Справившись с дрожью, охватившей Его тело, спросил:
-Почему Севви?
-Мне так нравится, а Вам?
-Меня так называла мать и… ещё один человек. Обоих уже давно нет на свете. И вдруг Ваше "Севви". Вы верите в переселение душ?
-Я не знаю, простите, что это значит.
-А-а-а, - протянул Он, - тогда пусть будет "Севви" Но не проговоритесь Циссе, у неё будет тяжёлый припадок от ревности, - засмеялся Он.
Я впервые в жизни видела его не улыбающимся одними уголками губ, а смеющимся. Он был такой… беззащитный и прекрасный одновременно. Выточенные, словно из камня, черты стали мягче, Он повернулся ко мне, и на дне его зрачков-колодцев  я увидела золотой свет. Это было так странно, что я… испугалась и заплакала пьяными слезами. Передо мной тут же оказался большой носовой батистовый платок с вензелями "С.С.", и я приняла Его посильную помощь.
-Умоляю, прекратите сейчас же, а то на рауте не покажемся мы оба с Ремусом, и не мечтайте.
От такого смелого предложенного обмена я тут же высушила слёзы. Я знаю, если всплакнуть, то становится легче. Главное - не удариться в слёзы надолго. Ну уж это я умею. И глаза у меня не покраснели, я знаю - в зеркале видела, когда отрабатывала "лицо" леди Малфой.
-Пожалуйста, Севви, ещё одну, последнюю.
-Ну хорошо.

*****

А потом я делала глотки из его бутылок, пока Он затягивался сигаретой - Севви, словно, не замечал моей наглости, но, спустя несколько бутылок, вновь отобрал у меня ту, из которой я только что отпила. Хорошо, хоть, глоток большой получился. Я пила уже не столько ради веселящего душу и тело напитка, сколько из-за вкуса Его губ на горлышках. Прикоснуться, хотя бы так. Мне вдруг стало так легко, что я, не смущаясь, спросила его:
-Севви, прочитайте мне стихи. Вы, может быть, помните, насколько я бездарна в поэзии, но я очень люблю лирику.
-Я, лучше, спою Вам, милая наивная девочка Хоуп.
Что-то во мне превернулось от этих  Его слов. Он что, считает меня… наивной?
А пускай его. Так даже лучше - притвориться блаженной, вроде Нарси, ей же всё можно…
-Я буду счастлива услышать Ваше пение, - сказала я, специально, по этикету, слово в слово.
Он улыбнулся:
-Вы обиделись.
-Вовсе нет, прошу Вас, спойте.
Опять по этикету.
Но Он запел:

      Je ne prise point telz baisiers
Qui sont donnez par contenance,
Ou par maniere d`acointance;
Trop de gens en sont parConniers.

      On en peut avoir par milliers,
A bon marchie, grant habondance.
Je ne prise point telz baisiers
Qui sont donnez par contenance.

      Mais savez vous lesquels sont chiers?
Les privez, venans par plaisance;
Tous autres ne sont, sans doubtance,
Que pour festier estrangiers.
Je ne prise point telz baisiers!

Тишина наступила внезапно и безоговорочно - я не могла сказать ни слова. Я была, словно под кайфом, нет, лучше, это лучше, чем  с МакГонагалл, когда мы кончили одновременно, это лучше дуэли за честь Дамы, которой была я, это лучше, чем самобичевание перед Распятием, но вот, кажется, нашла, похоже - та же мука, то же торжество, та же экстатическая радость.
Язык был старым, таким старым французским, что я не понимала окончаний, да и значений некоторых слов вообще.
Но там шла речь о… поцелуях, которые не надо дарить напоказ, а только по любви и обоюдному согласию.
-Это было… не знаю, Севви, возможно вы не поймёте меня и Нарси, впрочем, лучше промолчу.
Одним словом, невыразимо. Простите за косноязычие, но это всё, что я могу сказать прямо сейчас, когда Ваш уникальный голос ещё звучит во мне. 
-Посмотрите на меня, Хоуп.
Я взглянула в его, теперь уже абсолютно чёрные, без золота, глаза. Словно бы сияющий поток золотого света, так напугавший меня, волшебницу, чародейку, каким-то неземным происхождением, ушёл вместе с прихотливой мелодией и прекрасными словами о любви. Так кому предназначался этот свет? Не мне. Кому-то ещё, но не Люпину. Мерлин, да сколько же душ он погубил! А глаза всё ещё пылают любовью к кому-то, мне неизвестному. Всё же, жаль, что не ко мне. Но я -Хоуп и надеюсь вновь увидеть такой же взгляд, посвящённый мне.
Он продолжил:
-Возможно, Вы, не всё правильно поняли в этом рондо. Вот мой стихотворный перевод на английский:

Я поцелуи не приму,
Что раздают по этикету
Или при встрече для привету-
Их дарят всем и никому.

Кто хочет, их накопит тьму.
От их обилья толку нету.
Я поцелуи не приму,
Что раздают по этикету.

Что ж мило сердцу моему?
Те, что даются по секрету.
Поверьте здравому совету:
Все остальные - ни к чему.
Я поцелуи не приму.

Это всего лишь прекрасный образец куртуазного стихотворения магглов эпохи Позднего Средневековья - пятнадцатый век. Вижу, как Вас, милая Хоуп, покоробило, что я предпочёл не детские волшебные дидактические стишки, а настоящую маггловскую поэзию, которая существовала и до сих пор процветает, правда в других рифмах и формах, по сей день.
И да здравствет маггловская поэзия! - воскликнул он, махнув кому-то там, наверху, рукой с полупустой бутылкой.

*****

0

4

Я была, мягко говоря, и оскорблена и восхищена тем, что это роскошное, как хорошо сохранившийся из-за наложенных в нужное время чар, гобелен со Львом и Единорогом, что висит у меня в спальне, рондо, "по кругу", как Он его назвал, было маггловским. Это было, несомненно, и смело, и откровенно со стороны Северуса, так раскрываться передо мною. Но мне было лестно. Значит, он доверяет мне, как другу. А научно доказано, что дружбы между мужчиной и женщиной быть не может. Я люблю Его страстно, у меня аж внизу живота всё свело, когда я чуточку дала волю воображению и представаила… поцелуй.
-А что означает, вернее, означал, этикет в жизни магглов?
-О, очень многое. Все нормы поведения в аристократических и буржуазных обществах. Буржуа, бюргеры, горожане - неродовитые, но полноправные члены городских коммун.
Опять непонятное слово. Не буду спрашивать - сойду за умную.
-А разве по этикету тех времён с дамами целовались?
-С позволения супруга, в его присутствии, после лобызания с ним, целовали в щёку и жену аристократа. Это сейчас все - и мы, и магглы в высших слоях или когда хотят понравиться даме, галантно целуют ей ручку. Вот Вы, Хоуп, не подали мне сегодня руки ни для поцелуя, чтобы произвести на Вас впечатление, ни для простого пожатия, скрепляющего наши, надеюсь, дружеские, узы.
Дружеские. Знал бы Он… сколько значит для меня его предложение поцеловать мне руку… Да, я дала промашку. Как говорят в Школе и как теперь меня отучает говорить Нарси, я лоханулась. Странно - ещё пол-года назад я бы так и сказала, а теперь выражаюсь, как леди. Ну, или почти.
-Сотворите для меня сигарету, Севви.
-Прошу. О, нет, отдайте, отдайте, Вам нельзя, Хоуп, Вы и так дали встряску плоду огромным количеством алкоголя, да ещё собираетесь курить, ну же, не затягивайтесь, дьявол Вас побери!
Услышав про Дьявола, я испугалась. Может, я делаю что-то богохульное?
-А в Библии, ну, понимаете, дальше, где-нибудь написано, что курить нельзя?
-Нет, конечно, какое же Вы дитя, в сущности, Хоуп. Курите, Бог с Вами и Вашим младенцем. Он от Драко?
-Разумеется, к сожалению.
-А у Вас был на примете другой достойный продолжатель рода Малфоев? Например, кто-нибудь из его магглов?
Зря Вы морщитесь - если бы я был женщиной, я  бы нарочно осквернил сам себя связью с магглом, только, чтобы отомстить Драко.
-Совершенно ясно, что у Вас другой, более сильный и жестокий характер. Нарси учит меня смирению, покаянию и посту.
-И Вы поститесь?
-Да.
-Беременным женщинам поститься запрещает сам Господь. Это написано в Библии, я честью ручаюсь Вам в этом.

*****

Странная боль внизу живота не проходит. Мне отчаянно, хоть и стыдно перед Ним, хочется в туалет.
-Простите, мой живот скоро лопнет от того количества жидко…
-Не объясняйтесь, это естественно. Я подожду Вас здесь, Хоуп.
Я спешно ретируюсь в направлении ближайшей спальни. О, да это же моя. Тем лучше…
Ме-е-ерлин! Боль внутри разрывает на части, кажется, что-то там отчаянно бьётся, борется с моим телом, не хочет выйти… я тужусь.
Ма-а-ама-а-а-а!
Ой! Что это? Я рассматриваю маленький кровавый комочек в кровавой же воде. Но этот сгусток.Что это?! Не может быть! Это плод… Меня начинает тошнить, я помню, что в ушах зашумело, а перед глазами мельтешат чёрные мошки, темнота, "Я разобью голову", - последняя мысль…
Я лежу не на полу, а на чём-то крайне неудобном и жёстком. Пытаюсь сесть, но мне больно, там, внизу. Поворачиваю голову и… я в ужасе - в моей ванной комнате Севви, я полулежу головой и плечами на его колене, в его глазах - боль, отражение моей и ещё что-то своё.
-Мне нет прощения, Хоуп, я никогда не убивал дитя в чреве матери, никогда, слышите?!
"Мне отмщение и Аз воздам". Вот и мщение, это не Ваша вина, милая, простите, я уже не имею права называть Вас так, леди Малфой, это я с безудержной неконтролируемой пьянкой.
Мы, то есть, я отравил Ваш плод. Сообщите об этом мужу - он вызовет меня в Уизенгамот за непредумышленное убийство, и я скажу:"Виновен".
Боги, Мерлин, что он несёт. Это же счастье - я свободна от этого выблядка Малфоев, по крайней мере, на долгий срок, пока муж не перестанет вести такую жизнь и не пройдёт обряд Очищения.
-Не вините себя, милый, добрый Севви. Если бы я желала лучшего подарка, чем этот… Просто остановите мне кровь и дайте Обезболивающее. Положите меня, на время, на кровать, эльфы всё заменят.

*****

Я забываю о боли - ведь Он несёт меня на руках, бережно, как Моргану, и укладывает на кровать, подкладывая под голову подушку.
Но боль возвращается, как только Он отпускает меня. Это и есть стихийная магия? Я ни разу не ощущала её в действии.
-Вы  же - стихийный маг… -выдыхаю я с трудом.
-Да, к Вашему счастью, и могу вылечить Вас от этого недуга - маточного кровотечения, иначе Вы бы умерли. Ведь в Мунго Вас в таком состоянии не переправишь…
А теперь, Хоуп, всё зависит от Вашего стремления выжить. Вы должны забыть, что я - мужчина, перед Вами - колдомедик по проблемам женщин.
-Но это же не значит, что Вы будете меня... осматривать?!
-Именно осматривать. И лечить.
-Но, Севви… я не могу.
-Иначе. Вы. Умрёте. Вы хотите жить, мисс Уорси? Хотите слушать моё пение? Хотите держать меня ладонью в ладони? Хотите, наконец, пить со мной шампанское из горлышка?
Хотите, чтобы я научил Вас пить вина Малфоев?
-Да, только… я закрою глаза.
-Это Ваше право и ещё, Хоуп, надейтесь, что у меня всё получится.
Да, он задрал мне юбку и снял полуспущенное окровавленное бельё. Раздвинул мне ноги и… поток чего-то, чему нет названия в лексиконе леди Малфой, подул прямо в меня, туда, в глубину. Я от страха зажмурилась ещё сильнее.
-Больно, Хоуп?
-Нет, просто никогда не чувствовала… такого.
-И, даст Мерлин, или маггловский Бог, никогда больше не почувствуете. Вы сможете иметь детей. Вам повезло. Иначе Драко развёлся бы с Вами, не задумы…
-И разведусь! Как с "нагой женщиной". И Вызов от Уорси приму и убью его на хуй!
-Драко, муж мой, опомнитесь, Вы пьяны.
-Идите проспитесь, лорд Малфой! Я лично прослежу, чтобы Вы до приёма Антипохмельного зелья не подходили бы к жене!
Ничего себе он кричит на Малфоя… Неужели и на эту дрянь нашлась управа?
-Да пошёл ты, Снейп. Ты мне не отец, и я могу приказать любому из своих домашних эльфов выкинуть тебя за антиаппапа… в общем, не ты тут Хозяин. Пшёл вон! А с этой блядью я щас разберусь…
Боги, Иисусе сладчайший, я готова всю неделю просидеть взаперти, на хлебе и воде, наказывая плоть плёткой, с боем отнятой у Нарси - мне нужнее, только бы не "нагая женщина", только бы… он, что, раздевается при Нём?
-Драко, ты ополоумел, как твоя мать. Ты что, при мне раздеваешься?
-Да, я выебу эту грёбаную  мразь, эту суку, у тебя на глазах, а потом можешь делать со мной всё, что хочешь - ты ж блядь, мне, как-никак "отец". "Папочка", позволь мне к жёнушке, а то у меня невъебенный сто…
-Expelliarmus! Petrificus totalus!
И всё без волшебной палочки, простыми взмахами рук - я  снова видела стихийную магию, на этот раз  в действии!
Так, позвать эльфов, а кровь-то всё идёт.
-Профессор, профессор, у меня кровь.
-Леди Малфой, ток Ваших кровей прекратится после чистки матки, которую я проделал. Вам, к моему сожалению, придётся подождать минут двадцать-тридцать.
-Дайте же мне Кроветворного зелья.
-Я уже дал Вам его, когда Вы были в обмороке, и в достаточном количестве. Вам незачем бояться за свою жизнь, леди.
Леди Малфой, прикажите убрать Вашего супруга в его спальню или в одну из тех, что он занимает. Я смогу дать ему Снотворное зелье и снять свои заклинания.
О, Драко, ты и так уже спишь. Ну и набрался же ты, - Он наклоняется к моему мужу и втягивает носом воздух, - дешёвым скотчем. Ты, видно, не заслужил сегодня ничего более ценного. Жаль.

*****

Я приказала домовикам убрать мужа из спальни в его излюбленную, что и было в миг проделано. Я не знаю и не хочу знать, где это и на каком этаже.
-Севви, дай мне покурить сигару.
-Вот, держите, Хоуп, а вот пепельница - Он протянул мне диковинной формы раковину с нежным розоватым нутром, покрытым перламутром.
Как эротично…
-Ой, какая прелесть! Это мне?
-Вы же сейчас курите. А теперь подумайте хорошенько своей красивой головкой, в какой ситуации оказался я - я не могу покинуть Вас, беззащитную, пока не проспится Ваш супруг и не выяснится, в каком он настроении.
Я хочу поговорить с ним, но та ситуация, в которой он нас застал, внушает мне всё большую уверенность в том, что мне придётся рассказать ему о выкидыше, минуя наше предварившее его времяпрепровождение. Он ведь очень ревнив, наш Драко, а я не хотел бы делать из Вас "нагую женщину". Это несправедливо, ибо ничего постыдного, могущего очернить честь дома Малфоев, мы не совершали. Придётся сказать, что Вы вызвали меня, как его крёстного и шафера, когда у Вас, словно бы сам по себе, случился выкидыш, а Вы были в состоянии думать и не решили звать колдомедиков из боязни попасть в светскую хронику "Daily Prophet" и в жёлтые газетёнки. Поэтому весма мудро выбрали, даже в кризисном состоянии, "семейного" человека, связанного с целительством. Потом можно вернуться к тому, что я действительно сделал Вам небольшую операцию, то есть целительское вторжение, в целях спасения Вашей жизни. Так мы обелим Вас полностью в глазах ревнивца. Если он посчитает, что я вторгся, извините за каламбур, в чужие угодья, пускай имеет дело со мной, считая, что это я бросил тень на честь рода.
В будущем советую Вам, прежде, чем вызывать мужчин в Мэнор, быть абсолютно уверенной в том, что Ваш супруг далече и не вернётся так внезапно, как сегодня. А так как предсказать нрав и поведение Драко, как я вижу, невозможно, старайтесь сами апппарировать к интересующим Вас субъектам. Простите, но меня из Вашего списка Вы должны отныне исключить.
…Он совсем запутал меня высокопарными, длинными, как змеи, предложениями. Я поняла только, что Он не хочет больше меня видеть. Это ужасно.
-Вы, Севви, считаете, что я прислушаюсь к вашим мудрёным советам для того, чтобы больше не… - я не смогла договорить." Я поцелуи не приму, что раздают по этикету…" Так вот чего Он хотел - моего "тайного" поцелуя?
-Севви, мне нужно сказать Вам, приблизьтесь ко мне, прошу.
Он пододвинулся, ещё раз оглядел меня снизу, произнёс Очищающее заклинание и одёрнул платье. Наклонился, низко-низко, над моей рукой и поцеловал её. Я поняла, что это мой провал. Но я не могу не видеть Его, я буду, буду, буду вести роскошную жизнь в Мэноре, наплевав на сумасшедшую Нарси с её смирением, покаянием и постом, с её плёткой, наконец! Пусть её. Я буду звать Его на каждый раут, приём чиновников из Министерства, балы, которых я закачу немало только для того, чтобы чаще видеться с Ним и, пускай, его любовником, Люпином. Я, в конце концов, хочу увидеть их вместе, как пару.

*****

-А на официальные мероприятия в Малфой-Мэноре Вы будете появляться? Я имею в виду светскую жизнь со всем её блеском и унынием. Но нам же не будет скучно, как и прежде, пить шампанское из горлышка, мне - научиться пить коньяк, как Вы это подразумевали, когда ради "ладони в ладонь" призывали меня жить, пусть надеждой, пусть… Я - Хоуп и надеюсь. Не дайте надежде умереть, прошу Вас, Севви. Иначе зачем Вы возвращали меня к этой унылой, постной жизни? Зачем навеивали воспоминания и внушали надежды, от которых хочется жить? Ведь Вы - не из породы лжецов, хотя и этим свойством Вы умели когда-то пользоваться на благо чистокровных магов?
-Я - лжец и лицемер, мисс Уорси, так сказать, по бывшей "профессии", но не в реальной жизни. Ненавижу ложь, и всё равно завтра придётся лгать своему крестнику, чтобы уберечь Вас - ложь во спасение. Я буду появляться на Ваших званых вечерах и тому подобных мероприятиях, иногда с Ремусом, иногда - один. Но, не хочу быть заранее лживым - Вы нравитесь мне именно, как мисс Уорси, а не леди Малфой, но… я не люблю Вас. Простите.
-Я для Вас просто невыросшая ещё студентка, а не как зрелая заму…
Он захохотал:
-Зрелая! В восемнадцать лет против моих сорока трёх! Да Вы, мисс Уорси, милая Хоуп, нравитесь мне, как ещё не окрепшее дитя, своей волей и надеждой пробирающая ad astra per aspera.
Мне и неудобно, что Он смеётся надо мной, но, вдруг, после всего пережитого за последние сутки, я не выдерживаю и тоже начинаю хохотать. Вместе с Ним. И это нас сближает. Словно мы двое - единое целое, одни во Вселенной, где нет ни Малфоя, ни Люпина. Я ещё заставлю Его полюбить меня. Я смогу. Я - Хоуп и надеюсь.
Внезапно я чувствую жуткую головную боль и, одновременно, тяжесть и ломоту во всём теле. О, это похмелье
-Севви, дайте мне Антипохмельного зелья, пожалуйста.
-Я не нашёл его в Вашей аптечке.
Как, я уже выпила всё, когда у меня был запой после осознания беременности? Да, я тогда пила много - огневиски, препротивнейшее вино из Подвалов, даже коньяк, хотя я его и не люблю, пила залпами. Тогда, может, выкидыш - следствие не сегодняшнего опьянения шампанским и Северусом?
-Что же мне делать - я жестоко страдаю. Мне кажется, после той боли, которую я пережила сегодня, с меня достаточно?
-Я сейчас аппарирую в Лондон, у меня там дом, в котором всегда, - Он подчеркнул это слово, - есть Антипохмельное зелье просто потому, что там моя лаборатория. Вам придётся подождать минут десять. Вы согласны, Хоуп?
-Да.
А что мне ещё сказать? Что я боюсь остаться хоть на несколько минут без Него в одном  доме с пьяным мужем? По-детски. А он и так считает меня несмыслёнышем, студенткой… Промолчу и подожду. Ничего не случится.
Я не заметила, как Он покинул комнату, наложив на дверь мощные Запирающие чары. Я их почувствовала. Я хорошо ощущаю чары. У профессора Флитвика я была лучшей студенткой среди всех Домов Хогвартса.
Я не заметила, как провалилась в болезненное забытье.

*****

Он вернулся, и с порога, увидев моё состояние, когда я дёрнулась присесть при Его появлении, крикнул:
-Лежать!
Я легла, смутившись своему порыву.
-У Вас опять может начаться кровотечение, и тогда мне нужно будет практически отправиться в Посмертие, чтобы исцелить Вас, милая Хоуп.
Ну вот, я снова восстановилась в статусе. А здорово я так подумала. Красиво и достойно леди, а не студентки, которая подумала бы: "Заебись!" и была бы права - я снова "милая Хоуп".
Я выпила Антипохмельное зелье, и мне полегчало. Правильнее сказать, стало легче. Так положено думать леди.
Я вновь решилась:
-Севви, я хочу подарить Вам "поцелуй не по этикету" - за всё, что Вы сделали для меня за эти сутки, а потом я раскрою страшную тайну. Вы заинтригованы?
-Милая Хоуп, уж если Вам так этого хочется, - Он наклонился надо мной, губы, наверное, такие страстные и упоительные, были сжаты в строгую линию,
Я прижалась к нему ртом, словно не умея целоваться. Он быстро чмокнул меня и снова сидит, как ни в чём не бывало, уже в изножье кровати.
-Вы довольны, Хоуп?
-А Вам понравилось?
-Это - моветон - отвечать вопросом на вопрос, будем считать, нам обоим понравилось.
Да он издевается над несчастной женщиной! Да как он смеет говорить, что этот невиннейший поцелуй мог, хоть в малейшей степени, дать мне разрядку! А я так нуждаюсь в ней.
-Так что у Вас за страшная тайна, мисс Уорси?
Я рассказала ему, почему в аптечке не оказалось Антипохмельного зелья.
-Так Вы много пили и отравили плод. Вы не хотели дитя?
-Конечно, нет, то есть, не от Малфоя.
-Вы играете с огнём. Если у Вас в мыслях есть переспать с магглом из его "ассортимента", здесь, право, может помочь классический избирательный Оbliviate.
Ну что ж, Вашим признанием Вы почти что сняли камень с моей души. Я больше не чувствую себя единственным убийцей нежеланного ребёнка, хотя Вам, милая Хоуп, очень пошло бы быть Мадонной.
Мадонна - это по-итальянски старинное обоащение к женщине, как мадам, я знаю. Но при чём здесь ребёнок? Не буду спрашивать, из принципа.
-Я не пересплю с магглом никогда.
-Не зарекайтсь, мисс Уорси.
-Я имела в виду адюльтер с высокородным магом, желательно, имеющим наследственный титул.
Я снова призналась Ему. Красиво. Во всём.

*****

-Схожу к Циссе, она уже наверняка бдит и молится. Ну так я отвлеку её ненадолго.
И это всё? Он - железный. Я же не противна Ему, Он сам дал мне знать.
-Не ходите, она озабочена теперь Вами, Вы забыли, Севви?
-Нам лучше прекратить это её новое "увлечение" сразу, чтобы не вышло конфуза при гостях, которых Вы собираетесь теперь часто зазывать в Мэнор. Кстати, как Вы думаете, каково будет мнение лорда Малфоя по этому поводу? Впрочем, я переговорю с ним и об этом.
-Я не знаю, как благодарить Вас, Севви. У меня просто нет слов.
-Иногда молчание значит больше, чем само красноречие. Так я пойду к Циссе, а Вы прикажите эльфам привести Вас в порядок так, чтобы Вы совершали при этом, как можно меньше движений, и, ни в коем случае, не садитесь.
-Вы ещё заглянете?
-После разговора с Драко, милая Хоуп.
Всё действительно вышло тип-топ, и с Драко, и со светской жизнью. Я теперь сама себе госпожа.

*****

…Я пригласила Его с любовником на благотворительный бал по случаю помощи детям из обедневших чистокровных семейств. Приглашённых - море, и мне не трудно будет раствориться в нём с теми, кто меня действительно интересует. Я в голубом платье, сшитом специально для этого бала. Оно делает меня совсем юной и невинной. А ещё прекрасно подходит моим распущенным, завитым лишь у лба коротким волосам, создающим вокруг головы подобие нимба, а в остальном, длинным, распущенным по плечам, как на свадьбе. И, разумеется, цвет атласа оттеняет мои глаза столь безукоризненно, что Он обязательно влюбится в меня… такую  прекрасную, словно сошедшую с гобелена "Дева с Единорогом", один из моих любимых, здесь, в Мэноре. Я даже заказала точно такое же средневековое платье с поясом под грудью, очень широкой юбкой и корсажем со шнуровкой, под который, в декольте, вшита белая с золотом парчовая вставка, полностью закрывающая грудь. Я знаю, конечно, что надо было делать не вставку, а одевать два платья - белое на тело и голубое сверху, но не решилась. Слишком экстравагантно.
Посмотрим, как Он отреагирет на мою, так милую Его сердцу, средневековую одежду. О, вот и  Он… они.
Блин, прекрасная пара - не придерёшься. Люпин выглядит значительно интереснее в паре с Ним. Они даже не держатся за руки! Люпин в красивой золотисто-коричневой, под цвет глаз, мантии церемониального покроя, с волосами, почти отросшими до шеи, и Он - в тёмно-синем шёлковом плаще! Да, не в мантии! К чему бы это?
Я подхожу, отвязавшись от брюхатой миссис Арес Нотт, к ним.
Обмениваюсь стандартными приветствиями. Они оба спокойны, но, как-то, на мой взгляд, чересчур. Не на похороны же они пришли, а на бал.
-Чего Вы изволили бы выпить, профессор Люпин, сэр?
-Можно просто Ремус, Вы - уже не студентка, леди Малфой.
-Да хватит церемониться, это же моя милая Хоуп, - заявляет с некоторым воодушевлением Он.
-Но мы ещё не так близки с леди Малфой, чтобы я обращался к даме по имени, в отличие от тебя, Север.
Вот он как его зовёт. Моё обращение мягче, женственнее, что ли.
-Так вот, возвращаясь к вопросу о напитках, что Вы предпочтёте сейчас, Ремус?
-Конечно, шампанское! Я, то есть, мы с Северусом, пришли хорошенько повеселиться.
Отжигать будут. Ну-ну, посмотрим.
Я призвала эльфа и приказала принести и поставить на фуршетный стол ведёрко с шампанским, да самое большое ведёрко и больше льда.
На улице, несмотря на вечер, душно. Все окна и двери Мэнора распахнуты. Верно, быть грозе.
-Вы любите грозу, Северус? А Вы, Ремус?
-Я страстно люблю грозу, больше, чем коньяк. Под неё получается великолепная магия стихов, - сказал Северус.
-А я не очень потому, что эта магия бывает… несколько неприятной.
-Да брось, Рем, разве тебе не понравилось моё последнее творение? То самое, от которого ты упал в обморок.
И так далее. Я стояла перед ними, как последняя нищенка, вымаливающая крохи внимания, а они отрывалсь вовсю, будучи среди этой толпы вдвоём.
Я поняла, что они так и будут упиваться обществом друг друга, если срочно не принять меры и сказала:
-Господа, давайте же пить шампанское, лёд тает.

*****

Нам удалось без помех выпить по три бокала, то есть каждый опустошил по бутылке. В крови заиграли веселящие пузырьки, но ко мне подошла Изабель де Виньон, прибывшая с Континента на мой бал. Я вынуждена была оставить мужчин и обменяться любезностями с этой иностранкой, кажется, из Швейцарии, которая доводилась мне очень дальней родственницей по материнской линии.
Это была весьма куртуазная беседа - я полностью выложилась в запасах красноречия, причём по-французски. Самым неприятным был троекратный поцелуй в щёки, который принят у французов, где бы они ни проживали. Но этого странного политеса мне не удалось избежать. Краем глаза я уловила Его ухмылку и довольное фырканье.
Как же глупо я попалась - на глазах у Него целоваться с женщиной! Разумеется, он знал французские обычаи, и, всё равно, Ему смешно… Обидно.
К Изабель подошла моя мать, Цезарина, урождённая Нотт, поговорила с ней и отвела меня под локоть в сторонку, к портьере.
-Хоуп, девочка, твой Малфой - двоежёнец.
Я только вытаращила глаза.
-У него есть жена-маггла?
-Нет, в его гареме первая жена - Пенелопа, урождённая Паркинсон.
-Но он же развёлся с ней. Я точно знаю, maman, не беспокойтесь.
-Он развёлся только на бумаге, но не разделил имущество. Ты же понимаешь, что в этом случае он, де-факто, всё ещё женат на Пенелопе.
-Но почему он не разделил это Мордредово имущество?! - взвилась я.
-Пенелопа потребовала слишком много - винные погреба Малфоев. А сами вы живёте, ни в чём себе не отказывая, именно за счёт продажи Малфоевских вин в дорогие маггловские рестораны по всей Европе. Даже в Америке знают эти вина. И повсюду ценят их баснословно дорого.
Если Пенелопа добьётся своего, вы останетесь ни с чем.
Мне стало по-настоящему страшно, но… я  вспомнила о Нём и решила проконсультироваться у такого знающего всё и вся человека.
-Не бойся так, ma fille - у Малфоев отличные адвокаты. Они обведут Пенелопу вокруг пальца, так же, как и с разводом. Она была против, но её вынудили подписать соответствующие бумаги.
-Спасибо за счастливое известие, мамочка, и как Вы прикажете мне вести себя с мужем?!
-Не давай ему спать с собой…
-Это уже пройденный этап. Он имеет половые связи с магглами, так что эта скотина меня и пальцем не трогает.
-У тебя есть любовник?
-Пока нет, но, надеюсь, скоро появится.
-Ты надеешься привлечь внимание вон того черноволосого волшебника  в синем плаще? Бесполезно - он увлечён своим кавалером. Хотя, признаться, вкус у тебя хороший. В юности Северус Снейп был некрасив, а сейчас… вполне хорош. Может, тебе и удастся осуществить свой план - недаром он не в мантии.
-А что это значит, матушка?
-Это означает, что он сегодня намеревается объявить предполагаемый важный поступок, таков старинный обычай: предупреждать присутствующих, чтобы они не мешали бы такому магу, пока он не огласит Решение. Но, думается мне, Хоуп, оно не коснётся тебя. Так что найди себе цель попроще - того же Ареса Нотта, моего племянника. Его жена беременна, выглядит ужасно. К тому же, он её не любит, он сам мне говорил, что женится вторично только для продолжения рода Ноттов.
-А кто была его первая жена и почему он развёлся ?
-Его первая и до сих пор единственая любовь, ещё со Школы, была той знаменитой подругой Героя, Гермионой Грейнджер, грязнокровкой, позором рода Ноттов. К счастью, она умерла, не оставив потомства.

*****

0

5

Я нашла глазами в толпе Ареса Нотта - он стоял в пол-оборота ко мне. Почти красив - брюнет с голубыми яркими глазами и привлекательным, чувственным ртом. Нос коротковат, но это его не портит. Полноват - ещё бы, вокруг море шоколада. Высок, но не слишком. В общем, я думаю, что после полугода воздержания мне подошёл бы любой мужчина…
-И не забудь, Хоуп, выбирай не только достижимую цель, но и способную постоять за себя в магической дуэли.
-Да знаю я, что этот мерзавец Малфой - ревнивец и трус. Вспомните, маменька, что он учудил на следующий после свадьбы день… Это же позор рода!
-Снейп - очень умелый дуэлянт, а вот каков Арес, не знаю. Вряд ли кто-то вызывал его на дуэль.
-Матушка, но я люблю Севви, что же мне делать?
-Для начала выслушай его Решение, а потом думай сама. По-моему, лучше и податливее Арес, ну, хотя бы для разрядки, а то ты всё одна да одна.
-Матушка, я на минутку к Севви, а потом ты увидишь, если останешься на игру в фанты, как мы с Аресом уединимся.
Хорошо бы ты рассказала мне потом, какое лицо при этом будет у Снейпа.
-В таком случае я останусь на твои фанты, ma fille.
-Северус, Ремус, о, господа, простите, что помешала.
Они разорвали поцелуй, за которым я так спешила их застукать и успела. О, Ремус-то стеснительный, побагровел, как застигнутый за дрочкой на уроке мальчишка. Тьфу, что-то у меня снова язык испортился, а ведь всего полмесяца без Нарси. А Севви, как ни в чём не бывало:
-Да, милая Хоуп?
А что мне ему сказать-то, ну, ладно, была не была:
-Господа, я хотела бы, чтобы Вы выпили нашего знаменитого вина из Подвалов.
-О, да, мы с Ремом, Рем, ты меня слышишь? Так вот, мы давно наслышаны о Ваших винах, но не могли их поробовать нигде, кроме одного Лондонского фешенебельного, но маггловского, ресторана. Мы специально заглядывали туда, чтобы выпить хорошенько Малфоевских вин, от которых не бывает похмелья.
Я вызвала эльфа:
-Принеси мне и господам вино…
-"Песнь Песней", - внезвапно подал голос Ремус, доселе приходивший в себя.
-Вино "Песнь Песней", по три бутылки нам троим, быстро!
Эльф за считанные минуты нашёл в невъеб… необъятных Подвалах нужное и, обтерев где-то захваченной влажной чистой тряпочкой, поставил на фуршетный стол. В это время я объявила, применив Sonorus, разумеется:
-Бал начинается! Музыканты, играйте! - как того требует этикет в отношении Хозяйки дома.
-Рем, ты хочешь танцевать?
-Н-н-е-ет, Север, что ты.
-А на Святочном балу мы…
-Вы танцевали на Святочном балу? Ах, какое несчастье, что родители забрали меня на два дня раньше Рождественских каникул, чтобы помолвить с лордом Малфоем. Он, почему-то, торопился.огласить помолвку до Рождества.
А какой танец Вы выбрали, если это не тайна? Вальс? Нет?
-Менуэт, первый танец на Святочном балу. Его обычно исполняют немногие студенты и даже преподаватели, - мило, но, как-то хищновато, улыбнувшись, ответил Севви.
Не ожидала от Него такого выражения лица. Мне стало неприятно, но я сказала:
-Если я закажу музыкантам менуэт, Вы, Северус, и Вы, Ремус, станцуете?
-Нет, здесь мы не в Школе. Школа - это почти, как дом, а здесь, в Малфой-Мэноре, где… - не договорил Ремус.
-Здесь я танцую только с дамами, - гордо поведя головой, сказал Северус.
-Я умею танцевать менуэт, Северус, если помните. Не согла…
-Это моя обязанность - приглашать даму на танец, и если Вы, Хоуп, хотите видеть меня рядом с собой в этом танце, я сочту за честь пригласить Вас, тем более, что Ваш сегодняшний наряд ярко свидетельствует о романтической тяге к куртуазной культуре Средневековья, которую разделяю и я, как Вы слышали.
Ну, наконец-то, заценил платье, и то хвала Мерлину!
"Как Вы слышали" - Он подчеркнул эти слова так, что Ремус с чувством непонимания уставился на Снейпа.
Тем временем мой Севви продолжал:
-Очевидно, за образец платья Вы, милая Хоуп, выбрали "Деву с Единорогом" с гобелена в бывшей спальне Циссы. Да не смотрите Вы так ревниво. Да, у меня был повод оказаться в её спальне, но далёкий от того, о чём Вы подумали. "Деве" нужно быть скромнее в мыслях.
Вернёмся к Вашему платью: это - он неслабо ткнул меня в грудину, - несомненно просто декоративная вставка, а зря. Было бы намного эффектнее, скажем, в том же менуэте, высоко приподнять подол верхнего платья, чтобы под ним обнаружилось, нет, не парчовое, а простое тканое с узорами второе платье, которое и должно было бы скрывать декольте верхнего.
Вы побоялись?
-Да, я смутилась, ведь это - мой первый бал в роли леди Малфой, и я побоялась, что меня сочтут чудаковатой и будут впредь обходить стороной.
-Вы очаровательны в своей непоследовательности, милая Хоуп! Надев только одно такое платье кроя пятнадцатого века, Вы уже зарекомендовали себя особой "себе на уме", а вовсе не чудаковатой, и второе платье только подчеркнуло бы это в глазах общества.

******

-Но, простите, Хоуп, за болтовню - как Вы понимаете, мы здесь не только тесно общались с Ремусом, - тот поспешно отвернулся, - но и пили шампанское! - закончил он радостно. Кроме того, я встретил у Вас мистера Ареса Нотта, человека, с которым я давно хотел поговорить приватно.
Но пока я не попробую эту чарующую  "Песнь Песней", Вы же знаете, в честь чего названо вино, мисс Уорси? Нет? Ах, Вы бросили это чтение… Жаль.
Так вот, это одна из интереснейших и, к сожалению, коротких, книг Библии.
Он разлил вино по хрустальным, стройным, как я, и хрупким, вот уж это не про меня, фужерам, и мы испробовали по глотку, оценивая букет.
Вино было, к счастью, сладким, но потом появлялась терпкость, а под конец, оно начинало вязать рот. Я тут же выпила, не дожидаясь продолжения.
Оба мужчины всё ещё перекатывали вино во ртах и, вдруг, блаженно улыбнулись и проглотили одновременно.Что-то невероятно мощное по плотности сексуальной  и духовной связи пролетело меж ними, задев краешком меня. Я испуганно отшатнулась.
-Не бойтесь, леди Малфой, это тинктура, она безвредна для Вас, - обратился ко мне с лёгким наклоном головы Ремус.
-Не стоило и обсуждать, Рем, - строго заметил любовнику Севви.
-А Вы нетерпеливы, Хоуп. Я знаю, Вы проглотили вино на самой трудной ноте, вяжущей, но стоило пройти ещё кислинку и горечь, чтобы понять смысл этого вина, нет, произведения искусства.
-Надо пить его горьким? - недоумённо спросила я.
-Именно, - ответил Севви, - тогда, попав в желудок, оно становится сладким. Как разделённая любовь.
Если хотите, я в нескольких словах передам Вам и тебе, Ремус, смысл Библейской книги.
Мы кивнули.
Она о любви еврейского великого мага и царя, обладавшего неслыханной мудростью и сладострастием, имевшем гарем из тясячи женщин - жён и наложниц, к простой пастушке, как говорят предания, её звали Суламифь. Всю книгу они, Соломон и Суламифь, восхваляют прелести друг друга в весьма откровенной форме, там есть и про груди, и про сосцы, и про лоно, и про ноги-руки, в общем, это гимн любви и красоте человеческого тела. Первый раз читаешь - оторопь берёт от откровенности слов этого гимна. Не берусь цитировать при даме, это может смутить Вас, мисс Уорси.
Меня? Смутить описанием частей тела? Да что там за описания, которыми меня можно смутить? Обязательно отберу на пол-дня у Нарси Книгу и прочитаю, что там за древняя порнография.
-Да, и о вине: мисс Уорси, можете не мучаться пить его горьким, просто пейте его сладким, сразу. Вот как я сейчас.
Точным движением Мастера Зелий, он налил фужер до краёв и, не расплескав ни капли, выпил всё одним глотком. Искоса я взглянула на Его любовника - тот довольно неуклюже переминался с ноги на ногу, хоть и почти незаметно, и сложил руки на животе. Я поняла: у него - стояк! От того лишь, как он увидел заходивший кадык Севви. У меня и самой возникло жжение внизу живота. Ну вот что Он сделал такого? Рассказал намёками о какой-то протухшей порнухе и выпил вина, а при этом завёл двух человек - мужчину и женщину. Не понимаю, но вокруг этой пары мужчин витает нечто большее, чем, даже, любовь - какие-то чары, распознать которые я не в силах, и потому злюсь.
Рядом с мощью этих чар я кажусь себе ещё девственницей, не знающей о сексе вообще ничего, и это с моим-то прошлым. Может, это вынужденное воздержание так действует на эту, как бишь её, псикиху. Кажется, не так, но не могу вспомнить. Это - как раз, то что повреждено в голове у Нарси.

******

О, Нарси, только бы она не заявилась. Опять устроит показную мастурбацию, это она любит, а потом ползает на коленях перед Распятием и молится униженно, а иногда дело даже при мне доходило и до плётки с когтями грифона. Где она взяла-то её? Я рассматривала - вещи не больше двадцати-тридцати лет. Может, это Пожиратели Смерти ей развлекались? У меня от ужаса озноб и мурашки… Зверство какое. Хоть и магглов, но всё равно жалко - боль-то они чувствуют. Да ведь и не одних магглов-то… Всё, надо выпить и расслабиться.
Забыть о плётке.
-Господа, что же мы не пьём?
-Не удивляйся, Рем, леди Малфой может составить тебе изрядную конкуренцию по количеству выпитого.
-Да ну? - оживился Люпин, - А не согласится ли прекрасная дама Малфой выпить со старым пьяницей Ремусом Люпином на спор? Вот этого вина? И кто победит, то есть будет хорошо держаться на ногах, пойдёт танцевать менуэт с Северусом Снейпом.
-Я присоединяюсь к идее, но, Ремус, Хоуп всё же дама, так что ты не переусердствуй. Это вино - не игрушка, не шампанское, которое за считанные минуты…
Впрочем, я, для остроты спора утверждаю, что сегодня не буду танцевать ни одного танца, кроме единственного, попрошу запомнить, менуэта. Кому он достанется - решать вашей стойкости, леди и тебе, джентльмен, - Севви, дурачась, хлопнул любовника по плечу.
-Я тоже согласна на Ваши условия, господа, но Северус пьёт с нами до тех пор, пока только не почувствует, что ещё немного, и он не сумеет твёрдо устоять на ногах, чтобы станцевать столь сложный танец.
-Не принимаю, - сказал развесёлый Ремус, - вина не хватит, а разорять Ваши Подвалы подчистую - значит лишить Вас средств к существованию.
Я только кивнула. Северус широко улыбнулся и сказал:
-А я буду старое доброе "Огденское".
В голове моей шумело: "Вы лишитесь средств к существованию"…"Пенелопа хочет получить слишком многое - винные Подвалы" …"Единственный источник существования", слова Люпина, maman. Да ещё это грёбаное двоежёнство, подумать только, за кого меня просватали родители!
Мы пьём по первому, вернее сказать, первому на спор, фужеру, и я прошу Севви наколдовать мне сигару, но Люпин честно предупреждает, что от такого сочетания меня развезёт больше, чем его, некурящего. Я сокрушённо вздыхаю, и мы продолжаем пить.

******

Я смотрю в глаза Ремуса, когда мы опрокидываем фужер за фужером. Разливает мой милый Севви, посматривая на меня, иногда, явно оценивающим взглядом. Когда он разливает нам вина, а себе - стакан, изящный и небольшой, конечно, но всё же стакан, огневиски, мы с Люпином делаем залп, а он, отпивая крупными глотками, изводит " Огденское ". Да мне не жаль ни вина, ни огневиски, просто мы в конце этого стипл-чеза сядем прямо на пол и уснём одной тёплой компанией, как бывало в Школе, когда парням моего выпуска уже с пятого курса удавалось пронести сначалу одну-две бутылки, потом ящики огневиски из "Башки Борова" , а было оно там, надо сказать, дерьмовым. Ну вот, опять, словечки беспардонные лезут вместо заученных благовоспитанных, холодных, как лёд, фраз Нарси. Неужели она, такая страстная по натуре, могла скрывать свою сущность долгие, долгие годы под маской холодности и безразличия. Как-то, когда мы ещё, не так давно, были неразлучны, она призналась мне, что ни разу в жизни не испытала оргазма под мужем, хотя и любила его безмерно. Потому-то и наяривает себя так часто теперь, когда крыша поехала на том единственном, чего у неё не было - разделённой любви. Люциус не любил Нарси, и она это знала, поэтому я опытнее её как женщина, в несколько раз. Например, она ни разу не была сверху. Блядь, да что за мысли ! Только о сексе, хоть и о чужом. Так я, глядишь, скоро стану на мужиков бросаться. Ну, что, что Ты  буравишь меня чёрными глазищами своими, бесстыдными? Думаешь, мне хватит? Ошибаешься, Севви, люблю тебя, и буду танцевать с тобой я! Я -Хоуп, и я надеюсь. Надеюсь, что мне и в этот раз повезёт.
Люпин сокрушённо накрывает свой фужер ладонью, опираясь бедром о край стола.
Это что же, я победила? Нет, ещё один фужер. Ну, Севви, миленький, налей мне поменьше, хоть на две капли. Меня уже мутит от сладости, но не от вина. И всё же я хороша, пьяна почти в стельку и не могу мыслить логически. Причём давно. Да сколько же мы выпили? Стараюсь сосчитать бутылки, но гости понаставили своих, пустых, и я сбиваюсь со счёта. Постоянно. Я считаю выпитые бутылки. Севви обманул нас обоих - никто не будет танцевать с ним менуэт.
Но тогда, скажите, разве не для этого хитрожопого любителя Средневековья я разоделась, как незнамо кто? Я буду танцевать.
-Севви, менуэт мой.
-Мисс Уорси, Вы же упадёте или Вам станет дурно посреди залы перед всеми гостями…
Я обвожу мутным взглядом залу, стараясь понять, остался ли в ней хоть кто-нибудь. Да, этого мужчину с яркими голубыми глазами я уже заценяла. Ещё какие-то парочки, барахтающиеся прямо на диванах, которыми уставлены три стены, портьера колышется, словно за ней кто-то, ну, понятно, что.

******

А вот мы выйдем щас, невинные в своей любви, и станцуем по всем правилам куртуазный танец давней эпохи, со странными фигурами и па, с обязательным взглядом глаза в глаза, поворотами, прикосновениями кистей и запястий, и только. Пусть оборотень ревнует.
Я крикнула уставшим музыкантам:
-Менуэт по-французски!
-Я последний раз предупреждаю Вас, леди Малфой…
Ах так, уже "леди Малфой"? Не уйдёшь, я схватила его за полу плаща, и он подошёл ко мне, в центр залы, непрестанно сверля злыми глазами. Я усмирю тебя, Демон!
Заиграла музыка, и мы сплели руки. По мне пробежал целый отряд мурашек. И это - только начало. Начало чего? Танца, и всё. Это мой танец. С Ним. Мы выделываемся под старинную музыку, я приподнимаю длинный подол платья, обнажая до колен стройные ноги в изящных туфельках. Он не смотрит на них, Его взгляд устремлён, каждый раз, когда это возможно при поворотах и сменах фигур, мне в глаза.
-На, читай, смотри, как тетрадь, как эссе, как...
Я подставляюсь под Его взор, но Он не проникает в мозг. Не хочет. Прочёл уже всё, как Он считает, во время танца на свадьбе.
-На! - умоляю я, то ли вслух, то ли про себя, - прочти.
И он, остановившись с последней фигурой танца, кланяется мне церемонно, я приседаю в реверансе, ожидая, когда Он выпрямится.
Получилось! Читает! Прочёл, как Книгу.
Вдруг он снимает плащ, бросает его на мозаичный паркет и объявляет:
-Все, кто слушает, да услышит!
Это форма объявления Решения. А я уже о нём, за этими пьянками, забыла.
-Я, благородный чистокровный волшебник, граф Северус Ориус Снейп, наследник рода, объявляю о своей помолвке…
Нет!
-…с благородным чисткровным волшебником Ремусом Джеральдом Люпином во всеуслышанье и всегласно!
А… как же я? Значит, всё это время Он любил только оборотня. Я кричу:
-Севви, не оставляй… меня… одну!
Я плачу, и весь романтический флёр, окутывавший наши отношения, уходит из глаз вместе со слезами… Я пьяна, но в своём уме. Пока.
-Разве Вы не знали о нашей связи, скреплённой Королевской Свадьбой, леди Малфой?
-А ладонь в ладони, а Ваша песня? Ваш чарующий голос? Ваши объятия?А шампанское на террасе?  А выкидыш? А Ваша защита от Малфоя?
-Всё это останется, милая моя, наивная Хоуп, надейтесь, и всё останется.
Я люблю Вас, Хоуп…
Сердце пропускает такт, два, три… Я же сейчас умру от счастья!
-Как дитя, коего не могу зачать, ибо не возлежать мне с женщиной, - заканчивает Он торжественно.
Я достаю волшебную палочку моего деда по линии Ноттов, наставляю её в голову и произношу твёрдым, иначе не получится, голосом:
-Avada Keda… и хлопаюсь в темноту.

******

-Ныне отпущаюше рабу Божию Хоуп… - я слышу заунывные звуки молитвы Нарси. Но я никогда от неё не слышала раньше подобной. А, она отпевает мою душу, стремившуюся в Ад, где смертные муки, схожие, наверное, с пытками Волдеморта или её мужа - спеца по издевательствам, ожидают её в седьмом круге, где пребывают вечно души всех самоубийц. Но я жива.
-Нарси, зачем ты отпеваешь мою душу? Видишь, твой Господь милостив и не допустил меня до смертного греха.
-Чур, чур меня, наваждение! - кричит полоумная Нарси, а я открываю глаза. И вижу золотое сияние, свет, исходящий из чёрных колодцев Его души.
-Вы испугали всех нас, трое суток пролежав без сознания, - кажется, выдыхает Он, - Цисса, та вообще уверилась в Вашей кончине и отпевала Вас по христианскому обряду, предшествующему погребению.
-Вы могли похоронить меня заживо?! - в ужасе восклицаю я, но слышу свой голос - тихий и противно писклявый.
-Лежите тихо, Вам нельзя много говорить, лучше поспите. Вот, - Он протягивает фиальчик, -выпейте и заснёте, а проснётесь, полной сил. Я беру флакончик ладонь в ладонь, Он не убирает Своей руки:
-Если Вам так… легче… прошу, просто выпейте.
Я пью и засыпаю.
…И вновь надо мной Его лицо, только странно изменившееся, похудевшее так, что кожа обтягивает череп, а нос смешно торчит, глаза запали и обведены чёрными кругами, рот застыл горизонтальной прямой полосой, с опущенными уголками губ, какие-то старящие Его морщины в складках губ и совсем мелкие - около глаз. В глазах - беспроглядная тьма, будто колодцы, ведущие в душу, перекрыли крепом.
-Что, всё так… плохо? - спрашиваю я.
-Нет. Вы, всё же, проснулись, и это - счастье.
-Вы уже венчались с мистером Люпином?
-Какое тут Венчание. Вторую неделю от Вашей постели не отхожу, устал я, - признался Он, -особенно физически. Мне уже не восемнадцать лет, когда можно не спать сутками, и за это ничего не будет.
Что же вы, молодые, так торопитесь в Посмертие? Ведь ничего радостного там нет. Чего б не жить, дуракам? Пол-года тому одного схоронил, а вот теперь Вам неймётся туда же.
-Прошу Вас, Севви, не ругайте меня из-за потери ещё кого-то, дорогого Вам, - мой голос звучит почти нормально, - я скоро поправлюсь, и мы ещё будем с Вами пить шампанское из горлышка.
-Да уж пил я с одним-то, и нет его. Сам ушёл от меня. Сам променял любовь на Посмертие.
-О ком это Вы? - спрашиаваю я, и вправду заинтересованная.   
-О Герое нашем, Гарольде Джеймсе Поттере…
Мы любили друг друга. Очень недолго. Поймите, Хоуп, я говорю это Вам только потому, что скоро Вы снова заснёте и не вспомните этих моих слов.
-А если вспомню? Вы убьёте меня?

******

-Очень маловероятно, что Вы вообще сейчас уснёте, как я погляжу. Значит, ур-р-ра-а! Я добился! Моё зелье… - Он был немного не в себе из-за, как я понимаю, полумесячного сна урывками и мозгового штурма, так это, кажется, называется.
-Вы работали над моим исцелением? - не веря себе, спрашиваю я.
-Да, и это было очень трудно. Я уже было подумал, что труднее, чем с Поттером, мне уже не будет, но ошибся… - Он помолчал, словно собираясь с силами, а потом выдал:
-Драко стоит за дверью. Хочет увидеть Вас и попросить прощения за всё. Он развёлся с Вами.
Я, мягко говоря, в шоке.
-Как?
-Юридически и, как это не грустно, физически. Вам принадлежит счёт в Гринготтсе, который будет пополняться ежемесячно в виде довольно  скромной суммы на Ваше содержание. Мне стыдно за Драко перед Вами, ведь я, отчасти, в ответственности за его Посмертие, но ничего не могу изменить в реальной жизни. Он променял Вас на безбедное существование, ради винных Подвалов, которые ему не удалось отсудить у Панси.
-Это Пенелопа?
-Ах, да, забыл, Вы не знаете её сокращённого имени.
Она снова жена Драко перед Мерлином и перед людьми, Ваш брак аннулирован, как незаконный, но Вы успокойтесь - Вас заберёт домой семья, как только Вы станете транспортабельны. К сожалению, использовать придётся старинный маггловский способ -  карету: при аппарации Вы расщепитесь, а при использовании Каминной Сети Вам так закружит голову, что придётся мне не отходить от Вас со своими зельями ещё пол-года. А мы ведь не хотим этого, правда?
-Правда, - солгала я.
Мне приятно Его присутствие, забота, внимание, приятно занимать целиком Его разум, вот только моему Севви это тяжело, и я Его понимаю. Ему бы с Ремусом побыть - ведь они так любят друг друга!
-А где мистер Люпин?
-В Хогвартсе.
-И давно?
-Он тоже просиживал со мной, но не долго - его позвали неотложные дела - пора рассылать письма первогодкам.
Вам нужно поесть, мисс Уорси, милая Хоуп. Эльф, отведённый Вам, приготовил куриный бульон.
-Я не хочу.
-Ради Мерлина. Ради Господа. Ради меня, наконец! - хоть Он и повысил голос, но тон Его оставался всё тем же - безумно уставшим, но с искоркой надежды.
Я - Хоуп и надеюсь, что мы пережили самое страшное. Развод с Малфоем меня,  в первую минуту заставил офигеть, а потом: "Ну его. Он мерзок" и даже радостнее стало, что вот мы здесь вдвоём, с Севви… который так устал.
-Ложитесь рядом. Поспите. Как зовут моего эльфа?
-Спасибо, но мне неловко делить постель с женщиной. Вашего эльфа зовут… о, боги, я забыл… Но Вы просто щёлкните пальцами, и он появится.
Я сделала так, и Ланси, как он представился, перенёс кровать из соседней спальни в мою, благо все комнаты в Мэноре впечатляют размерами и убранством. Я поела куриного бульона, а Он наблюдал за "процессом".
-Вы не голодны, Севви? Вы вообще ели?!
-Изредка, чтобы удержаться на ногах. Благодаря не столь давнему благородному увлечению Драко алхимией, у Вас в доме, то есть, теперь, у него - прекрасная лаборатория со многими весьма ценными и редкими ингредиентами.

******

Он сел на кровать, "свою", разумеется, потом лёг, успев только разуться и снять мантию, а мне предстало, наконец, зрелище его тела в плотно обтягивающем фигуру сюртуке. Он, как я и ожидала, был слегка хрупок для мужчины, но с довольно широкими грудью и плечами красивыми узкими бёдрами и плоским, правда, сейчас, впалым животом, не то, что у разожравшегося после псевдо-свадьбы со мной, похожего то ли на мужика, то ли на девку, Малфоя. Во всём Он был прекрасен и ещё более желанен мне, чем до болезни.
Его лицо расслабилось во сне, и он сразу же стал почти прежним, без этих, уродующих его, морщин. Только запавшие глаза, обведённые потемневшей кожей, выдавали его неимоверную усталость и истощённость.
Я попробовала сесть. Получилось. Голова не кружится. Так же, осторожно, сползла с измятой, пропахшей потом и немытым телом, простыни  и, призвав эльфа, приказала ему сделать мне укрепляющую ванну с травами. Он, как ни странно, понял, чего от него хотят, и я вскоре услышала шум воды. Потом я сказала Ланси полностью перестелить постель и помочь мне вымыть голову, когда я его позову.
Я не стесняюсь домовиков - они же рабы. Севви рассказывал мне на этот счёт о маггловских обычаях рабовладения, которые у них продлились достаточно долго - несколько тысячелетий, только вот рабами были люди у людей же - господ. Волдеморт хотел примерно этого же, но с магглами и грязнокровками… Или он хотел вообще их уничтожить? Забыла. Так вот, в древности магглы-господа так же не стеснялись своих магглов-рабов, а ещё они зачастую от нефига делать издевались над рабами, вплоть до пыток. Мерзость какая!

******

Среди волшебников есть только единицы, тронутые на голову, опять школьный сленг лезет, которые мучают и издеваются над своими довыми эльфами, но делают это втихаря. Потому, что это осуждается в обществе, как отклонение от этикета - слишком "внимательное" отношение к рабам.
Мой раб расторопен и уже зовёт меня принять ванну. Я потихоньку доползаю и ложусь в тёплую, согревающую и исцеляющую воду. Скоро вода остывает, я зову щелчком пальцев Ланси, он послушно подогревает её вновь - не принимать же мне ванну с волшебной палочкой в руке - пусть поработает. И тут… Ма-а-ма-а-а! - от ужаса я даже не могу заорать, чтобы Севви проснулся и спас меня.
На пороге стоит Малфой, слава Мерлину и всем богам, полностью одетый.
-Ну, что же ты не захотела поговорить со мной напоследок… а, может, и нет? Может, мы ещё встретимся и станем поближе?
Да, я скотина, похотливый козёл, Казанова, как говорят магглы, сластолюбец и т. д., но ты, ты не дала мне шанса побыть твоим мужем. Две ночи за восемь месяцев. Я всё понимаю, у тебя роман с крёстным, но вот как ты затащила в постель упёртого гея, не могу понять. Значит, есть в тебе некая изюминка, которой ты обделила меня. А я ведь ходячая изюминка, я знаю о способах удовлетворения женщин намного больше, чем Северус, с которым вы ебётесь в стандартной викторианской позе…
Он не давал мне вставить и слова в его понос красноречия.
-…Хочешь, я покажу тебе прямо сейчас, как это делается в ванне? - сказал он вкрадчивым голосом, скидывая мантию и расстёгивая пуговицы на шоссах.
Я испугалась, что сейчас, когда я так слаба, он возьмёт меня силой, и я снова залечу.
-Я хочу оставить о себе приятное впечатление, да, я прошёл Очищение с помощью матушки, которая и послала меня сюда, сказав, чтобы без удачного траха я не возвращался. Или ты предпочитаешь, чтобы я у тебя на глазах выеб эту скотину Снейпа в жопу? Он сейчас о-оч-е-ень слаб, чтобы сопротивляться. Но, если ты словишь кайф от траха со мной, а я это обещаю,  то его я выебу жёстко и больно, до крови. Ты меня вообще слушаешь? Что лежишь, как бревно, отвечай?
-Меня.
-Я знал, что ты пожалеешь этого умника.
Он в одежде забрался ко мне, и вскоре, после неожиданно изощрённых, на грани боли, ласк, от которых я немедленно завелась, он уже был во мне.
…Это было божественно, о, Мерлин, какое же это наслаждение - вот так, раскачиваясь тихонько от волнышек в ванне, чувствовать, как он медленно, нежно и, в то же время, страстно, меня трахает, то выходя из меня целиком, то вновь вторгаясь в самую глубину, задевая чувствительное местечко. Он, видя моё возбуждение, улыбается по-доброму, да-да, и начинает двигаться резче. Наслаждение растёт с каждым мигом, и я кончаю с таким воплем, что прибегает эльф, но тут же исчезает. Драко кончает, выйдя из меня, в воду.
-Не хочу, чтобы ты случайно залетела от меня, ведь теперь ты - разведённая женщина. Но, послушай, моя сладкая похотливая сучка Хоуп, я обещаю тебе честью дома Малфоев, что мы ещё будем вместе. Тебе же понравилось? Не отрицай.
-Да, Малфой, ты - бог траха. Почему же ты не дал мне узнать этого раньше, а, похотливая тварь?! И куда же ты денешь Пенелопу, твою настоящую жену, ради требований которой ты развёлся со мной?
-Это мои проблемы, - говорит Малфой, хищно осклабившись.

******

-Ты… ты хочешь убить её? Не надо, прошу, только не это, не становись убийцей.
-Но ведь ты же спишь с убийцей десятков людей всех сортов и возрастов, и тебя это не ебёт.
-Я не сплю с Северусом, клянусь, как бы не хотела. Но он - гей и верен своему вервольфу, с которым они уже помолвлены.
-Мне по хую его пробемы. А пиздато ты осталась одна больше, чем на пол-года. Ведь я знаю, ты ни с кем больше не ебалась, а активно общалась с маменькой, штудируя ту дурацкую книгу.
-Не смей. Она о Боге.
-Но не о Мерлине же. Впрочем, теология меня вообще мало занимает, что наша, что маггловская. Я не затем провожу время в маглесе, чтобы обсуждать Библию, как ты догадываешься.
А убийцей я становится не буду - я выставлю Панси, уже порядком мне надоевшую, как "нагую женщину", застав её с любовником. Это только вопрос времени, ведь любовник-то у неё в наличии. В отличие от тебя, видевшейся всего два раза за это время с виртуальным  любовником - любителем средневековой маггловской поэзии, ну, конечно, я знаю об этом его серьёзном хобби. Так вот, любовник у Панси реальный такой, из плоти, крови с концом, правда, поменьше моего,  я видел. Устрою бал в честь возвращения любимой жёнушки и напою её, чем надо, она и затащит его тут же в одну из спален. Я же серьёзно занимался алхимией целых два года, да и в Школе был первым по зельям в своём Доме. Поганая грязнокровка Грейнджер, в которую от спермотоксикоза влюбился наш Арес Нотт до потери пульса, обошла меня. А он придурок, так ни с кем и не ебался в Хогвартсе.
Он вылезает из ванны, и, высушив одежду, добавляет вдруг:
-Как и я.
Я смотрю на него вытаращенными глазами. Он ответил на мой взгляд:
-Ради этой шлюхи Панси.
Вылезай из ванны, высушись, оденься, да, хотя бы в халат, вот этот, - он протянул мне красивую подарочную упаковку, - расскажу кое-что о себе.
-Сейчас.

******

0

6

Вылезаю с трудом, ещё бы, после куриного бульончика впервые за две недели, да ещё такого траха, "Высуши меня, Малфой", протягиваю руку к свёртку, лежащему на подзеркальном столике с раковиной, раскрываю… Боги, какой парфюм! Какое пение – тысячи пташек тихонько напевают свои затейливые или не очень, брачные песни, раскрываю коробку – халат, нет, это пеньюар… Ну почему сейчас, сегодня, в последний день, после которого мы больше не увидимся?.. А он может быть галантным, мой, уже бывший, Малфой.
– Благодарю, – шепчу я, позволяя розоватому лёгкому румянцу залить мои щёки, делая меня ещё более привлекательной, – это, наверное, для Пенелопы?
– Это для тебя, моя виртуальная шлюшка и постница он-лайн.
– Я не понимаю тебя, Малфой.
– А, тебе не объяснишь, только маггловским бабам дано понять, что такое И-нет.
Так вот, нас помолвили с Пенелопой ещё в детстве, перед Школой с обязательством блюсти, блядь, невинность. Это с моей-то внешностью и темпераментом, правда, к счастью, о последнем я не подозревал. Так я окончил Хогвартс без единой зарубки на древке метлы, но с мозолистыми руками. Шучу – я редко дрочил, у меня просто не хватало фантазий о голых тёлках или парнях с уебанскими жопами. Вообще, говорят, вернее, утешал меня крёстный, чем меньше знаешь о сексе, тем меньше его хочется. И это правда.
Самое интересное, что эта ёбаная сука Панси не соблюла договор, меня чуть не вытошнило прямо на неё. Я-то был чист, аки агнец, как говаривает теперь матушка. Панси я тогда, после моей истерики у крёстного на первое же утро после свадьбы, прижал её на предмет, с кем. А она, дура, говорит, что налетела на луку седла и всё такое. Я, чтобы не пятнать честь семьи, не стал предавать это дело огласке, но… в общем, тебе не нужно знать всю эту долбаную историю моей жизни с Панси, да и не только Панси – главная беда такой жизни. Это – я сам.
Извините, меня, мисс Уорси, за… всё, что я сделал Вам и чего не сделал для Вас. До встречи.
Он разворачивается и выходит прочь из спальни, оставив меня нагую, с кружевным пеньюаром точно под цвет моих глаз. Выбирал. Мне приятно и горько одновременно, но я вспоминаю о Севви – как он, не разбудила ли я его криком животной страсти? Иначе ощущение после этого траха не назовёшь.

*****

Севви спит, лицо умиротворённое, чёрные круги вокруг глаз пропали. Скоро проснётся. Надо будет посытнее накормить Его. Но какую кухню Он предпочитает? При мне Он ел только за преподавательским столом. Может, что-то из Хогвартсовского меню? Нет, лучше простая и сытная английская кухня. Лучше на свете всё равно ещё никто, даже тайцы, не придумали.
Итак, рыбный суп, бифштекс с картофельным пюре, традиционный пирог со свининой по-домашнему, мясной пудинг. Без закусок, хотя, конечно, пока я в Мэноре, можно заказать у эльфа целую тарелку икры, но тогда понадобится шампанское. Позже, вечером. Кстати, Ему за обедом нужно выпить бутылку Малфоевского вина, полусладкого, тогда я выпью с Ним, за выздоровление Я расскажу Ему о визите Малфоя, пропустив самое интересное, но оставив самое нужное – об идее Малфоя даже откровенно грязными способами добиться окончательного развода с Пенелопой, Панси, ёб твою мать. Ой, опять вырвалось. Ну и хуй с ним, этим грёбаным этикетом. Я теперь всё равно буду по жизни, до замужества, по крайней мене, хорошей девочкой – надо же мне женихов прельщать! Хорошо, что Малфои решили не передавать прессе все тонкости жизни нашей большой семьи. Ха-ха, а что было бы, если бы именно я сделала это? Большой куш мне был бы обеспечен, но… тогда возникнут трудности со следующим замужеством. Всё-таки такая грязная история. Нет, последую чете Малфоев и буду молчать в тряпочку.
Ах, Севви, вот ты спишь и не видишь меня в этом кружевном чуде.
Боги, я забыла вымыть голову!
– Ланси! Хозяйка требует помощи в мытье головы!
– Ланси должен помочь Хозяйке магически или вымыть водой?
– С шампунем, бездарь.
Мы вымыли голову. Ланси – на редкость сообразительный эльф, надо будет выпросить его у Малфоя, как "остатни задарок", как говорила моя троюродная тётка, любившая, во времена моего детства прибывать из своей сраной Польщчи, фу, язык сломаешь, столько шипящих, будто говоришь на парселтанге. Хотя я не встречала мага–змееуста.

*****

Ой, Севви просыпается. Приму самый невинный вид, хотя под пеньюаром видно многое. Ну, посмотрим, кто кого.
– Севви, дорогой, Вы выспались?
– Кто это? Где Рем?
Он продрал глаза, хотя не хочется о вот этих, широко распахнутых глазах, в которых застыла какая-то вселенская печаль, говорить: "продрал". Отворил, как пишут в любовных романах о красавцах с накачанными мышцами и безволосой, в отличие от всех моих кавалеров, грудью. Интересно, такие, ну, то есть, безволосые, бывают? Надо будет сегодня вечером, за шампанским с икрой выспросить, какая грудь у Севви. Если Он напьётся, обязательно скажет. Он меня не стесняется. Почти.
– Севви, я – Ваша Хоуп. Вы в Малфой-мэноре, а Ремус в Хогвартсе.
– Простите за глупые вопросы, милая Хоуп. Это я спросонья. Понимаете, лёг и забылся таким глубоким сном-без-сновидений, вот видите, даже язык заплетается. Говорю какую-то чушь, а надо бы спросить… Он, наконец-то, взглянул на меня.
– Вот и спрашивать не надо. Вы прекрасно выглядите, Хоуп, вот только я могу оценить Ваши формы и другие, скажем так, красоты, лишь, как художник. Малфой – идиот, Вы стоите больше, чем Подвалы.
Я покраснела по-настоящему, а не как перед бывшим мужем, нарочито. Я краснела только с того момента, когда впервые увидела Его. До тех пор я перестала это делать ещё с "пелёночного" возраста.
Почему я краснела перед Ним, как последняя дурочка с Хаффлпафа и продолжаю краснеть и теперь, на этот раз, из-за не в меру откровенного наряда? Я. Люблю. Его. Оттого и краснею.
– Но Малфой не идиот. На что бы он продолжал кутить в маглесе?
– Если Вы, милая Хоуп, думаете, что Он соблазняет своих маггловских amoureux с помощью обычных методов – походов в рестораны, театры, да, хотя бы, в кино, то Вы ошибаетесь. Он знакомится прямо на улицах, автобусных остановках, в подземке, в общем, куда его черти занесут, и у него есть дар обольщения, впрочем, не принятый Вами, к счастью.
Я мало, что поняла из Его речи – там всё о маггловской жизни, но вспомнила сцену в ванне и опять покраснела.
– Вас смущает то, что я рассказываю о Вашем бывшем муже? Что-то Вы сегодня часто краснеете. Вы чем-то озабочены или возбуждены? Расслабляющая ванна, вот и весь рецепт, хотя я вижу, что ванну Вы приняли. Могу ли я спросить, какую?
– Укрепляющую.А потом приходил Малфой и, долго и высокопарно извиняясь, намекнул мне, что хочет официального продолжения нашего союза. Представьте, Севви, у Пенелопы есть любовник, и Малфой хочет этим воспользоваться, чтобы представить её в роли "нагой женщины". А мне достнется роль верной супруги этого грязного распутника, хотя я не хочу продолжать этот проклятый род. Посудите сами: отец – Пожиратель Смерти, мать – не знаю…
– Тоже.
– Тем более, а теперь ещё и позор семьи. Вы же знаете про неё много больше меня. Сын – без комментов, то есть, извините, комментариев.
– Насчёт леди Малфой Вы ошибаетесь, мисс Уорси, я крайне редко общался с Циссой наедине, а вот Вы провели с ней пол-года. За всю мою жизнь, не считая собраний у Волдеморта, не наберётся и месяца личного общения с ней.
– Это из-за того, что она была к Вам неравнодушна?

*****

– Вы очень проницательны, милая Хоуп. Да, я не хотел её привязанности, считая Люциуса ревнивцем, и не просчитался – однажды из-за неких кривотолков он вызвал меня на дуэль на шпагах "до первой крови", и моя кровь оказалась таковой. Он сильно поранил меня тогда и ушёл из фехтовального зала и, если бы не мои целительские способности, неизвестно, остался бы я тогда в живых. Разумеется, он пришёл через час, чтобы проверить, как я. А я – живой и почти невредимый. Тогда он смилостивился надо мной и дал порт-ключ до Хогсмида, откуда я, снова истекая кровью после этого, как Вы знаете, неприятного вида перемещения, особенно для раненых, еле добрался до Школы и занялся своим лечением более серьёзно, с помощью зелий.
– Жуткая история. Видимо, Малфой жестокостью пошёл в отца.
– Нет, скорее в мать. Ведь именно по её вине мы вынуждены были драться. Но и Люц, конечно, в тот день показал свою истинную натуру – мучителя и убийцы.
Он был настоящим профи по пыткам, потому и стоял по правую руку от Лорда.
– А Вы, где стояли Вы?
– К сожалению, вынужден Вас огорчить, мисс Уорси, я был его "другом", как он называл меня, его Левой Рукой, которую он ценил выше Правой.
– Браво, Севви. Вы, будучи шпионом Ордены Феникса, заняли такой пост?
– Да, – коротко ответиол Он, показав, что тема Ему неприятна.
– Сейчас мой эльф принесёт Вам обед. Я, недолго думая, выбрала традиционные английские блюда. Уж извините, если не угодила, но эта еда действительно помогает встать на ноги, а к вечеру у нас – шампанское с русской икрой.
– Замечательно, я тоже не отказался бы сейчас от пирога со свининой или рыбного супа.
Я засияла.
– Что, я угадал? – весело спросил Он, улыбаясь, однако, только губами, – Но моё условие таково: завтра я покидаю Вас, милая Хоуп, мне необходима встреча с Ремусом.
У меня упало сердце. Опять этот грёбаный оборотень.
– Поймите, милая Хоуп, нас связывает величайшая магия – тинктура, это своего рода неразрывная связь, появляющаяся после правильно проведённой церемонии Алхимической или Королевской, Свадьбы. Мы провели эту церемонию, впрочем Вы видели меня тогда, когда я выходил из аппартаментов и шёл к Ремусу, а Вы, несмотря на излишнюю любознательность, касающуюся моей личной жизни, впервые за многое время проявили тактичность и не последовали за мной, за что я, вернее, мы с Ремусом, Вам очень благодарны. Суть Свадьбы я пояснять, с Вашего позволения, не стану. Это долго и нудно, а на словах – мы впервые разделили ложе.
– Как Вы красиво говорите. Как-то старомодно: "разделили ложе", словно супруги в первую брачную ночь пол-столетия назад, когда маги и волшебницы соблюдали телесную и духовную чистоту до первого траха. Ой! Простите, Севви, как-то само вырвалось. Нарси учила меня светским фразам, которые я, признаться подзабыла после Хогвартса, и, главное, заставляла мыслить по-светски, чтобы не получалось вот так. И я была прилежной ученицей, но она запар… извините, утомила меня молитвами, воздержанием, постом и, главное, этой ужасной плёткой… Вы знаете о ней, Севви?
– Нет, но я догадываюсь, что это ритуальная плеть для самобичевания.
– Она не маггловская, с тремя когтями грифона. И не старая…
– Не продолжайте, прошу Вас, мисс Уорси, а то мне отобьёте мне аппетит. Это плеть для пыток магглов и грязнокровок, как называл Лорд всех нечистокровных магов, хотя сам был таковым, то есть, грязнокровкой.
Я удивилась.
– Об этом не написано в учебнике, по которому мы учили Новейшую Историю магии.
– Там много чего не написано, а остальное – наоборот, переврано.
– А Герой, действительно, тоже был грянокровкой?
– Он был полукровкой, мисс Уорси, и не спрашивайте меня больше о нём ничего.
Что-то странное мелькало в мозгу, что-то Он говорил об этом долбанном Поттере, но вот что… помню только: "Вы не запомните ничего". Вот я и не запомнила. Наверное, он что-то внушил мне, чтобы я забыла. Но вот точно знаю, что больше он о Герое не заговорит. Жопой чую.

*****

– Ваш обед, Хозяйка, для мастера Северуса Снейпа, сэра.
– Остатки можешь доесть, – говорю я Ланси. Он расплывается в оскале, который можно, с чувством юмора, назвать "улыбкой", и исчезает.
Я расставила супницу и тарелки, накрытые колпаками, на своём столике. Поставила вино и два бокала. Теперь Ему придётся сесть на мою кровать. Или в кресло. Он, конечно же, выбирает "нейтральное" кресло.
– Кстати, моя кровать полностью перестелена, а с неё удобнее есть, – говорю я, наливая в большую тарелку ароматный суп.
– Я пересяду, с Вашего позволения – в кресле слишком низко сидеть, оно не создано для принятия пищи, спасибо за заботу.
Он начинает есть по-королевски, не торопясь, бесшумно, не проливая из серебряной ложки ни капли, будто Он не зверски голоден.
– Закажите второй набор приборов, и мы сможем поесть вместе – я же вижу, как голодно горят Ваши глаза, милая Хоуп. По крайней мере, поешьте супа хорошенько – это пойдёт Вам на пользу. Кстати, почему мы должны обедать в спальне?
– К сожалению, этот ёб… извините, грубый Малфой выделил мне из всех помещений Мэнора только эту комнату.
– Ваш эльф быстро чистит одежду?
– Я… я не знаю. Малфой принёс мне пеньюар, в который я и переоделась, а одежду отдала Ланси, но до сих пор её не получила.
– Вы будете столь любезны, о, сладчайшая Дама, чтобы допустить бедного странствующего рыцаря до своей ванны? – спросил Он, явно подшучивая надо мной, но я не поняла, в чём прикол.
Не буду спрашивать. А вот поесть вместе, с маленького столика, локтями задевая друг друга , это можно. Тем более, что после траха я хочу жрать, причём зверски.
– Ланси! Суповую тарелку и ложку!
Я всё больше хочу забрать этого эльфа, как память о Мэноре.Очень понятливый для домовика, который знает меня всего пол-дня.
Мы едим суп молча, потом Он принимается за бифштекс с кровью, ухитряяясь, даже разделывая полуготовое мясо, не задеть меня. Он отрезает крошечные кусочки, явно смакуя те, в которых больше непрожаренного мяса. Вампир. Быстро разделывается подчистую с картошкой. А я, как зачарованная, всё ещё ем вкусный суп. Как же его много!
За мясной пудинг он не берётся, говоря, что наелся после полуголодной жизни досыта, а переедание может вызвать "сомнительный эффект", сказал бы лучше, блевоту.
– Линки! Приготовь мастеру Севрусу Сейпу, сэру… какую Вам ванну?
– Тонизирующую.
Я повторяю .
– И, да , возьмёшь одежду мастера северуса Снейпа, сэра, и вычистишь, а если надо, то постираешь, и доставишь её обратно, пока означенный волшебник будет принимать ванну.
– Слушаюсь, Хозяйка. Всё будет сделано, как сказала Хозяйка. Ланси – умелый домовой эльф.
Уже делать ванну для мастера Северуса Снейпа, сэра?
Я взглянула на Него, Он кивнул.
– Да, можешь начинать, – сказала я.
Вскоре Севви скрылся в ванной комнате, судя по звукам, сбрасывая заношенную, пропитанную ароматами лекарственных зелий и одним Ему присущим запахом, одежду. Как бы я хотела сейчас войти в ванную. Да, ведь можно применить Зеркальные чары – Он меня не увидит, а я его – полностью, правда, он в ванне. Ну, хоть что-нибудь увижу.
А у него действительно безволосая грудь и такие эротичные тёмные соски. Эльф уже забрал одежду, значит, надо соорудить для Севви банный халат, когда Он будет вылезать. Но пока я посмотрю на Него ещё немножко. А он, оказывается, не столько худой, сколько жилистый, и мускулатура имеется. Руки, по крайней мере, сильные. А когда Он обхватывал меня за талию, Его руки едва касались меня, значит, потому его прикосновения были столь нежны, как у девушки.
Из чего же трансфигурировать халат? Я хочу, чтобы он был тёмно-синим и шёлковым… Только из моего пеньюара. Больше в спальне нет лишних вещей. Ну и ладно, не жалко мне "остатнего задарку" Малфоя ради Севви!
Я по трансфигурации, как и по всем остальным предметам, была первой в Школе на Слизерине, поэтому превосходного качества халат чистого шёлка у меня в руках. Через Ланси передаю моему Севви. А вот теперь надо смотреть внимательнее – Он выходит из ванны. Блеск! Ни одной лишней складочки на поджаром теле, но …
– Мисс Уорси, фи, – взмахом руки, вот так просто, снимает мои Зеркальные сложные, с отвлекающими элементами, чары, и передо мной – довольный жизнью, но сердитый на меня, Севви в халате цвета его рубашки
Он мне очень понравился, этот цвет, хорошо подходит Севви. Сначала хотела сделать халат чёрным, но постеснялась, что этот цвет наведёт Его на отношения Учитель – Ученица. А я их не хочу больше. Я хочу совсем иных отношений. Я – Хоуп и надеюсь. Надеюсь, что в одну прекрасную ночь, а почему бы и не сегодня, мы "разделим ложе", вот, даже сказать это про себя – возмутительно возбуждающе.
Он недолго красовался в моём творении. Ланси принёс Севви выстиранную и выглаженную одежду, и Он пошёл одеваться в ванную.
– Я тоже чувствую чары, мисс Уорси, но дал Вам немного посмотреть на себя, чтобы Вы снова убедились в моей непривлекательности.
Он, что, издевается? Да я хочу Его! И Севви будет моим, Он расторгнет помолвку с этим своим любовником – нелюдем. Надо же Севви продолжить род графов Снейп.
– Вот, возьмите, благодарю Вас, я прибавил несколько особенных изысков Вашему пеньюару – теперь, как мне кажется, он приобрёл индивидуальные черты, выгодно подчёркивающие Вашу внешность. Оденьте, а мне отдайте потом мою мантию, в которую Вы, как древнегреческая Артемида, задрапировались.
Ничего не понимаю, но, судя по его ласковой улыбке, это комплимент.

*****

Оделась и смотрю, а в пеньюар словно воткали золотистые нити, переливающиеся на свету при каждом малейшем движении, шедевр, как сказала бы Нарси. Кстати, о птичках, то есть, о Нарси, надо бы её вместе с Севви навестить. Вот цирк будет! Обязательно так и сделаем, только Севви переоденется. Боги, какой же он… неприступный в этом сюртуке, застёгнутом, как всегда, на все мелкие пуговички, а я – в обновлённом пеньюаре, который, кстати, стал менее просвечивающим. То-то же, проняло на мои сиськи пялиться?
– Ланси, подай платье из моей, бывшей моей, гардеробной, любое голубых тонов!
Он приносит, как назло, самое закрытое платье. Ну да ладно, для визита к Нарси сойдёт.
– Севви, я давно не навещала Нарси, вот уже больше месяца. Не составите мне компанию?
– Я был у Циссы недавно, но она была не в лучшем состоянии, так что, пожалуй, я присоединюсь к Вам, прекрасная леди. Вы не боитесь её гнева за то, что "забыли" о ней на пол-месяца, ведь оставшееся время Вы провели в забытьи?
– Нет, не боюсь.
– И правильно. Когда я был у неё, я рассказал ей о Вашем состоянии, но она, кажется, не намерена была меня слушать вообще.Так что Вам придётся самостоятельно объясняться с ней. И учтите, наш визит может быть удачным только, если Цисса сумеет на нас сосредоточиться, перестав постоянно молиться, чем она и занималась в моё прошлое посещение.

*****

0

7

…– Цисса, позвольте Вашу ручку.
Она сидела в кресле, чистая, в новом платье, видимо, выбранном по каталогу. Спокойная и, кажется, разумная. По крайней мере, отреагировала на Севви и по-королевски протянула руку для поцелуя.
Мне вот Он руки не целует. Впрочем, я запомнила: "Я поцелуев не приму, что раздают по этикету". Значит, я ему более близка, чем моя старшая копия.
– Нарси, здравствуй, – говорю я, как можно более проникновенно, – вижу, ты хорошо выглядишь, а платье изумительно и тебе превосходно идёт...
Мы ведём давно мною подзабытую светскую беседу. Вдруг она спрашивает:
– Дорогая Хоуп, Вам понравился прощальный подарок моего сына? Он хорошо Вас оттрахал?
Блядь! Я снова краснею – ну зачем я потащила Севви к этой придурочной? Вот она и ляпнула.
– Да, Нарси, очень, – я смело смотрю сначала на Нарси – она улыбается так, словно бы это её заебительски оттрахали в ванне и даже позаботились о контрацепции. Потом перевожу глаза на Него. И… ничего. Его зрачки-колодцы пусты, и глаза смотрят на меня без удивления. Как будто Он знал. А, может, и правда, знал? Вычислил по подарку. Или почувствовал запах траха в ванной. У него же очень выдающийся нос! Да уж, действительно выдающийся – на его худом, особенно сейчас, лице, его компенсируют, кажется, так надо говорить, только огромные, в пол-лица, глаза, не выражающие ничего, кроме светскости, то есть скучного внимания.
– Цисса, дорогая, наша милая Хоуп хотела бы прочитать "Песнь Песней". Я так живо рассказывал об этой книге, что у неё возникло желание приобщиться к этому непревзойдённому мировому шедевру.
Это ж надо так изъебнуться в построении фразы! Впрочем, мой Севви ещё и не так загнуть может.
– Отчего бы и нет. Но сегодня я читаю "Первое послание евреям …", а завтра утром я смогу на пол-дня отдать Библию Хоуп. Но, дорогая, отнеситесь к этой книге, я имею в виду "Песнь" не, как к эротике, причём достаточно откровенной, а как символу соединения и согласия в Любви Церкви и Христа. Именно поэтому эту книгу оставили в Библии. Читайте и помните мои слова. Это – метафоры, а не описание частей тела.
Я не знаю, что означает "метафора". Что-то по-древнегречески. Но спрашивать не буду. Я же не дура набитая – так выдавать своё невежество.
– Северус, – вдруг гортанным протяжным голосом прознесла Нарси, – иди ко мне, ну, хотя бы, дай руку.
– Цисса, я скажу Драко, что у тебя очередной приступ, и он вызовет врачей со шприцами. Тебе опять сделают больно. Так что, лучше мы с Хоуп оставим тебя, и ты вернёшься в норму.
Я вообще не поняла первую фразу Севви, но вот Нарси поняла. Ненадолго. Опять задирает платье одной рукой, а второй молниеносно и намертво вцепилась в Его руку.
Я вскакиваю, стараясь помочь Северусу вырваться из захвата этой помешанной на сексе, но что могут сделать мои слабые руки ? Если даже Севви ничего не может сделать с её безумной силой. Второй рукой она наяривает себя. Она не носит белья. Только корсет и чулки. Северусу плохо, я это вижу. Сейчас ещё грохнется в обморок, а мне что делать?!
– Северус, о… Северус, о-о, о-о-о, ооооо.
Кончила.
Слава Мерлину, быстро. И тут же размякла, выпустив руку Севви. Он встал. Поправил ей платье, погдадил по лицу, легонько, нежно, и сказал:
– Ну, мы пойдём, Цисса. Шалость удалась. Не забудь, а, сейчас это бесполезно…
– Я помню про книгу, – вдруг, вздохнув полной грудью, сказала мне Нарси, – завтра приходи ко мне часов в девять, перед завтраком, а отдашь перед обедом, около двух. Да, и ещё у тебя будет достаточно времени, чтобы прочитать Благую Весть – Евангелие. Прочти от Матфея.
– Простите, Нарси, что?
– Я положу закладку, там и прочтёшь.
Ступайте, вы утомили меня, – заявляет эта долбанутая спокойным, светским тоном.

******

– Вы знали… о нас с Малфоем?
– Да, он сам говорил мне, за чем придёт и из-за кого у него вдруг возникла такая своеобразная привычка прощаться. Но, успокойтесь, милая Хоуп, это, я имею в виду Ваше соитие с Драко, совершенно естественно. Вы получили удовольствие?
– Мне стыдно перед Вами, Севви, но, да, получила, и преогромное.
– Драко – бог секса. Он может удовлетворить любую или любого. Он своими советами мне весьма помог разнообразить нашу интимную жизнь с Ремусом. Ну, а что до того, что Драко не знает понятия чести благородного чистокровнейшего рода… пускай его. Я, хоть и связан с ним перед Мерлином, но перевоспитывать мне его уже безвозвратно поздно. Я пробовал вмешаться в его жизнь, когда он только начал блудить, но потерпел фиаско.
Я так думаю, "фиаско" – это что-то плохое. Спрашивать не буду.
– Вы любите икру? – спросила я с надеждой отвлечь Его от этой темы.
– Конечно, – оживился Он.
– А к шампанскому?
– О-о, – протянул Севви игриво.
Я понимаю, что неприятности позади, по крайней мере, на сегодня и приказываю эльфу:
– Десять бутылок брюта и блюдо икры плюс две столовых ложки!
– То есть, мы будем есть из одного блюда наперегонки? – спросил Севви.
– Да, это эротично.
– А Вы недополучили сегодня порции эротики?
Я, немного смущённо:
– Хочу, чтобы Вы тоже получили бы свою.
– Моя "эротика" сейчас готовится ко сну.
– А я? Я ли не эротична? Я не говорю – сексуальна, но…
– Вы, милая Хоуп, женщина и юная, и эротичная, и сексуальная, и мне составляет большое эстетическое наслаждение находиться рядом с Вами.
Выкручивается. Как змей-искуситель. Нет, чтобы просто сказать: "Ты – женщина, и потому неэротична и несексуальна для меня". Так ведь нет. Рыцарь хренов. И кто Его так воспитал… Да, я зла, очень зла на Него. А, может, Он хоть чуточку ревнует меня к Малфою?.. Меня вот тоже воспитывали, а я всё равно матные слова говорю. Про себя, в отличие от того же "воспитанного" Малфоя.
Какой же ты гад, Севви – не любишь меня ни капельки. Но тогда почему отвёл палочку от головы, почему сам вырубил меня непонятно чем, а потом две недели в чувство приводил, не емши, не пимши почти, да ещё и не спамши.

******

И тут до меня доходит, что сейчас он не хочет ни икры, ни шампанского, а нормального здорового сна. Ему Нарси и так нервы потрепала.
– Ланси!
– Ещё несколько минуток, Хозяйка. Ланси не может найти икру.
– Не надо икры, а шампанского – четыре бутылки!
Эльф испаряется и тут же – вот он с двумя ведёрками, от которых приятно потягивает холодком.
– Ложитесь спать, Северус, – говорю я, не скрывая каких-то злых, непонятно откуда взявшихся, чувств.
Он смотрит внимательно, долго-долго, я сейчас растаю от этого тяжёлого взгляда, а потом:
– Вы считаете, нам обоим хватит четырёх бутылок?
– Вы так устали, Севви, – говорю я, как можно более заботливым тоном, – Вам нужно поспать.
– Я отосплюсь с Ремом. Мы – два старика, завалимся и будем спать.
Да уж, будете вы спать, интересно, в каких позах и сколько раз.
Всё, буду и в мыслях себя вести, как настоящая леди, а то стану скоро вслух выражаться.
– Вряд ли Ремус после разлуки…
– …Он очень тактичный и деликатный. У Вас сложилось о нём превратное мнение. Некрасиво думать дурно о том, кого не знаешь, Хоуп. Хотя Вы, в сущности, ещё подросток, и не понимаете таких вещей.
Я – подросток?! Большим оскорблением могло бы быть предположение, что я – выпускница Гриффов. Да я, да я чуть матерью не стала! Разве я не взрослая красивая женщина? А Он врёт, Он – не старик, хотя, конечно, мог бы моим отцом быть, хотя нет, на вид Ему лет 35, а сколько на самом деле – я же не знаю. Да будь ему хоть сорок, Он – такой притягательный, сексуальный, таинственный, в общем, супер. Ах, да, Он ещё убийца и шпион Света. У нас все старшие курсы были влюбены в Него, а вот же Он, не где-нибудь, а рядом со мной. Я – Хоуп и надеюсь, что сумею соблазнить природной красотой и светскими привычками даже упёртого гея. Ну что Ему стоит?.. А светские привычки – это питьё на спор, что ли? Нет, такого больше не повторится.
– Ланси! Бокал для шампанского!
О, Он даже глаза вытаращил… дура, "широко раскрыл".
– Дайте бутылку, милая Хоуп, я открою её для Вас. Чем я не угодил Вам? Чем расстроил?
– Право, я просто подумала, что лучше не мешать Вам со вкусом выспаться, чем развлекать меня беседой.

******

– Вы сказали. Но учтите, эта ночь – последняя, проведённая рядом друг с другом наедине. Как я увидел сегодня, Ваше самочувствие пришло в полную норму, и Вы больше не нуждаетесь в присмотре. У Вас есть свой эльф, Вы можете есть и пить в своё удовольствие, но прислушайтесь к моему совету, а он небеспочвенен: уезжайте, как можно скорее. Со дня на день сюда вернётся Пенелопа и житья Вам не даст. Да и Вы, как я полагаю, не захотите жить с ней в одном доме, не так ли?
– Так, мне написать завтра?
– Лучше черкните строчку родителям сейчас. А завтра Вы уже уедете.
– И мы с Вами, Севви, ниогда не увидимся?
– Ну, почему же. Я уверен, что хоть раз побываю в замке Уорси на одном из балов или раутов и осмотрю Ваше знаменитое родословное древо. И Вас увижу.
– Я буду приглашать Вас каждый раз, когда дома будет что-то намечаться.
– Мы с Ремусом – не близкие друзья с Вашими родителями, а потому, почти безвылазное нахождение в известном своими балами, раутами и приёмами важных или модных в свете персон замке Уорси будет подозрительно выглядеть со стороны. Вы же, Хоуп – снова женщина на выданье, Вам о женихах думать надо, а не обо мне… Я ясно выразился?
– Излишне. Так Вы хотите поболтать со мной хоть в этот вечер?
– Да, с удовольствием, но просил бы Вас… э, заказать… ещё шампанского. Если Вас не затруднит, разумеется.
– Ланси! Ещё шесть бутылок брю…
– …Полусладкого, милая Хоуп. Это вино навевает на меня ностальгию, а я сейчас хочу вспомнить кое-кого.
– Линки! Шесть – полусладкого. А бокал?
– Бокал не нужен. Я пью шампанское из горлышка, конечно, не на приёме.
– Ступай!
Эльф вернулся с тремя ведёрками, левитируя одно из них перед носом.
– И всё же, мисс Уорси, напишите сначала родителям. Я снова зову домовика, заказываю всё необходимое и пишу:
"Милые рара и maman,
Пришлите завтра к полудню две кареты за мной и вещами, которых тут поднакопилось, как раз, наверное, на грузовую карету. И пришлите лакеев и кучеров в традиционных парадных одеяниях, не забудьте.
Целую,
Ваша Хоуп."
– Я схожу в совятню Малфоев, – сказал Он.
– Я, пожалуй, пройдусь с Вами, Севви.
– Желание Дамы – закон.
Мы выходим через террасу:
– Любое желание?
– Любое разумное.
– Вы слишком много полагаетесь на разум, Севви.
– Я с сожалением вспоминаю время, недавнее, когда я полагался больше на эмоции. И это очень плохо закончилось.
– Для Вас?
– И для меня, но для другого человека это кончилось фатально.
Он умер.
– Прстите. Мне жаль.
– Иначе бы я не попал в Школу , и мы бы не встретились…
– Вы пошли, то есть, вернулись преподавать только из-за… этого человека, его смерти? Вы были одиноки, и в Школе нашли Ремуса?
– Нет. И ещё раз нет. Я ответил? Но подробнее я рассказывать не буду – слишком личные подробности, касающиеся близких мне людей – мёртвого, но как и живого, живущих в душе. Сердце же и разум целиком принадлежат живым. Я, словно бы, слышу иногда хор убиенных мной, доносящийся из закоулков души. Страшно быть убийцей – и всё равно, кто тобой повелевает – Лорд или Альбус, старый лис, да не знать им покоя в Посмертии. И мне не будет покоя там. Поэтому я всеми фибрами души люблю и всем телом живу, а умом – работаю.
– Какое чёткое разделение: душа, как Вы её называете – тело с сердцем заодно, разум во главе, увенчанный короной превосходства.
Я сама удивляюсь, как подобная фраза вылетает у меня изо рта, но не могу остановиться, пока не дохожу до коронованного разума.                               

******

– Вы умеете разумно мыслить, Хоуп. Я имею в виду, абстрактно, но метафорично. Я действительно кажусь Вам таким? Тогда это – моё достижение.
Видите ли, от природы, по самой крови своей, я человек страстный, но провёл почти всю жизнь один, без любви, ища смерти на службе двух господ потому, что в начале верил, а потом… покончить с жизнью Снейпам можно только в самых крайних случаях, а таковых всё не наступало, как я не форсировал события. Впрочем, мы пришли. Давайте пергамент, я поднимусь наверх и отправлю сову.
Я передаю ему записку и думаю: "Какой же Он страстный?.. Рядом с Ним красивая юная женщина, Он сам сказал, а в совятню – излюбленное место для поцелуев и обжиманий всех времён, уходит один".
По возвращении мы принялись быстро, неперегонки, пить шампанское. Разумеется, я пила не из бокала. После второй бутылки мне – толстенная сигара, ему – три сигареты. Придвигаемся ближе, Он кладёт мне на плечо руку с бутылкой. Мне и тяжело, и та-а-к хорошо-о-о.
– Спойте мне, пожалуйста, какую-нибудь рыцарскую балладу о любви к Даме, какие слагались нашими предками, если Вам не трудно.
– Я не люблю эти строго установленные канонически выверенные, словно иконы… это вид живописи у магглов, распространённый в Европе в Раннее Средневековье… баллады. От волшебных баллад нет радости, в них нет цветов и переливов, одни штампы. Ведь они имели ритуальный характер, да-да, их пели не из-за того, что Сладчайшая Дама Любовь овладевала сердцем, и оно, переполненное чувством, готово было выпрыгнуть из груди, и не из-за преклонения и восхищения Дамой Сердца, а так – балладу должен был сочинить жених и исполнить её невесте в день помолвки. Такой обычай, особенно, если учесть, что браки у чистокровных магов совершались по воле родителей и партиарха семьи, а не по любви, как и сейчас, приводил к безликим, бесплотным, бледным, как призраки, творениям.
– И всё же, спойте мне хоть маггловскую старинную балладу, раз вы – такой знаток и ценитель лирики – утверждаете, что их поэзия лучше. Убедите меня в этом. Может, те поцелуи, "что не раздают по этикету" – единственный достойный образчик маггловской лирики, – продолжала настаивать я, обомлевшая от его объятия.
– Хорошо, милая Хоуп, но за приз, который Вы мне будете должны отдать после исполнения баллады.
– Какой приз?
– Пока не скажу.
– Если это что-то малопристойное…
– Ну как Вы могли так подумать обо мне? Разве я дал Вам за всё время нашего знакомства хоть один повод? Вы обижаете меня, мисс Уорси.
– Вы целовались с любовником на балу.
– Ах, это… действительно необдуманно с моей стороны. Ремус мне долго потом выговаривал за это. Но, с Вашего позволения, милая Хоуп, я выпью ещё бутылку, а то горло пересохло.

Ausi come unicorne sui
Qui s`esblahist en regardant,
Quant la pucele mirant.
Tant est liee de son ennui,
Pasmee chiet en son gigon;
Lors l`ocit on en traison.
Et moi ont mort d`autel senblant
amors et ma dame, por voir:
mon cuer ont, n`en puis point ravoir.

Dame, quant je devant vous fui
et je vous vi premierement,
mes cuers aloit si tressaillant
qu`il vous remest, quant je m`en mui.
Lors fu menez sanz raenсon
Et la douce en prison….

– Простите, не могу, – Он судорожно сглотнул, будто Его что-то душило, – больше петь Вам, леди.
Кажется, Он плачет? Да что связано с этой балладой в том самом уголке души, откуда до него доносятся плач умерших и убитых? Ох, если бы мне заранее знать, что так вот получится…
Но мне настолько нравится его глубокий, кажется, это баритон, да, баритон, с какой-то бархатистостью и небольшой хрипотцой. Интересно, Он таким голосом разговаривает с оборотнем? Везёт же некоторым нелюдям.

******

– Я, всё же, переведу, – сказал Он севшим хриплым голосом, а то язык слишком старый. Это баллада, достаточно длинная, я исполнил примерно треть её, но больше и не надо, Тибо, графа Шампани и Бри, позднее, короля Наваррского, участника Кресто… впрочем, это неважно, жившего в первой половине тринадцатого столетия. Он написал довольно много, но эта баллада – лучшая, на мой взгляд, к тому же стихотворно переведённая мною почти девять лет назад для девушки, с которой мы очень сильно любили друг друга, хотя, если не считать поцелуев, платонически.
– Для волшебницы?
– Ещё и метаморфини.
– О-о.
– Итак, вот перевод того, что я успел Вам спеть, пока меня не задушили воспоминания о Нимфадоре.
– Какое красивое имя.
Я пьяная. И мне можно перебивать Его. Мне вообще всё сейчас можно – даже наклониться, прижаться к его щеке и поцеловать в эти тонкие, эротичные, вызывающие губы. Вот только я, почему-то, не могу этого сделать. Вдруг Он отшатнётся от меня и аппарирует к Школе прямо сейчас?! Он ведь может и не такое учудить – может и ответить на поцелуй. Но я боюсь проверять.
– А ей не нравилось – она требовала ото всех звать её по фамилии отца-маггла. Мать же её была благородная чисткоровная волшебница из практически вымершего на моих глазах дома Блэков. Единственная урождённая Блэк – это Цисса, но она женщина и продлила не свой, а малфоевский род.
Так Вам интересен мой перевод? – со скрытым напряжением в голосе спросил Севви.
– Простите, Севви, что постоянно перебиваю Вас, но хочу теперь уже узнать, какой приз Вы желали получить.
– Теперь-никакого. Я передумал.
Так слушайте:

Я стражду, как единорог:

Внезапно в парке прямо перед нами возникла стена белого плотного тумана, на несколько мгновений она сгустилась, показав нам образ этого великолепного, неземного в своей красе, животного, потом придвинулась ближе, и я ощутила тёплый густой воздух вокруг нам с Ним,
– Не бойтесь ничего, просто наслаждайтесь: это магия стихов, – прозвучал, словно издалека, Его голос.
Туман выпал на тело и обволок лицо влажым, тёплым эфиром…
Вдруг видение закончилось. Я сидела с мокрым лицом в повлажневшей одежде, Он тоже.
– Не накладывайте Высушивающее заклинание, позвольте магическому туману, возникшему из стихии Воды, пропитать Вашу кожу – от этого она станет ещё прекраснее, – теперь Его голос звучал совсем близко, прямо мне в ухо, обжигая тело огнём страсти.
– Так я продолжу:

Он от восторга цепенел,
Когда на девицу глядел,
Столь был восторг его глубок,
Что навзничь пал внезапно он
И был предательски сражён.
Я ту же муку претерпел:
Любовь и Дама зло творят,
Взяв сердце, не дают назад.

О дама, весь я изнемог,
Когда впервые вас узрел.
Такой огонь во мне горел,
Что сердце вам сложил у ног.
Я был без выкупа пленён,
В острог счастливый заключён…

– Действительно, Вы, Севви – знаток Средневековой поэзии. Эти стихи прекрасны. Значит, магглы знали о единорогах …Эта странная история о девственниках, остроге, который может быть счастливым – я не понимаю.
– А, чтобы по-настоящему чувствовать поэзию, нужно слушать стихотворение, во-первых, каждой поджилкой сотрясаясь от сладости и благозвучия, а, во-вторых – прожить хотя бы лет тридцать, как минимум.
– И, всё же, меня не оставляет женское любопытство – какого приза Вы хотели добиться от меня?
– Вы искушаете меня на пьяную откровенность?
Он расслабленно закуривает очередную сигарету.
– Послушайте, Хоуп, – внезапно вздрогнув всем телом, как от стихийного выброса магии, сказал Он, отбросив сигарету в сад, – у меня дурное предчувствие насчёт Ремуса. Извините и до свидания.
Он коротко взмахивает рукой, в которой, клянусь Морганой, нет волшебной палочки, и аппарирует.
О, боги, за что мне всё это?!
-------------------------------------------------------------------
(Прим. авт.: Старофранцузские баллады и рондо см. Lirique francaise médiéval, Moscva, Kniga, 1991.

0

8

Часть 2. Ремус.

Я не понял с самого начала всего развернувшегося вскоре бардака, почему Север выбрал себе в "дочери" мисс Хоуп Уорси. Да, она чистокровна, красива и умна, по крайней мере, судя по школьной табели. Умна ли она в жизни? Что за глупый вопрос о пользующейся успехом среди своих, семнадцатилетней девушке? Конечно, у неё одна дурь в голове.
Вот, когда Север попал в Школу на Святочный Бал, где мы представили наши намечаемые ещё тогда серьёзные отношения всему преподавательскому коллективу, её на Балу не было.
Может быть, это совпадение таких различных случаев, которое не встретишь ни в одном изощрённом маггловском романе, но только в реальной жизни, решило всё за нас троих.
Мисс Уорси не видела нас с Севером, а, потому и вбила в свою хорошенькую, но недалёкую, белокурую головку, что любит его. Впрочем, в этой дури она была не одинока – как я и представлял, в Северуса влюбились все старшекурсницы, уже получившие первые ласки от прыщавых, неумелых ухажёров. Но да пусть их, к Мордреду.
После того проклятого Бала в Малфой-мэноре, куда эта пигалица, его новоиспечённая "дочь", как Северус говорил о ней, пригласила и лично меня, а потом, когда Север объявил Решение, чуть и впраду не заавадившаяся, он вышиб из неё и почти законченного Непростительного всю силу, чуть сам не отправив её на тот свет мощным выбросом стихийной магии (ну, от спешки, не рассчитал сил), он был вынужден раз в два часа и днём, и ночью варить для неё какие-то особые зелья, пить которые можно только свежесваренными, я прокуковал у постели тогда ещё леди Малфой, (и куда смотрели её родители?) три ночи, а потом меня срочно вызвала Минерва. Да, сроки поджимали – я работал с вечным мистером Филчем, который читал мне имена и фамилии будущих первоклашек, а я заносил их в приготовленный, написанный один раз от руки, шаблон, но вот от личной подписи и печати на каждом пергаменте было не отвертеться. Ко всему прочему, у меня ныла поясница после Бала, не знаю, почему, да с каждым днём всё сильнее. Сидел на Обезболивающем зелье, пока надо было заниматься бумажной работой, а потом, когда все стимулы к жизнедеятельности исчезли, растворившись в боли, слёг в постель. К пояснице прибавился позвоночник, а вскоре – и голова. В общем, разболелся я совсем, даже послал Принца (это моя сипуха) в Мэнор спросить совета у Северуса. Он писал коротко. Что это порча, причём черномагическая, и обещался быть, как можно скорее, но вот леди Малфой всё никак не выходит из магической комы, а он уже с ног валится от безысходности и усталости. Посоветовал мне одну из его книг о наложении и снятии порчи. Я пролистал немного, поняв, что с такой больной головой, не говоря уже об остальной, усиливающейся боли, я в этих мудрёных вещах не разберусь, тем более там что-то сложноописательное о пассах палочкой, "лучше же применение стихийной магии ". А где же я эту магию возьму без Севера.

*******

Не думал, что моя скромная персона могла бы показаться кому-то из присутствующего бомонда настолько интересной для наложения порчи, причём, как написал Северус, высшего порядка.
Ну не эта же дурочка в карнавальном костюме, леди Малфой, теперь уже бывшая, а Северусу, кстати, её наряд почти понравился, сказал, что не хватает "нижнего" платья. Это ещё что значит, он под её юбку не заглядывал, да и, вообще, слишком много взглядов к нам привлёк, когда начал целовать меня взасос.
Лучше отвлекусь приятными воспоминиями о нашей первой ночи. Северус пол-дня отмокал в ванне со специальными травами, для "очищения" его тела от предыдущего брака и следов бывшей любви в его душе. Я отнёсся с пониманием, особенно по отношению к душе, хотя и знаю, что образ Гарри хранится у Севера в голове за мощными блоками, а вот в душе блоков не поставишь. Остаётся только надеяться на какую-то особую смесь трав и специй, в которых он возлежал, подогревая воду взмахом руки.
Наконец, он соизволил выйти в своём лазоревом шлафроке, который так мне нравится. И сказал, что приготовит ванну для меня, чтобы смыть следы моего нечастого и наших, более частых, чем за всю мою жизнь, "рукоблудий". Я пришёл в ванную, а там запах такой, что у меня тут же встал. Мистика! Я кричу Северу: "Ты, наверное, с травами перемудрил! Мне хочется". В ответ:
"Терпи. Просто окунись в воду, если надо, с головой". Но с головой не пришлось, а вот волосы я вымыл своим, только своим, сваренным специально для меня, шампунем. Волосы тогда я только начал отращивать, и они смешно топорщились на макушке, как у цыплят миссис Молли Уизли, дай ей Мерлин всеблагое Посмертие… Умерла она, всего на три дня пережив Рона, которого зарезали в пьяной драке, устроенной Аврорами, мать их, ненавижу, в том маггловском пабе, где, как мне потом рассказал Север, пырнули в печень и Гарри, но тот успел аппарировать, а Рона – насмерть. Перерезали горло, как "агнцу на заклании", процитировал Север тогда эту самую Библию.
Ме-е-рли-и-н! Больно!
Стараюсь отдышаться после приступа дикой боли. Тут уж не до воспоминаний. А в совятню мне уже не дойти. Эльфов совы не воспринимают. Послать мистера Филча? Но связаться с ним можно только через камин, а он нерастоплен – жара ведь. Позвать Минер…
…Мерлин, вот я опять здесь, как за несколько дней до Свадьбы, но там был особый галлюциноген, а теперь… Как же здесь хорошо – нет слепящего, жарящего Солнца, оно – Красное, закатное, скоро настанет ночь. На перламутровом небе гаснут последние отсветы Красных оттенков. Ну да, я же – Красный Жених, по критериям Алхимической Свад… Думать не хочется. Стемнело, нет, совсем темно – я умираю… Се-е-ве-е-ру-у-у-ус!
"Не твоё время, волхв, и не твоё, пока, место… Ступай прочь! "
И умереть без Севера не дали. Интересно, чей это голос? Мерлина всеблагого?
Ну, а кому же ещё распоряжаться, которому – дорога в Посмертие, а которому – пинка под зад? Мне бы не хотелось болтаться здесь, в этом мире Немёртвых, с которым связаны такие плохие ассоциации. Только бы Север пришёл скорее. Вернулся бы в Школу от этой недоделанной леди Малфой. Сколько здесь длятся сутки и, в частности, ночь, не знаю, здесь нет времени. В общем, встретил я три восхода и проводил четыре заката. Ночью здесь особенно одиноко – небо тёмно-синее, как одежды дома Снейпов, а звёзд нет совсем. Опостылело мне в этом мире, и что нашёл в нём покойный Гарри, чтобы уходить сюда от Северуса?
Се-еве-ер-у-ус! Услышит ли? Если нет, меня ждёт судьба Альвура. Плохо, очень плохо.
О, вот и Север, кричит во всю мощь лёгких: "Рем, Рем, очнись!"
Если бы это и вправду было бы так легко сделать, я бы не застрял в этом Междумирье. Так что, давай, Северус, действуй, как говорил мне, по этой книге, которую ты, наверняка, знаешь наизусть.
Порыв, о, сильный, будто сквозняком подуло, и я…

**********

…Оказываюсь лицом к лицу с испуганным донельзя Севером.
– Что ж ты… так испугался? Всё равно меня дальше мира Немёртвых сам Мерлин не пустил.
– Я же не знал, пустит он тебя или нет, – огрызается, значит, уже в норме, ну, или почти, – ты не приходил в себя четверо суток.
– О, значит в том мире время течёт по земным законам. Я считал там дни и ночи.
А мне лучше, меньше болит голова, да и остальное, кажется, начинает проходить.
Как тебе удалось? Стихийной магией?
Вместо ответа он падает в кресло в изнеможении. Ну точно. Выложился опять без остатка, надо позвать эльфа, лучше нашего личного, он умеет помалкивать на кухне среди собратьев.
– Линки! Принеси Хозяину поесть чего-нибудь.
Тот смотрит на Северуса, прикрывшего глаза рукой, и исчезает на мгновение, возвращаясь с подносом вкусно пахнущей всякой всячины.
– Ступай!
Я знаю, что даже намекать Линки на благодарность нельзя – пойдёт увечиться.
– Север, поешь, чего Мерлин послал, – переделываю маггловскую поговорку, чтобы расшевелить его. Он поднимает глаза, улыбается всё шире, словно Чеширский Кот из "Алисы-не-помню-которой", вечно путаю две части. Но глаза грустные-прегрустные.
– Ты поешь, – настаиваю я.
Он берёт тарелку с сэндвичами и начинает вяло жевать.
– Испугался я очень за тебя, любимый Рем, но почувствовал даже на таком расстоянии, насколько тебе плохо, а, пока бежал сломя голову от Хогсмида, каких только ужасов не передумал. Я ведь боюсь, и ты это знаешь, что несу любимым людям страдания и смерть.
"Комплекс Поттера", как это теперь называют целители душ, после откровенного интервью миссис Джиневры Гойл. Только, на самом деле, это мой собственный комплекс, появившийся двадцать шесть лет назад.
– Не глупи. Ты мне жизнь, настоящую полноценную жизнь, даже с тинктурой, подарил.
А девчонку-то спас?
– О да, она уже успела в первый же день после просыпания переспать в ванне со своим бывшим муженьком, и получила полную сатисфакцию, ну ещё бы – ведь это же Драко! Уж на это место он талантливый. – дожевал сэндвич, взялся за крепкий несладкий чай, – Я поддался её уговорам и позволил себе на прощание провести с "дочерью" ещё одну ночь, выпили, я ей спел балладу, посвящённую, в своё время, Тонкс, с магией стихов. И не допел, заплакал. Хорошо, что Хоуп – глупышка, а то вышел бы конфуз. А потом резко, в солнечном сплетении, почувствовал твой крик о помощи и тут же аппарировал – видишь, только заря занимается.
Ты не представляешь – я люблю тебя так, что, даже засыпая на часик в кресле у постели Хоуп в перерывах между зельеварением, я не хотел ни есть, ни пить, только тебя. Ты снился мне, я вспоминал, как мы с тобой провели первую ночь, как на следующее утро мы, злые и неудовлетворённые, лишённые такого нужного утра с медлителными занятиями любовью, тайком, ещё затемно, в королевских одеждах пробирались на кухню, как голодные студенты, погладив грушу, и как нам навязчиво предлагали свою помощь в готовке домовики, а мы послали их, в конце концов, всех до единого, драить наши комнаты, а сами готовили… и ели.
– Вот и ты, романтик, съешь что-нибудь из горячего.
– О, грудки цыплят под соусом бешамель! Обожаю, – Север оживился и принялся есть с аппетитом, – Рем, присединяйся, тебе тоже надо после астрального затянувшегося путешествия поесть чего-нибудь лёгкого, например, этих грудок.
– Я ещё не в той кондиции, чтобы есть. Я даже пошевелиться не могу – поясница "стреляет", и это довольно неприятно.

********

– Как?! Ещё не всё прошло?! А должно было. Видимо, у меня не хватило силы как следует черпнуть стихии Огня, ты же знаешь, я немного с ней не в ладах. Но я отдохнул слегка, хорошо поел и поробую ещё раз. Потерпи, милый Рем.
– Я-то потерплю что угодно, кроме обращения "милый", как к мисс Хоуп Уорси.
– Потом поговорим и об этом, – жёстко сказал Северус, – а сейчас – лечиться. Он сделал сложные плавные пассы руками и взмахнул "пригоршней" стихии в мою сторону.
– О-о, – протянул я, не в силах сдерживать страшную боль в пояснице – она горела огнём. От боли вся комната вокруг меня потемнела, и я чудом не потерял сознание, а боль, тем временем расходилась по недужному месту, рассасываясь, и вот, будто и не было её, а в пояснице больше нет "прострелов". Я поворочался немного, чтобы удостовериться в этом – нет боли, ушла!
– Север, ты…
– Молчи, любимый, теперь всё будет хорошо, я только лягу на кушетку – не могу раздеться и даже применить заклинание. Очень устал… посплю… немно… – он заснул.
Я встал с постели и доел уже холодные грудки, а потом не заметил, как смолотил всё, что было принесено добрым эльфом, не терпящим благодарностей.

******

Разозлённая таким внезапным окончанием романтического вечера с непонятной ей, но приятной "магией стихов", о которой она даже и не слышала, Хоуп повторила про себя свою мантру о надежде, вошла в спальню и обнаружила листок пергамента, крошечный, видимо отрезанный от её послания родителям. Там мелким, бисерным, но с твёрдым наклоном, таким знакомым по школьным эссе, почерком было написано:
"Если Вы прокляли Ремуса, берегитесь, Хоуп. Все замки мира открыты предо мною, и Вам не укрыться даже на Аляске, если Вы знаете, где она, в чём я, Северус Ориус Снейп, сомневаюсь."
Рядышком, ближе к креслу, примостился воробьиный сычик Малфоев – любимая птичка Нарси.
Как же это, письмо от Северуса принесла птица Малфоев? Не может быть, впрочем… вот оно – Севви заходил в совятню, а там в особой клетушке есть столик и письменные принадлежности!
Тогда-то Он и написал это письмецо, таящее в себе неприкрытую угрозу и разрыв отношений со мной. О, Севви! Не проклинала я твоего зверя, клянусь именем Господа! Но как это доказать – написать немедленно, когда он зол, как тысяча демонов, или подождать хотя бы до приезда в замок Уорси? Сердцем чувствую – Он написал в спешке, в горячке, и вовсе не из малфоевской совятни, он украл сычика на время, а отправил письмо с ним из Хогвартса. Видно, там творится нечто несусветное, либо у Севви запоминающийся фамилиар.
…На следующий день мисс Уорси, бывшая и, по обещанию Драко, вновь, будущая леди Малфой с тяжёлым, из-за письма Севви, сердцем, покинула Малфой-мэнор. Эльф Ланси остался в нём, да и провожать её не вышел никто – поместье словно вымерло.
Однако внутри кипела работа – домовики, все, как один, даже беременные эльфихи, были разогнаны по разным местам: комнатам, залам, коридорам, спальням, даже в кабинете лорда Малфоя сейчас орудовали эльфы – Мэнор готовился с честью принять обратно законную Хозяйку – леди Пенелопу Луизу Малфой.

******

Северус, наконец, выспался, с удовольствием потянулся и спросил:
– Рем, что ты думаешь насчёт завтрака?
– Думаю, что рановато, сейчас три часа ночи – ты проспал сутки, а всё, что принёс Линки э… я, к собственному удивлению, съел за один присест. Так позвать Линки?
– Нет, Рем, раздень меня…
– А потом? Ты хочешь, чтобы мы, оба никакие, играли в любовь, изображая из последних сил тропические страсти?
А получится ли? Не будет ли нам плохо и стыдно потом, когда у обоих не будет эрекции?
– У меня есть, – намекнул Северус.
– А у меня одна мысль – дожить до той счастливой минуты, когда у меня перестанет всё болеть, – сокрушённо говорю я потому, что это – горькая правда.
– Ремус, прости за мои глупые, и не к месту, и не вовремя, заигрывания, я пошутил неудачно. Так что у тебя именно болит?
– Мышцы, их что-то растягивает, как в начале трансформации. Но сейчас это очень болезненно. Я ведь не пил Аконитового зелья.
– Извини, друг, я должен посмотреть в своей библиотеке книгу с подробным описанием трансформации оборотня, старинный фолиант, тогда вервольфов всё время держали в клетках. – он увидел мои, полные отвращения, глаза, – Извини, Рем, но это правда.
– Чем их кормили? – задаю я, зачем-то вопрос, ответ на который боюсь услышать. Но я должен знать правду.
– Не будем об этом, – отрезал Снейп, не надо, любимый, "во многих знаниях – многия печали", так говорил волшебник Соломон бен Дауд.
– Опять ты со своей чёртовой "Библией" – там тысячи таких отговорок и, вообще, цитат на все случаи жизни, не хочу её.
– Не называй божественную книгу "чёртовой"! – взорвался Северус.
Ну всё, я пропал, теперь он будет орать о моей беспринципности, неуважении к нему и прочая, и прочая. Орать он мастер, только вот мне наплевать на его рассерженные крики – мне больно.
– Мне очень больно, Север, – говорю я тихо потому, что перекричать его не умею.
– А, что, да, больно. Прости меня, Рем, любимый мой, душа моя. Сейчас же иду за фолиантом. Он порылся в аптечке, увидел отсутствие Обезболивающего зелья, и кажется, рычажок в его мозгах полностью переключился на меня.
Сначала я сварю тебе сильное Обезболивающее, книга – потом, а ты, если можешь, думай, мужчине или женщине ты успел насолить на том Балу, это важно знать для обряда снятия порчи, а без него, одними потоками стихийной магии или палочкомахательством не обойтись. Только не бойся, потерпи два часа.
– Можно я пойду с тобой в лабораторию? Мне легче переносить боль в твоём присутствии, просто глядя на тебя.
– На меня, немытое сальноволосое носатое чучело?
– Ты мылся, в последний день в Малфой-мэноре, и одежду тебе постирали, и нос мне твой нравится, и вообще, даже, если бы ты был таким, каким описал себя, я бы всё равно пошёл с тобой потому, что люблю тебя.
– Идём.

******

Мне невероятно больно идти, я поскуливаю, отстаю от Севера, но он, кажется, не обращает на меня внимания – мне так легче маяться. Прийдя на место, он на ходу ставит котёл с водой, скидывает мне на руки мантию, расстёгивает сюртук так быстро, как умеет только он один – я так и не научился пока, бросает и его мне, одевает рабочий сюртук и холщовый фартук зельевара, копается в шкафчиках, многие ингредиенты сами подлетают к нему по взмаху руки и шевелению губ, а он расставляет их в нужной последовательности, и всё это молча.
Я хочу услышать его голос и говорю:
– Это могли бы сделать и Хоуп, и Драко, но я склоняюсь к последнему.
– Прости, Рем, но это глупо. Хоуп не могла бы нанести тебе урон такой степени тяжести, – говорил Северус, измельчая, растирая и смешивая в котле ингредиенты до того, как закипит вода, – просто по незнанию . Её не интересует библиотека Мэнора вовсе, насколько я сумел понять, её цель – личная жизнь, но не в ущерб мне. Пойми, я никак не могу разубедить девочку, что люблю её как дочь, а не как женщину. Но она, по моей вине, узнала о наших романтических отношениях с Тонкс и вмиг поставила себя на её место, но, обязательно, с приложением в виде бурной ночи, хотя бы одной, как она говорила. Однако я знаю, что девушке – копии Циссы нужны разные, меняющие друг друга самцы на рассвете её восемнадцати лет, иначе она закончит жизнь уже в тридцать, помешавшись на неудовлетворённости. Я же таковым самцом, при всём желании, которого нет и не будет, стать не могу. Просто её прелестная белокурая головка не хочет смириться с тем, что ей не дают поиграть с любимой игрушкой, вот и вся история с Хоуп.
Теперь о моём крестнике – ты знаешь его благорасположение ко мне и моё терпение его низкого для благородного чистокровного волшебника поведения. Мы с ним установили некий паритет во взаимоотношениях. Даже тебе он рад, я говорю: "даже" потому, что ты для него, в первую очередь – оборотень, но он принял тебя, как моего супруга по Фламелю, я имею в виду Королевскую Свадьбу, и будет на нашем Венчании, как гость. Я уже стоял позади него на его Венчании, поэтому он не может сделать этого для меня, ну, да и к лучшему… закипело. Теперь я прервусь на час, надо сосредоточиться на помешивании зелья и произнесении заклинаний. Извини, Рем, это же для… двенадцать… двадцать три… Secundo vita!.. для тебя, чтобы не было так больно… шесть против, Sextum regardium!..
Я зарылся лицом в его сюртук, вдыхая запах любимого тела… а так, и вправду, меньше болит, отвлекаешься вновь на то, как мы выпили афродизиак, и меня перестало трясти от страха, что я не справлюсь, не сумею, испорчу эту неведомую тинктуру, наконец. У меня тогда взыграла кровь, и я повалил на редкость податливое тело Северуса на брачное ложе, потом принялся, как он это называл, растягивать его вход, оказавшийся расслабленным и готовым принять постепенно три моих пальца, как он вскрикнул, когда я нащупал, по его ранее данному совету, пошевелив пальцами и плохо соображая… где я ковыряюсь из-за действия Любовного напитка, я вскоре нашёл некий, почти что, ну, я не знаю, с чем это сравнить, в общем, крошечную часть плоти внутри тела Северуса, прикосновение к которой приносило ему божественное наслаждение. А когда я зажал этот "шарик" двумя пальцами и стал потирать его третьим, мой бедный Север, чтобы сдержаться и не закричать, как кричал Поттер, прокусил губу насквозь, и капли алой крови на белом полотнище простыни… это было потрясающе и возбуждало не хуже Любовного напитка, и тут он застонал, Ме-ерл-и-ин, как он застонал – низко, на пределе своих октав, по-звериному, словно мы оба – волки, и тогда я наклонился к его плечу и куснул нежно. Он повернул ко мне заплаканное лицо со струйкой крови, стекающей из ранки, и прохрипел:
"Ещё, кусай, как волк в любовной игре. Я – тоже волк сейчас, как и ты, вместе с тобой "…
"Почему ты плачешь?" – спросил я тихо, застыв на нём. "Мне хорошо, райски хорошо с тобой, возлюбленный. А теперь возьми меня, овладей мною, Посвяти в мир иных чувств, иных желаний, где нет лилового проклятого Солнца". Он подложил подушку под бёдра, и я увидел его красоту иной, чем за эти восемь с половиной лет, Он был раскрыт предо мной, как бутон розы в самом рсцвете июля, как некое гнездо, куда я, как перелётная птица, стремился весь свой долгий жизненный путь, не ища себе иных гнёзд, а перебиваясь ночёвками на сучьях и ветках древ, но мечтая, втайне от самого себя, о приюте, доме, гнезде, где был бы я принят. И я вошёл в него, в этот неизведанный, но такой прекрасный, мир, сулящий блаженство и понимание, отдачу и любовь великую…

******

Мерли-и-н, опять больно. Но теперь, кажется наступает следующая стадия псевдо-трансформации – растягиваются сухожилия, особенно на руках, мышцы немощно тянутся за ними, создавая в руках и ногах жуткую боль. Я не выдержал и вскрикнул.
– Сейчас, любимый мой человек-волк, сейчас я остужу его, нет, горячим пить не надо – не тот эффект.
Северус провёл ладонью вдоль мерного стакана, заполненного примерно на две пинты, и передал ёмкость мне. Я выпил всё быстро, жадно, лишь случайно не подавившись.
Зелье, слава Мерлину, действовало быстро, очень, быстрее обычного Обезболивающего, в котором смешиваются только ингредиенты, оно изредка помешивается, и совсем немного заклинаний, иначе оно не вошло бы в учебный план. Мордред меня раздери, я же не вспомню теперь, на каком моменте сладостных воспоминаний остановился.
– Как ты, волчара?
– Лучше, твоё зелье настолько же отличается от обычного, как…
– Произведение алхимика от работы кустаря, – продолжил он с явной гордостью.
Я только кивнул: зелье было хорошо, но полностью боль не снимало, оставляя её тупой, ноющей, от которой хочется расчёывать, рвать кожу ногтями, но я знаю, этого делать нельзя, а то потом я начну вырывать из себя куски плоти, принадлежащей теперь не мне одному, но нам обоим. Я не хочу становиться уродом, хоть и знаю, что Север не отвернётся от меня уродливого.
– Будешь пить его, как только появится подкожная чесотка. Что, уже?!Мерлин, ну почему?! Я же всё сварил правильно.
Вот что, я не буду тратить наше драгоценное время на выяснение повадок Средневековых оборотней потому, что условия, в которых они существовали, резко отличаются от твоей жизни, по крайней мере, в последние восемь – десять лет, а уж последние восемь месяцев – вообще аттракцион с переодеванием в шкуру волка, с тех пор, как я модифицировал Аконитовое зелье.
А займёмся мы благородными Тёмными Искусствами, защиту от коих ты, помнится, преподавал в тот несчастливый для нас обоих год.
– Ты пей, вот, возьми, – он снова охладил мутную жидкость желтоватого цвета, – некоторое время мы выиграем, пока я приготовлюсь к обряду.
– Я не желаю Тёмной Магии.
– Ну, что ты, как в анекдоте Поттер перед Лордом? – передразнил Север меня, – без неё не обойтись, – Similia similiibum… как ты знаешь, Рем.
– Значит, отпадают и мужчина, и женщина, тогда кто или… что? Но почему меня, а не тебя? Ты ведь более "вкусный персонаж" для чего-то тёмного.
– Я столько раз использовал Непростительные, что даже самая сложнонаведённая черномагическая порча не поведит моему здоровью. Поэтому решили отыграться на тебе, самом близком мне человеке, который ничего страшнее Stupefy не произносил.
– Нет, я тоже применял Imperio несколько раз, представь себе, во время третьей Войны. Прости меня, –  говорю я, отхлёбывая из мерного стакана зелье, – за то, что в первый раз неправильно отнёсся к твоим военным зарисовкам Просто пойми, они очень страшные, реалистичные и… бесстрастные – и горы трупов, и зарисовка отдельно стоящего, покорёженного проклятьями дерева, и особенно поразивший меня портрет раненого Невилла, всё в одной манере, без подтекста и, хотя бы малейшего понимания того, как сам художник – ты – относишься к изображаемому. Поэтому и сравнил твои, как я недавно понял, выстраданные зарисовки, с мёртвыми, хоть и движущимися, как твои рисунки, колдографиями. В первый раз, когда я видел твои работы, я ещё не познал тебя, и сам не был познан тобою. И тинктуры, кипящей в крови, её не было тогда, а это, как ты понимаешь, многого стоит.
– Слишком многого, – обрывает меня Северус, – ритуал проведём здесь, в дальней комнате, там есть камин, и он нам потребуется.
– Почему я, бывший, хоть и один год, но преподавтелем ЗОТИ, не знаю столько, да хотя бы пол-столько, того, сколько знаешь ты о Тёмных Искусствах? Я же тоже не случайно был выбран Директором…
– …на роль очередной жертвы для помощи тебе, убогенькому, чтобы ты хоть около годика посидел на Аконите. Альбусу ты нравился – ему приятно было быть добрым за чужой, скажем прямо, мой, счёт.
Ты же не знал, что варить для тебя Аконитовое зелье по собственной воле я бы не стал. Это был приказ Альбуса.
Всё, продожай также громко думать о нашем первом соитии – мне это приятно. Кроме того, ты мыслишь такими красивыми образами, будто я попал в маггловскую картинную галерею.
Пошли за мной, я трансфигурирую для тебя из кушетки, на которой ты сидел в обнимку с моей верхней одеждой, приличную кровать с горой подушек, и котёл уже остывший, помещу рядом. Сможешь сам переливать в стакан? А то я буду очень занят в ближайший час, а потом начнём ритуал.

******

– Кстати, Гарольд так и не просмотрел мои военные зарисовки, хоть и обещал, но… увлёкся иными сферами.
Пока Север занимался сложной для него трансфигурацией, в камине заплясал язычок пламени, и я спросил:
– А что же он видел из твоих зарисовок?
– О, новые: портрет его, читающего книгу, и перверзию нашей Алхимической Свадьбы. Я сжёг их дотла, а пепел развеял в морозном декабрьском воздухе ничего не подозревающего респектабельного Уэст-Энда. Странно, но пепел полетел в сторону сквера, где он впервые увидел мой силуэт в бреду, ещё в больнице…
– Что за мистические откровения? – изумился я услышанному, но непонятому.
– Ах, Ремус, твои волчьи уши до добра не доведут. Считай это моим пустым бормотанием под нос при подготовке к ритуалу. Вот ты терпишь чесотку, вслушиваясь в мой бред, а для кого я варил Обезболивающее, спрашивается?
– У меня трясутся руки из-за сокращения мышц, – признался я.
– Сейчас, мы решим эту проблему, и ты не будешь зависеть от меня.
Север призвал целую команду посуды – от мерных стаканов до фарфоровой чашечки для кофе, сотворил из не знаю уж чего, с помощью какой стихии грубый деревяный столик, на котором расставил всю посуду, и разлил по ней содержимое котла. На дне осталось чуть-чуть, тогда я запустил лицо в котёл и вылакал оставшееся зелье, пройдясь языком по стенкам. Вычистив, таким образом, котёл, я опрокинулся на подушки, которыми было завалено пол-кровати.
Северус возжигал свечи и расставлял их по углам пентаграммы со вписанной в ней гексаграммой.
Я обнаружил, что Обезболивающее зелье, сваренное Северусом, имеет малый наркотический эффект – я, к моей вящей радости, меньше чувствовал боль, а больше – некую, явно искусственного происхождения, эйфорию. Беспокоить Севера я не стал – он всё равно знал, что варил, значит, всё идёт по плану, и к моменту моего присутствия в начертанных символах, а я не думал, что будет иначе, ведь без меня, как субъекта порчи, не обойтись – я буду в слегка приглушённом состоянии рассудка, пребывая, по-видимому, в этом грёбаном мире Немёртвых.
Я снова выпил несколько глотков варева, теперь оно казалось мне всё более прельстивым на вкус, отвратительный в начале. Я понимал, что это – привыкание, мне на миг становилось страшно, но потом эйфория, всё более сильная и с сексуальным оттенком, охватывала меня.

******

Да, я желал Северуса всё больше и больше, вот только думать об откровениях Алхимической Свадьбы, самого чистого и мощного для меня источника любви, я не мог больше – мною овладевала похоть. Наконец, я не выдержал :
– Север, засунь ты эти свечи Мордреду в задницу, иди ко мне.
– Я ждал этих слов, Ремус. Это означает, что ты почти готов к ритуалу.
Послушай, уже почти всё готово, осталось лишь возжечь в камине можжевеловые ветви, и ты захочешь меня ещё сильнее. У тебя эйфория?
– Да, и жуткий стояк.
– Мы должны не просто совокупиться в свете свечей и аромате можжевельника, нам нужно выявить дух, который навёл на тебя порчу и, либо уничтожить его, либо, если это окажется невозможным, нейтрализовать, чтобы он покинул твоё тело. Тогда и лёгкое наркотическое опьянение и, вызванная им эйфория, исчезнут.
Вдруг в подземелье влетела птица – я никогда таких мелких сов, похожих на воробьёв, не встречал.
– Мерлин, ну почему сейчас? – с тоской сказал Север. – Ну, что там у тебя? Извинения, никому не нужные клятвы?
Он просмотрел пухлое послание, едва развернув пергамент на четверть.
– Так оно и есть. Ну, а остальное мы прочитаем завтра, когда выспимся после завершения обряда.
– От кого эта крошечная птица, как её? – спрашиваю я.
– Воробьиный сычик. Разумеется, от Хоуп. Она клянётся всеми богами, в том числе и маггловским, что она не при чём. Поговорим об этом завтра, ты только напомни, чтобы я дочитал её страстное любовное послание до конца, хорошо, Ремус?
– Постараюсь забыть.
– Не шути так, Рем, я всё же избрал эту куклу – копию Циссы, как "дочь".
– Ты любил Циссу? – спрашиваю я без обиняков.
– Нет, но, знаешь, с утра после того несчастного Венчания, кода я у неё на глазах в лепёшку расшиб её собственного сына за оскорбление моей чести и чести  невесты… понимаешь, мы всю ночь, пока Драко кого-то, и не одного, "отоваривал", провели на террасе Мэнора. Я спел ей одно из знакомых тебе рондо, не помню, какое. Она не поняла тогда прелести маггловских средневековых стихов, но в итоге мы так накачались шампанским из горлышка, что заснули прямо на той самой террасе, в обнимку.
Она очень прямолинейна, милая Хоуп,– а ты пей, пей, – читать её мысли – сплошное удовольствие. Там столько сленга и, по-просту, нецензурщины, ты и представить не можешь.
Вставай, Ремус Джеральд Люпин, да совокупимся мы заради изгнания духа злаго из тебя, о, благородный чистокровный маг.
Я выпил ещё "для храбрости" и сполз с кровати, которая тут же исчезла.
– На каменных плитах? – полу-вопросил, полу-утвердил я.
– Да, и я вхожу в тебя и изливаю своё семя.
Пускай. Мне бы только разрядиться, а то смотри, что делается.
Я в эйфории, раздеваюсь быстрее Северуса, и ложусь на ледяной пол на спину. Сегодня мне хочется так. Расставить ноги пошире, податься излеченной поясницей к нему, предлагая вход. Ведь мне так сильно хочется!
Северус, нагой, невозбуждённый, а жаль, с охапкой каких-то веток. Ах, да, можжевельник, чьи пары – мощный экзорцист и, одновременно, афродизиак.
Северус бросает часть веток в камин, вспыхивает пламя, быстро пожирающее смолистые ветви.

******

О, какой запах! Он наполняет мои ноздри, нос, трахею, лёгкие и… расходится-разбредается по всему телу. Теперь я не чувствую холода пола, только жар камина и этот окончательно сводящий с ума сильный, чересчур сильный запах. Я ловлю воздух ртом, но весь он пропитан смолой горящего и потрескивающего дерева.
В очертанном круге под чтение Северуса, наизусть, нараспев, возникает серая от смоляной копоти фигура волшебника, в мантии и остроконечной шляпе, с длинной бородой, перехваченной посередине. Кто это?
Явно, не Том Реддл, но похож … на моего благодетеля и мучителя Северуса.
Рано, сначала соитие.
Северус, не переставая читать нараспев на вульгарной латыни, на которой и составлено подавляющее большинство заклинаний, падает на меня со всего своего немалого роста, схватывает мой перевозбуждённый член, и , через несколько очень долгих минут, входит в меня.
…Соитие заканчивается – мы оба на грани. Конец, – я ору, как бешеный зверь, Север кончает молча. Он выскальзывает из меня одним движением, а я вот не удовлетворён, хотя и кончил вместе с Севером, я хочу ещё. Он подбрасывает целую кучу можжевельника и говорит:
– Я, благородный чистокровный волшебник Северус Ориус Снейп, произвёл ритуальное соитие с благородным чистокровным волшебником Ремусом Джеральдом Люпином, изгнанным из семьи, ибо оборотень суть еси, приказываю тебе, кто или что бы ты не был, обольститель, явиться и показать истинный лик Свой предо мною.
Далее следует ещё одно заклинание на латыни, из которого мне ясно, что этот дух, кому или чему бы не принадлежал, просто пойман в силки нашим соитием, а я постепенно прихожу в себя. Меж тем, благодаря пылающему можжевельнику, дух загнан в ловушку и должен явиться по некоему ключевому слову во всей красе и снять с меня порчу, а также назвать причину наложения оной. Северус произносит гортанное, непонятное мною, ключевое слово и… я, голый, облитый своей и чужой спермой, вижу дух Альбуса Дамблдора, каким он был при жизни в торжественных случаях – сияющая малиновая мантия, отсроверхая шляпа с мерцающими на ней схематичгыми изображениями звёзд, седая борода ниже пояса, перехваченная маленьким зажимом на уровне груди, светлые озорные голубые глаза из-за стёклышек-половинок, лукавая улыбка и тихий шёпот:

******

– Ты перехитрил своего Учителя, Северус, мальчик мой. Поздравляю тебя. Да, твоя пара – оборотень Люпин, которого я пригласил преподавать ЗОТИ только в пику тебе. Да, ты действительно обречён на :"Первый раз – случайность; второй – совпадение; третий – преднамеренное действие", и ты выдержал все три, за что я уважаю тебя, моя половая тряпка: за сообразительность, умение сопоставить факты, учти, твоей жизни, знание благородных Тёмных Искусств, коим я отводил всё немногое свободное время всю жизнь после связи с Геллертом и общения с Волдемортом , за умение пережить крах и первой, юношеской, и второй, плотской, любовей, и за твою третью, бессмертную любовь – к нелюдю, недочеловеку, изгнаннику чистокровнейшего, сопоставивомого по древности с твоим, рода. Снимаю с изгоя Ремуса Джеральда Люпина, черномагическую порчу, да будьте счастливы, дети мои, мои мальчики. Не обижайтесь на мёртвого старика – это была лишь проверка ваших чувств друг к другу.
– Нет, врёшь, так просто не уйдёшь, – бормочет уже одетый до рубашки, жилета и шоссов, Северус, притаскивая откуда-то целую вязанку можжевельника размером с него самого, из Запретного Леса, сложенную, судя по тяжести, самим Рубеусом Хагридом.
Северус торопливо бросает ветви в огонь. А я так и лежу, распластанный, как под телом Северуса, нагой.
– Оденься, применив Очищающее заклинание, – говорит Север, – и бросает мне одежду с неизменным теперь коричневым сюртуком рядом со мной. В кипе одежды обнаруживается волшебная палочка. Я совершаю положенные Очищающие чары, после чего возвращаюсь на кушетку в лабораторию, где и одеваюсь торопливо, стараясь услышать "разговор" Севера с Директором.
– Так, значит, надо было обязательно пожертвовать Вашим ферзём – Поттером, проведя его и меня, ну, я, конечно, не считаюсь, так вот, Вашего любимого ферзя Гарольда Джеймса Поттера через все эти красочные галлюцинациии, разверзнувшие нашу, и без того слабую, из-за человеческого жертвоприношения ровно накануне нашей Свадьбы, тинктуру? Ведь это привело его к гибели двумя неделями позже. Почему же Вы не сжалились над Вашим Золотым мальчиком, даже, когда он выполнил Пророчество, не нужное никому, коме Сивиллы и, главное, Вас, в борьбе с Лордом? Почему же Вы не дали волю мне мне, своему рабу, покончить с этим британским чудовищем в одиночку, без лишних жертв Последней битвы и третьей Войны – ведь я был сильнее Поттера.
Зачем надо было мучить Гарольда у Дурслей только, чтобы он вырос настоящим убийцей? А все эти "приключения" в Школе – только для закалки характера?! Вы были очень жестоки, Альбус, и не только по отношению к "Вашему мальчику", Вашей половой тряпке Северусу Ориусу Снейпу, до чистокровности рода которого Вашему не допозти - не доскакать? И всё это из-за отроческой связи с Геллертом Гриндевальдом, из-за вашей не вполне отроческой любви к нему, а позднее – ненависти, ибо забыл он Вас, занимаясь маггловской политикой?
И, всё же, за что Вы погубили своего ферзя, свою машину Убийства, после которого ему полагалась Долгая Счастливая Жизнь – такая долгая счастливая жизнь? Только потому, что он влюбился в не заслуживавшего доверия парию – двойного шпиона Снейпа?
А если бы Гарольд, к примеру, связал свою жизнь с Лонгботтомом? Да Вы убили бы его так же жестоко. Ах, вот как, только союз девственника Поттера с распутным Уизли удовлетворял Вас. А Вы не предвидели случаи, по которым этот союз должен был распасться? О, да Вы любитель союзов девственников! Тогда почему же союз Снейп – Поттер был обречён Вами? Я ведь тоже был девственником… Ах, какой ужас, Вы не оценили концепцию Вашего друга Николя Фламеля об Алхимической Свадьбе? Вас заинтриговывали романы-на-пол-года, как с женщинами Поттера? Но я же мужчина, мистер Дамблдор, и не был готов к полугодовым отношениям. Ах, Вы не знали о моих сексуальных предпочтениях… А роман с Тонкс ничему не научил Вас? Ведь, если бы я мог обеспечить ей полноценную супружескую жизнь, я бы непременно женился на ней… Но у меня не возникает эрекция на женщин, даже любимых… А, Вы не знали. А о том, что и Уизли, и Лонгботтом – натуралы, тоже не знали?! Отчего-то не верится Вам, Великий Шахматист… Не знаете, отчего?
Я давно отделался Очищающим заклинанием, однако одежду одел самостоятельно – знаю я этот подарок Севера – сюртук, застёгивающийся от заклинания наперекосяк.
Неужели Север позволил себе разговаривать с духом Дамблдора в такой насмешливой, язвительной, глумливой тональности? Отчего? А, от ненависти, даже к умершему, но мучителю. Север рассказывал много о Дамблдоре и о себе, но об их отношениях говорил коротко и ёмко:
"Я был половой тряпкой Альбуса, и он ни разу не упустил случая вытереть об меня ноги." И ещё: "О половой тряпке не заботятся, вокруг неё не охают, даже, когда ей очень больно и плохо… Я должен был умереть после пыток Лорда в Школе… Поппи тайком приходила через камин и приносила зелья, она – единственная, кроме Альбуса, видела , как я расплачиваюсь за одну-единственную ошибку юности…"
И всё же, даже у ненависти должны быть временные пределы – нельзя отравлять всю свою жизнь этим чувством, как пламя, сжигающим душу.
Я не подозревал, что можно ненавидеть… так. Даже умершего от твоей руки.
– Север, Север, отпусти дух в Посмертие, ради меня и любви. Любовь должна быть сильнее ненависти.
Тишина. Затем:
– Молись за своего заступника, мертвец. Да отпускаю тебя в Посмертие именем Мерлина Всеблагого!

******

Я заглядываю в комнату с камином и с ужасом вижу, как Северус вытаскивает голыми руками горящие ветви можжевельника прямо из бушующего в камине пламени.
Когда огонь потух, в камине осталась только зола, а рядом лежала внушительная куча обгорелых ветвей. Северус стоял и разглядывал руки в каком-то странном оцепенении.
– Пойдём, Северус, уже пора завтракать. Идём в Большой зал – мы давно там не ели. А Элиза всё спрашивала о тебе, вот, заодно, и поговоришь. У тебя же здесь есть противоожоговая мазь.Ну же, Север, иди ко мне.
Он медленно поворачивает голову. Мерлин, какие страшные и одновременно прекрасные у него глаза! Сколько золота в них! Как бы он не тронулся рассудком – никогда ничего подобного не видел – боль в перемешку со счастьем, ненависть – с любовью, какие-то сложные черномагические чары, неизвестные мне – с простотой мудреца…
Он произносит нараспев:

Бей, бей, бей
В берега, многошумный прибой.
Я хочу говорить о печали своей,
Беспокойное море, с тобой.

Счастлив мальчик, который бежит по песку
К этим скалам, навстречу волне,
Хорошо и тому рыбаку,
Что поёт свою песню в челне.

Возвращаются в гавань опять
Корабли, обошедшие свет.
Но как тяжко о мёртвой руке тосковать,
Слышать голос, которого нет.

Бей, бей, бей
В неподвижные камни, вода!
Благодатная радость потерянных дней
Не вернётся ко мне никогда.

Теннисон, знаешь такого маггловского поэта? – произносит он, всё ещё певуче, будто читает стихи.
– Извини, нет, не знаю, но о ком плачет твоя душа, чей голос ты слышишь, будучи со мной?
– Это просто стихи, а тосковал Теннисон, я лишь выпустил на волю свою печаль и боль после разговора "по душам", прямо-таки, каламбур, с хитрым лисом Альбусом, – говорит он спокойно, потом шипит от боли, смывая с обожжённых рук пепел и копоть.
Морщась, не давая мне помочь, втирает мазь в ладони.
– Помоги мне одеть сюртук, любимый, – он целует меня нежно. Я одеваю Севера, застёгиваю ненавистные пуговицы и надеваю мантию.
– Застёгивать?
– На пару-тройку пуговиц, так эффектней показаться перед Элизой, – старается шутить он, – ты тоже оденься, я подожду, сколько надо.
Ещё бы ты не подождал, тогда не получишь "сладкого" после завтрака. И ты это знаешь, чёрный маг-целитель. Странно, но ритуальное соитие, хотя и не принесло большой радости, запомнилось очень отчетливо. Такое чувство, словно я до сих пор лежу, распластанный под Северусом, на ледяном полу. Прямо наваждение какое-то…

******

Помона обожает говорить со мной о своих ненаглядных "сорняках", как она любовно называет целебные и просто редкие магические растения – травы, цветы, плоды, в которых я смыслю меньше семикурсника, выбравшего Гербологию, а ведь я-то её не выбирал. Почему она не говорит на эту тему с Невиллом – понятно. Он заткнёт её за пояс парочкой высокоумных предложений, а я… слушаю, киваю, иногда "удивлённо" говорю:" Да что Вы? Это же изумительно" и… ем. А для чего же приходят в Большой зал на завтрак? Вкусно поесть и пообщаться с коллегами. Кстати, меня и Северуса встетили аплодисментами, стоя. Не думал, что моя болезнь так волнует профессоров – ведь за всё то время ко мне не пришла даже Минни, не говоря уже о Поппи. Все разом, словно от прокажённого, отвернулись от меня. Почувствовали тёмную магию и побоялись "заразиться". Ведь все они, даже мадам Помфри, практически ничего не знают о магии такого толка, а живут в незнании и предубеждениях. Знали бы они, как Север снял с меня порчу – их бы ветром из-за стола сдуло, а уж если бы они знали, кто её наложил и отчего умер Герой – их бы хватил кондрат. Это точно. Я представил себе эту ласковую картину безмятежного счастья – стать Директором Школы, а всех помешанных профессоров упечь в специальное отделение Святого Мунго, и засмеялся вслух. А Помона, видимо, говорила о каких-то страшных побочных действиях очередного растения, и очень удивилась: "Почему Вы смеётесь, Ремус? Представьте себе, что эти споры могут попасть на любого, подошедшего ближе, чем на четыре ярда к к Клубнике ясноокой, и всё – смерть, причём мучительная. Я попрошу Северуса исследовать эти споры. В отрыве от ягоды более, чем на два часа, их смертоносные свойства уменьшаются." Тут уж я забеспокоился: "Что значит, уменьшаются, Помона? Вы, что, желаете смерти, причём мучительной, для Северуса?" Она заныла: "Но они же почти безопасные, а это такое ценное растение. У спор должно быть очень много полезных, излечивающих многие болезни, качеств. Так пишут гербологи, уже изучившие их и оставшиеся в полном здравии. Но эти споры никогда не изучал Мастер Зелий… Вы же знаете, уважаемый Ремус, что Гербология и Алхимия, в некоторой степени, близки". Наконец, завтрак был окончен. Мы, к счастью, так и не договорились ни о чём, а на обеде нас не будет – мы устроим пикник у озера, с обязательным "сладким"…

******

Мы возвращаемся, как ни странно, в комнату с камином позади лаборатории, и Север начинает распоряжаться стихийной магией, чтобы убрать рисунки на полу, золу в камине и догоревшие во время "разговора по душам" огарки свечей. У него это получилось быстро.
– Рем, где письмо Хоуп?
– Н-не помню, – сказал я, заикаясь, понимая, что сейчас начнётся вовсе не "сладкое". 
– Но ведь я отдал письмо тебе перед подготовкой к ритуалу.
При слове " ритуал" у меня перед глазами снова встала та завораживающая своей первобытностью сцена соития на каменном полу, и мне захотелось повторить её, овладев точно так же Севером, о чём я, не задумываясь, и сообщаю ему.
– Ты просто сексуальный анархист какой-то – игры без правил, вот, что ты мне предлагаешь. Ну её, эту Хоуп, с наверняка слезливым посланием типа: "Люблю тебя – возьми меня ".
Я смеюсь в ответ:
– Это же самое я тебе и предлагаю.
– Но это же ты – Рем, мой Король, мой Лев, мой Красный Жених, моё золото, моё Солнце, мой Брат-близнец! – при этих словах он кружит вокруг меня, расстёгивая мантию и сюртук, – Раздевайся скорее. Затопить камин?
– Нет, мы будем согреваться страстью, мне уже жарко, – отвечаю я, – у меня кровь в жилах кипит, а сердце стучит так, что…
Север подошёл ближе, положил мне одну руку на сердце, а вторую – на пах. Я очень легко возбуждаюсь, но могу протянуть на одном "заходе" очень долго. Впрочем, их количество обычно бывает так велико, что Север просит пощады, хотя и его Мерлин темпераментом не обделил, при его-то предках. Но его "заходы" короче моих, поэтому он устаёт быстрее. А сам Север рассказывал, что их с Поттером темпераменты совпадали. Это странное и, я думаю, неправдивое, сообщение – я же помню, как у Поттера горели глаза каждый раз, когда он глядел на Севера. Скорее, Гарри, как и я, сдерживался перед Севером. Нет, он не холодный, мой любимый, вовсе нет, напротив, его ласки столь неожиданны и горячи, что, каждый раз, узнавая новую, я потом думаю, где он такому научился и, кажется, догадался – его "консультирует" сам Малфой. Делится с крёстным лучшим, так сказать, что умеет.

******

– Ну и ладно, мне всё равно, что это, быть может, "грязные" ласки. Главное, что Северу до полубессознательного состояния нравится их дарить, а я, вообще, улетаю от них в небеса и парю, как птица, либо словно окунаюсь в тёплые воды тропического моря с бушующими волнами, на которых я раскачиваюсь в неге.
Такое нельзя называть "грязным".
Но сейчас мы разоблачаемся, кто быстрее, и выигрываю я. Несмотря на подземелье, мне не холодно. Напротив, ещё жарче. А вот Север – ледышка.
– Может, всё-таки камин? – спрашиваю теперь я.
– Не-е-ет, мой горячий человек-волк.
Он тоже разделся, я смотрю на его соблазнительную наготу, а он так же изучает моё тело.
– Я лягу на спину и заброшу ноги тебе на плечи, – говорит Север.
Это одна из любимейших наших поз.
– Пусть будет, – отвечаю я хрипло и затаскиваю его в комнату, напоминающую аскетической обстановкой пещеру – голые каменные, как и пол с потолком, стены, мётвый очаг в одной из них и ничего больше… Но здесь мы, пламенеющие от страсти и бурлящей в теле тинктуры – я чувствую её сам, без напоминаний. Мы сжимаем объятия. Потом Север сползает на колени и дарит мне изысканную, трепетную, тянущую ласку, не доводя её до конца. Я так же опускаюсь на колени и легонько, но всё сильнее, покусываю его шею, подбородок, ключицы, плечи, руки, грудь. В итоге мы оказываемся лежащими на полу в тесной хватке друг друга. Всё же Север, ещё не оконательно потерявший голову, откатывается на спину и приглашающе разводит ноги. Я целую его член, проводя по всей длине языком, и мошонку, которая уже давно подобралась и такая тугая, что её приятно удержать на несколько мгновений в ладони – она холодит руку.
– Ре-е-м, – со стоном зовёт меня любимый.
– Иду, – с готовностью отвечаю я, ложась на него:
– Ну как теперь тебе быть распластанным подо мной на каменных плитах?
В ответ получаю короткий выдох и яркий, закруживший мне голову поцелуй. Север обожает целоваться и ласкаться, и делает это мастерски. Я принимаю эту прелюдию, но больше люблю сам процесс соития.
Он гибкий, мой Север, я слегка приподнимаю бёдра, и он одним движением забрасывает колени мне на плечи, я вхожу в него сразу же и замираю на миг, чтобы ощутить взаимную заполненность, он снова, на этот раз, требовательно целует меня в губы, не делая попыток ворваться в глубину моего рта, и шумно дышит от переполняющего его возбуждения. Я начинаю двигаться сразу мощными толчками, от сотрясения тела его голова болтается из стороны в сторону по каменной плите, но он не чувствует ничего, кроме лишь меня в себе, это блаженное трение о чувствительное место, эти рваные движения моего тела., рваные потому, что я тоже теряю голову и вскоре запускаю руку между нашими телами, нащупываю его пенис, который трётся о моё естество, и делаю несколько завершающих движений тазом. Он с силой насаживатся на мой член, работая бёдрами, и мы почти одновременно кончаем. Он изливается на наши животы, я в – него. Он, как всегда, обильнее и полнее, после чего я медленно снимаю его, наверное, уставшие от напряжения ноги и выхожу из него тоже медленно. Он и это моё движение воспринимает, как ласку, и шумно вздыхает, выравнивая дыхание. Север такой чувствительный, что всегда сбивается с дыхания, я – практически никогда.
Да, мы очень разные, но это не мешает нам ещё около часа кататься по плитам, целуясь и лаская друг друга. Потом он второй раз за сегодня берёт меня, но чуть не теряет сознания от усталости вкупе с силой чувства.
Мы лежим и остываем потихоньку, а то как-то очень жарко нам обоим в этой "пещере". Он слишком устал, чтобы воспользоваться стихийной магией, а вот свежего воздуха здесь не хватает. Я встаю, иду за палочкой, произношу Aerum nova!, и поток свежего утреннего воздуха постепенно заполняет комнату. Он шумно вдыхает свежий воздух, приподнимаясь:
– Спасибо, Рем. У меня не было сил даже допозти до волшебнлй палочки, да и забываю я о ней постоянно. Знаешь, почти пять лет вообще без палочки – это много. Привычка пользоваться ей отмирает, она кажется своего рода костылём, от которого надо избавиться…
– Прости, дорогая, я не хотел тебя обидеть, – произносит Северус, поглаживая свою боевую волшебную палочку, потом применяет к нам обоим Очищающее заклинание. И убирает её в кожаный чехол.

******

Мы одеваем друг друга – это наше общее любимое действо, я его, а он – меня. Меня стало одевать ненамного легче, чем его, из-за целой коллекции сюртуков, которыми я обладаю теперь. Правда, я не ношу жилетов и скользких шёлковых рубашек, ничего шёлкового, кроме белья, я заразился этим от Севера, и халатов-кимоно.
– Сначала ты, –  заговорически шепчет Север, – а через минут десять я – с банкой мази от ожогов. В то время, пока меня не будет, можешь залесть в душ, а то я прийду – и прямиком туда.
Ну, вот любит он ванны, души, а я – человек-волк, встряхнуся и пошёл. Но в данном случае он прав, мы же не в постели были, а по полу катались, хоть сполоснуться надо, да голову вымыть. Вне себя от переполняющего меня счастья, спешу в аппартаменты, вдруг из-за угла – Минни, протягивает мне пухлый свиток, на которм написано: "Проф. Алхимии С. О. Снейпу".
– Держите, профессор Люпин, я не могу найти Северуса. А письмо попало, почему-то ко мне в кабинет. Я уверена, Вы, в скорейшем времени, доставите письмо адресату, – она невинно улыбнулась, – не смущайтесь так, Ремус. Все уже давно привыкли.
Она оставляет меня в смущении и растерянности. То, что письмо от мисс Хоуп Уорси, очевидно, но почему она послала его Минерве, несмотря на адрес.
– Эх, надо было спросить про фамилиара, тот же он, что и сегодня ночью?
Это какое-то заколдованое письмо – мне оно жжёт руки. Пойду скорее в аппартаменты, положу его на что-нибудь несгораемое.
Меня при входе в личные комнаты нагоняет Север:
– Что случилось? Тебя задержало… это?
Знаешь, совсем нет настроения читать сразу после того, что сейчас было между нами, а то, боюсь, при написании ответа спошлю, а она всё-таки дама, хотя и думает про себя на школьном сленге, иногда даже с матом, ну, прямо, Аврор в платье. И представь, она думает, чаще, простыми короткими предложениями или даже просто отдельными словами… Она очень громко думает. Всё время. А я был вынужден слышать её эротические сны с моим участием, представляешь? Я с ног валюсь от усталости, у меня час на сон в кресле, и тут: "Он берёт меня за сосок. Тот тут же сжимается. Севви наклоняется к моему рту. Раздвигая мне ноги. Нет, это делаю я сама…" и всё в том же духе.
– Я понимаю всю глупость моего совеста, но… прочти – быть может, она ещё была нездорова в тот первый день, и он прошёл просто на ажитации, или…
– Достаточно, Рем, извини, что перебил, но лучше побыстрее с этим письмом разделаться, – говорит Северус, разворачивая пухлый свиток из нескольких листов толстого, бархатистого, очень дорогого пергамента.
Он откладывает первый лист через минуту – просмотрел или не стал дочитывать.
Всего там четыре листа, один из которых, по этикету, пустой – в ожидании ответа.
На втором листе Север нахмуривается, говоря: "Чёртова девка. Ну почему его?", и тоже отбрасывает лист, а в третий вчитыватся до последней буквы и хмурится всё больше – вот уже появилась морщина между бровей – куда уж хуже…
Север в раздумчивости крутит в руках последний, чистый лист… откладыает его рядом с прочитаннными на прикроватную тумбочку и всё думает, думает, молча.
Опускается в изнеможении в кресло и закрывает лицо руками.

******

Тут я не выдерживаю:
– Что с ней? Она по-прежнему больна?
– Да, у неё бешенство матки – она стала высокосветской шлюхой. А первой её "жертвой" стал Арес Нотт, представь себе, что я чувствовал, читая это. Потом последовал, почему-то, грязнокровка Финниган, затем чистокровные Макнейр, юный девственник Эйвери, которому едва испролнилось шестнадцать, и Малфой, Малфой, Малфой…
Зачем же Арес, вель он не настолько красив, к тому же предан жене и редко появляется в свете? Теперь он не сможет осквернить свою жену, после родов, конечно, своим запятнанным телом. Вот и конец сказки о большом семействе Ноттов, уютном и тёплом, о котором Арес так мечтал после гибели Гермионы.
– Но почему гибель мечты? Он всего лишь один раз поддался чарам другой женщины и может пройти обряд Очищения, и всё у Ноттов будет отлично. Жена родит ему наследника и носителя Имени. Будут у них и другие сыновья, будут и дочери…
– Арес не такой: он – рыцарь по природе и складу ума. Он ждал Гермиону ещё с шестого курса, хотя легенды и слухи гласили, как он хорош в постели, вернее, на парте в пустом классе. И он сам являлся источником этих слухов, не имея ни одной зарубки. Он служил, таким образом своей Даме, Гермионе, и достиг блаженства с ней только после Венчания. Он не развёлся с ней, когда она стала бесплодной. Он несколько раз покушался на самоубийство после её гибели, но христианская вера в Ад и Рай, которой предавались Нотты с того самого отца Ареса, в которого я влюбился, заставила его не совершать смертный грех, чтобы не оказаться в Аду в то время, как он считал, замученные отец, брат и супруга были в Раю. Они заслужили Рай мученической смертью, так считал Арес, как христианин. Знаешь, они с Гермионой венчались в маггловской церкви. Хорошо, что будущая супруга была магглорождённой и не испугалась христианства потому, что выросла в нём. Арес писал мне после женитьбы, что его молодая жена, оказавшись в магическом мире, так и не привыкла клясться Мерлином, она знала из своей прежней, маггловской жизни, что он – лишь великий сказочный волшебник, помогший не менее легендарному королю Артуру начать царствовать среди бриттов. Так пишут в маггловских учебниках по истории и многочисленных книгах – от серьёзных расследований и поиска Камелота – столицы Артура – до детских сказок.
Я попробую связаться с Аресом и убедить его сделать то, о чём ты говорил, очиститься, то есть покаяться на языке Церкви, и вернуться в лоно зарождающейся семьи, а не ломать жизнь ни себе, ни Лиз, ни новорожденному младенцу Нотту, который вот-вот появится на свет. Только бы он не зациклился на смертном грехе, им совершённом – прелюбодеянии, так называет измену Церковь.
Пожалуй, я напишу ему сейчас и отправлю письмо с Мориусом, в знак особого уважения.
– Это твой фамилиар ворон?
– Ну, конечно, но я редко использую его услуги – вот в таких жизненно важных случаях.
Север взял хороший, но не вычурный, как у Хоуп, лист пергамента и что-то долго обдумывал прежде, чем написать первую строчку. Потом он начал писать, неистово, быстро, вдавливая перо в пергамент, создавая свой знаменитый на пол-Школы наклон букв с нажатием, когда писал особо язвительные замечания на полях эссе. Я оставил его, сказав, что иду на обед с коллегами в Большой зал, он только кивнул, даже не взглянув на меня.
Он – сильная, страстная, увлекающаяся и, в глубинах души, чрезвычайно нежная, ранимая и добрая, натура. Я знаю это, и потому не обижаюсь сухому кивку – он старается спасти семью от распада и обеспечить ей, семье, прекрасное будущее, хотя все в свете знают, что Арес женился на Элизабет только ради продления рода, своей фамилии, но, при этом относится к супруге нежно и бережно. Почему эта блядь по имени Хоуп совратила Ареса? Наверное, из-за его неприступности – женщины тают в обществе таких мужчин, а Хоуп, видимо, чем-то околдовала Ареса – всё же Чары и Продвинутые Зелья были её излюбленными предметами.

******

0

9

– А, Помона, давайте договоримся – за обедом – ни слова об этих почти смертоносных спорах. Просто Северус в ближайшие полмесяца будет очень занят, а потом надо будет подготовиться к приёму учеников, то есть, расставить всё по местам в лаборатории и в классе, лично протереть ёмкости с экспонатами – в этом он не доверяет домовикам, приказать этим созданиям убрать пыль и паутину…
– А правда, что Вы были с профессором Снейпом в лаботатории?
– Да, – я отвечю, не колеблясь.
– И Вам понравилось там среди склянок и заспиртованных монстров? – уже со злой ехидцей спрашивает Спраут.
– Я не понимаю, о чём Вы, профессор Спраут, – говорю я жёстко и сажусь на место Северуса, ближе к Синистре.
Появились закуски, и все набросились на изысканные блюда, лучше которых я едал только в прошлом году у Северуса и в "Наваждении" – нашем излюбленном из-за карты вин маггловском ресторане.   
Пока эльфам особо делать нечего и не надо кормить прорву подростков, они изощряются в кушаньях для присутствующих в замке преподавателей. Многие проводят последние две недели отпуска – кто у себя дома, как профессор Флитвик, кто на тропических островах, как Невилл, кто, приводя в порядок свой замок, как внезапно разбогатевший Рубеус, которому Северус подарил огромный неуютный для человека, необжитой вовсе, замок из завещанного Гарри имущества, разумеется, сообщив ошалевшему от счастья и гордости, Рубеусу, что это один из замков его, Северуса, родни по материнской линии и передал ему заранее подготовленную мистером Греннингом, потомственным нотариусом семьи Снейпов, дарственную, по которой замок Коудвиз-Холл навсегда отчуждается от семьи Снейпов и её родственников и передаётся в вечное, тут Хагрид пустил слезу, владение роду нечистокровных волшебников Хагридов и его, рода, потомкам.
Это был замечательный спектакль с полагающимся хэппи-эндом. И Снейп, и, особенно, Хагрид, и даже я, и мистер Греннинг – все были счастливы! Как дороги такие минуты чистого, незамутнёного счастья…
Помню, по возвращении в Школу, мы всю ночь пили, Север пел, а в "перерывах" мы страстно и быстро, как любит Севеврус, занимались любовью… Ох, эта ночь теперь до самой смерти останется в моей памяти!
Северус всерьёз занялся собственными переводами маггловских поэтов французского "серебряного ", девятнадцатого, века. Как он объяснил мне, "золотым веком" французской поэзии называют баллады, рондо и другие стихотворные жанры времён "состязаний в Блуа", то есть 14-15-ых веков, а он поработал с ними на протяжении почти четверти века, и теперь ищет новое, впрочем, не забывая о старом: он всё же исполнил мне целиком балладу тринадцатого века "Я стражду, как единорог… " с превосходной по красоте и телесным ощущениям магией стихов, посвящённую Тонкс и ещё раз исполненную, не до конца, выздоровевшей "дочери", от которой он, наверняка, наконец-то "отречётся" и душой, и сердцем, после сегоднящнего письма. И, всё же, почему он не стал читать первый лист?
За воспоминаниями я почти не заметил, как профессор Синистра несколько раз старалась завести со мной светскую беседу, сводившуюся, впрочем, от превосходного, но всё же слишком жаркого лета к сакраментальному:
– А что Северус? Не случилось ли с ним чего? Я ведь видела его ладони, натёртые какой-то рыжей мазью, это протовоожоговое? Et cetera…
Любит, ох и любит, несмотря на то, что знает о природе его любви ко мне. Она любит… как Хоуп? Безнадёжно и сильно, но, в отличие от молодой, горячей, недалёкой и самоуверенной красавицы Хоуп, Элиза вовсе не мечтает "совратить профессора Снейпа". Элизе достаточно видеть его, сидеть рядом, чтобы случайно задеть его рукой во время еды. Ей он отвечает тем же вежеством: это – единственная женщина, с любовью которой он мирится. Платоническая, заведомо безответная с его стороны, но такая романтическая, любовь, посиделки у него или в Астрономической Башне, наблюдение планет и звёзд с её подробными разъяснениями, он читает стихи, старые и "новые", о звёздах, планидах, светилах. А ещё она значительно старше Севера, даже по магическим понятиям: он ей годится в сыновья, причём не в роли первенца.
Она хорошо сохранилась: на лице её ни морщинки, только "лучики" у глаз, стройная, невысокого роста, с миндалевидными карими глазами и пушистыми, всегда чуть подкрашенными ресницами, аккуратный прямой носик, высокие скулы, делающие её лицо овальным, но не вытянутым, маленький, неэротичный рот, лёгкая, в отличие от подавляющего числа англичанок, нижняя челюсть, подбородок с ямочкой, в общем, прелесть на недлинных, правда, ножках. Да ещё очарование звёзд и светил в её облике – они щедро поделились своей эфирной сущностью со своей внимательной наблюдательницей.
Такова была поклонница Севера ещё с тех времён, когда его, с вечно немытыми волосами, но в чистой, выглаженной, неизменно чёрной мантии, остальные преподаватели обходили стороной, обращаясь к нему только при необходимости спросить что-то, касающееся их предметов – Северус силён даже в арифмантике. И только две женщины – добрая от природы Аманда Спраут и, уже тогда влюблённая в Севера за его красивые глаза и летящую походку, Элиза Синистра общались с ним о пустяках: Аманда – об успеваемости учащихся свего Дома, Элиза – о звёздах и стихах, им посвящённых. Она сама догадалась о том, что в сальноволосом шпионе спрятана светлая душа, более всего на свете в ту пору любящая стихи, не догадываясь ни об их магии, ни о переводах Снейпа со строфранцузского…
Да, что-то я совсем задумался, уплыл в свои и северусовы воспоминания, которыми он делился со мной… А сколько их ещё, невысказанных, неразделённых, один Ме…

******

… Я оказался на берегу озера, вернее, уже выше колен в воде. В брюках и ботинках, и, если бы не прервал поток мыслей, так и вошёл бы в воду, как входят самоубийцы. Но я-то не они, я хочу жить! Вдруг невдалеке от меня показалась голова и грудь русалки, а они здесь, в озере, презлющие и не защекочивают, а загрызают жертву своими длиннющими зубами. Кроме того, они отвратительны на вид – такими стали по окончании Последней битвы. Слишком большой выброс тёмной энергии Волдеморта поразил всю округу и её обитателй, не ушедших загодя, как те же кентавры, единороги, сатиры, прочее население Запретного Леса…
Этим-то, из озера, куда податься было…
– Я оборотень. Укусишь меня, не выживешь во время трансформации, – говорю я, как можно миролюбивее, чтобы до неё дошло прежде, чем она бросится на меня. Она кивнула и унырнула прочь, подальше.
– Да, даже… это может пригодиться, но что или кто затащил меня в озеро? – думаю я, мелкими шажками из-за прилиших к ногам брюк и ботинок, полных воды, выбираясь из озера.
Вдруг слышу неистовый крик Севера:
– Рем, Ремус, стой, не ходи дальше! Ре-э-э-эм!
Он меня ещё не видит, но орёт, как сумасшедший.
– А, да он думает, я продолжаю, находясь в грёзах, топиться шаг за шагом, – осеняет меня:
– Север, Северус, я в порядке, не бойся!
Я, ещё в воде по щиколотку, вижу, как Север в мантии влетает воду и спешит в глубины озера, вот он уже плывёт неуклюже, мантия мешает, да ведь утонет же! Почему он меня не заметил и не услышал?!
– Да это же морок! – я вижу его, – я, типа, тону, вот, утонул, ну, совсем, как есть, я.
– Я складываю руки рупором, забыв применить Sonorus, и по-детски кричу:
– Севви! Севви!
Будь он в нормальном состоянии, он бы меня заавадил за такой зов, но… он не ныряет, а поворачивает голову, уже практически уходя на дно из-за промокшей мантии, которая потонула и тянет Севера за собой.
Я, наконец, достаю подмокшую волшебную палочку, приставляю мокрым концом к шее, Sonorus!
– Севви, Севви, там морок, я – здесь, настоящий, я знаю о письме Хоуп, знаю, чем до этого долбаного письма мы занимались в комнате за лабораторией и я, наконец, сейчас поплыву тебе навстречу! Голос раздался так громко, как не было от Старшей палочки Дамблдора. Мне повезло, но… он тонет, беспомощно всплескивая руками по воде. Пока я раздеваюсь, снимая обувь, мантию и брюки, в остальном доплыву, он несколько раз уже скрывается под водой полностью. Тогда меня озаряет:
– Accio мантия Северуса Снейпа, Аccio ботинки Северуса Снейпа, а, к Мордреду, Аccio одежда Северуса Снейпа!
Мантия, тяжёлая, хоть и шёлковая, набрякшая водой, ботинки и все-все предметы северусовой одежды, включая нижнее бельё, неспешно, проливаясь потоками капель, плывут ко мне.
Северус, мой Севви, какое ласковое прозвище, медленно плывёт ко мне. Я бросаюсь в воду навстречу уставшему Северу и плыву быстрее, хоть одежда и мешает мне плыть в полную силу, но он-то еле держится на воде. Что? Опять ушёл под воду? Я набираю темп, пока он выныривает и хлопает по воде руками, как водоплавающая птица перед взлётом. Вот только не взлетает он, а совсем наоборот.
Из последних сил делаю бросок и хватаю его за длинные волосы, вытаскивая из воды. Я знаю, как спасать тех, кто не умеет плавать, но на спор "заплывает" по-собачьи туда, где ноги перестанут касаться дна.

******

– Боги, он всё же захлебнулся, а до берега так далеко. Паника, чистейшая из чистых, паника охватывает меня. Вдруг он откашливается, лёжа спиной на воде, влекомый мною за волосы, как на маггловском буксире (помню, ещё когда работал в порту грузчиком, все эти баржи, красивые белые теплоходы) и произносит:

Ma fin est mon commencement
Et mon commencement ma fin.

Ну, нашёл, когда лирику разводить… У меня просто нет слов – Север сошёл с ума… либо это – магия стихов! Я прав! Прав! Чертовски прав!
Нас тут же просто буквально выдёргивает обоих из воды неведомая сила и влечёт, не окуная больше, к берегу, туда, где лежит наша одежда. Я перехватываю абсолютно нагого Северуса под мышки, а то больно – за волосы-то, но он больше после этих строк и звука не издал. И вот мы достаточно жёстко приземляемся на траву, причём Северус, плашмя, спиной, прикладывается в полный рост. Я-то успел сгруппироваться, а Северус, судя по всему, без сознания, да ещё наглотавшийся воды. Он дёргается от удара, из его рта фонтаном выплёскивается вода, он закашливается, снова струя воды, опять рвущий душу на части, кашель, хриплый, булькающий… Он мог умереть даже не из-за меня, а моего морока … Он не раздумывал ни мгновения прежде, чем кинуться за "мной" в воду. Вся его суть – в этом безумном порыве – спасти меня или погибнуть обоим…
– Но он же знал эти магические строки, значит, его целью было добраться до меня, произнести их, и, вуаля – мы уже на берегу, – думаю я, переворачивая его потяжелевшее безвольное тело на грудь, он сипит, ему нечем дышать, а потом подставляю коленку и левитирую его так, чтобы он согнулся на ней пополам. В голову лезут, совершенно не к месту, фривольные мыслишки: "А вот в такой бы позе…"
– Стоп! Стоп! Стоп! – говорю я себе, чтобы не сойти с ума от страха за жизнь Севера, здесь, в одиночестве, у этого проклятого озера, хотевшего забрать наши жизни.
Магия ли это озера или Северус нашёл поистине страшную магию стихов, содержащуюся всего в двух строчках и не сочинил ли он их сам? "Мой конец, – э… типа, моё начало, и моё начало – мой конец ". На это хватает даже моего знания фрацузского, только это – старофранцузский. Это – об Уроборосе? Опять алхимия из Севера полезла?
Я размышляю обо всём этом, постукивая Севруса по спине, и в ответ получая целые пинты воды, выходящей из лёгких, трахеи и горла на землю, жадно впитывающую воду – давно не было дождя.
Наконец, в ответ на мои постукивания, он начинает стонать, я радуюсь, что он приходит в себя. И стучу ладонью ещё эффективней. Всё же есть конец и этому времяпрепровождению: Северус хрипит:
– Хва-ати-ит, Рем, у ме… больно спину… и внутри всё… болит… дышать больно… поло… жи меня… на… спину.
Я острожно левитирую его и опускаю рядом, на сухую траву. Под голову подкладываю руку и нежно целую…
Мне так хочется сжать его в самых крепких объятьях, чтобы удостовериться, что он здесь, рядом, живой и просто напуганный – сначала моей мнимой, а затем – своей настоящей, смертями.
– Зачем ты, глупый, вернее, где ты откопал такую страшную магию, создающую мороки, уводящую человека, то есть, в данном случае, меня, в мир воспоминаний, и заставляющую топиться, не замечая этого?

******

– Я… виноват. Это – черномагическая… (кашляет) старофранцузская рукопись о христианском покаянии и его роли в спасении души по… (опять кашляет) каявшегося – он становится избавленным от греха, в котором ис… (снова кашляет) поведался. Там было малое рондо, часть которого содержала в себе тёмную магию, о которой ты мне так детально рас… (без комментариев) сказал, любимый мой, мой Король.
Я стараюсь отвлечь Севера от неприятных воспоминаний и спрашиваю:
– Наверное, ты единственный маг со времён юности Фламеля, которому удалось побывать и Королём, и Королевой?
– Не знаю, Ремус, – с усилием смеётся он, – все маги, проводившие обряд Алхимической Свадьбы, о которых я читал -такие ханжи, ты не представляешь. Вот потому-то мне и пришлось самому делать эскизы одеджд, используемых на первый день после Свадьбы.
Честно говоря, кое-какие наброски я встречал, но всё это – для обычных пар: мужчина– женщина, а тут – оба раза – отклоняющиеся от правил и сложившихся обрядов.
– Тебе не трудно говорить так много, у тебя же сейчас должно болеть горло? – спрашиваю я с беспокойством.
– Да, болит, но что эта боль по сравнению со счастьем быть живыми?
– Почему ты сам не пишешь стихов? Ты же – поэт.
– Предпочитаю: поэт-переводчик. Так сложилось, Рем, и у меня нет желания менять привычки в этом отношении.
– И всё же, ты бы попробовал… – с надеждой намекаю я.
Да, мне хочется, чтобы мне посвятил свои собственные стихи мой любимый.

******

В подростковом возрасте, курса с пятого-шестого, когда все "нормальные" юные маги стали разбиваться по парочкам, а я остался один – у меня был, невесть откуда взявшийся томик Сонетов Шекспира из домашней библиотеки – это были единственные стихи в доме, и я взял их в Школу… Так вот, сексуальные мои предпочтения уже оформились, но я, несмотря на превосходное происхождение (это вам не Слизни) и приятную наружность, не мог назначить свидание парню из-за простого страха, что потом Школа узнает – староста Гриффов – гей. А с приятелями моего друга Джеймса Поттера – Сириусом Блэком, брехливым, как пёс, и Питером Петтигрю (его подпевалой), такой исход событий был бы обеспечен. Вот в эти сложные времена я спасался Сонетами, написанными, как известно, бесполо – не то женщине, не то – мужчине, и я читал их и, они сами западали в душу и укладывались по номерам, как в библиотеке, в голове.
Вот тогда-то, вместе с мечтой о человеке, с которым я рано или поздно разделю жизнь, другая, более нежная и тонкая мечта – чтобы кто-то, как этот маг или маггл Шекспир, посвятил бы мне хоть один сонет. Позже я был согласен не только на сонет, но и на любое другое стихотворное произведение, которое в моих снах разрасталось до поэмы. И я словно бы слышал её, просыпаясь после таких снов в неизменно запачканном семенем белье.
– Посвяти мне твоё стихотворение, – сказал я тихо Северу, – и ты выполнишь мою заветную мечту, которую я не потерял в серебре прошедших дней.
– Ты сам можешь посвятить мне хоть поэму, Ремус, – парировал Север, ты говоришь, как поэт.
– Я никогда и никому, даже тебе, своему единственному Избраннику, не помысливал даже слагать стихи, а вот получить такой презент от тебя – и ты узнаешь, что для настоящей любви не нужно "консультаций" Мафоя, – пообещал я, горячась – вид обнажённого Севера действовал на все мозговые центры, продуцирующие сексуальное желание.
– А где вся моя одежда? – переводит Север разговор на, да, я понимаю, более насущную проблему.
– Она на дне, – спокойно говорю я.
– Accio одежда Северуса Снейпа, – говорит он и вяло взмахивает рукой.
– Одевайся, а то я за себя не ручаюсь. Хотя, подожди, я помогу тебе застегуть, к примеру, шоссы.
Северус захватил горсть свежеющего к вечеру ветра над озером и высушил наши одежды и ботинки, после чего начал медленно одеваться, сделав это самостоятельно, застегнувшись до последней пуговицы на мантии.
– А давай рванём сегодня после отбоя, которого нет, ну, ты меня понимаешь, в "Наваждение"? За наши спасённые жизни? Если захочется есть – перекусим, а так – пить Малфоевские вина! Быть может, я опьянею настолько, что сложу в честь тебя целую оду, – заявил вдруг Северус, – ода – это хвалебный стих в честь пиитов, учёных, наконец, монархов, mon Roi. 
– Решено, в десять мы аппарируем с границы Хогсмида сначала к тебе домой.
– Там ремонт никак не доделают эти неповоротливые магглы, – пожаловался мне по пути к замку Северус, – я переношу лабораторию в подвал, благо он там больше наземной части.
– Больше трёх жилых этажей, один из которых – бельэтаж? – изумился я.

******

Надо сказать, что Северус быстро продал почти за бесценок образчик Викторианской эпохи с только одним жилым этажом, да и то, без телефона, но тут же купил особняк в том же Уэст-Энде, также за бесценок, у семьи разорившегося адвоката. Дом был в стиле Модерн. Я знал это только со слов Севера и не представлял себе этот самый "Модерн". Современный, что ли? Но Северус обещал нечто необыкновенное из культурного наследия магглов и обещал, что я влюблюсь в этот дом, его внешний вид и интерьер, который Север восстанавливал, пользуясь "чертежами" и зарисовками архитектора, жившего на смене позапрошлого и прошлого веков.
В общем-то, недавно, по магическим меркам, ещё Дамблдор был юн, и они с Гриндевальдом предавались утехам первой, незаконной, даже более – запретной тогда, любви, пока Аберфорт схоронил их с Альбусом, молодую ещё, мать, и оставив Хогвартс, стал вести домашнее хозяйство, прямо перед своими Т.Р.И.Т.О.Н. Альбус же, никого, кроме Геллерта, не замечая, громко и пафосно страдал, когда, в конце их жаркого на любовь лета, пришлось разъезжаться по Школам.
Самое интересное, что всё это, включая юношескую любовь Альбуса к такому одиозному персонажу истории, я знаю со слов Севера, перед которым, как перед бессловесным рабом, обречённым на жертвоприношение жестоким богам современности, "исповедовался" Дамблдор, тот самый Дамблдор, что запретил уходить на трансформацию в Запретный Лес и засадил меня, голого, в декабре моего семнадцатилетия, в прочную клетку в Визжащей Хижине. Но я, всё же, не в обиде на старика – по всем правилам, заражённого ликантропией студента он должен был срочно исключить, но… не сделал этого ни сразу, ни потом, в осташиеся мне полгода. Думаю, меня спасло, в первую очередь то, что я был гриффиндорцем, а старина Альбус неровно дышал к нашему Дому.

******

…Сначала я расспрашиваю моего драгоценного "утопленника", написал ли он письмо попавшему в передрягу Нотту.
– Написал, но ответа жду не раньше завтрашнего дня – он очень вдумчивый, Арес, я же знал его ещё подростком, всегда имел собственное мнение и, потому, не попал под харизму отца и не стал, в итоге, Пожирателем, в отличие от более слабого старшего брата Париса.
Он уже с час, как получил письмо, правда, не знаю, где он сейчас, и будет думать над нашим с тобой предложением. Я лишь добавил пару сильных фраз о приоритете семьи, особенно нарождающейся, и о бедной Лиз, которая так любит его.
– А что было на первом листе письма Хоуп? – вкрадчиво, как мне кажется, интересуюсь я.
– А-а, так вот, что тебя интересует – почему я, просмотрев этот пергамент по диагонали, не стал читать его, так?
– Так.
– А всё очень банально – там признания в любви ко мне вперемешку с угрозами, совершенно беспочвенными, в твой адрес, и предупреждения о мести, которую Хоуп, всеми этими амурными похождениями, начала готовить для меня. В общем, пустое перемалывание ничего не значащих предложений, если не читать про всех тех, с кем она уже переспала, а я уже говорил тебе о них.
– Но она же настоящая стерва – выжимать из тебя соки, при этом переспав с энной частью высшего света, не побрезговав даже Финниганом…
– Да, она стерва и шлюха, но большинство постельного времени проводит с одним и тем же партнёром – Драко, бывшим мужем. Она всё ещё верит словам Малфоя о том, что он вот-вот разведётся с Панси, и ждёт этого момента таким своеобразным способом, доступным только испорченной женщине.
– Север, ты признаёшь, что она стала не той, за кого себя выдавала?
– Да, конечно, я же ещё не впал в маразм.
–…И ты признаёшь, что она – не та "дочь", за которую ты принял её и полюбил больше года назад?
– А, вот ты к чему – я не отрекаюсь от Хоуп, ведь теперь ей более всего нужна моя помощь, забота и внимание. Чтобы выбраться из той клоаки, в которую она сама себя загнала.
– То есть, от своей болезненной привязанности к мисс Уорси ты не отказываешься, – полувопрошаю я.
– Даже если ты считаешь эту привязанность чем-то извращённым, всё равно – нет, не отказываюсь. Если можно спасти душу, хотя бы одну – я предприму все усилия, дабы сделать всё возможное.
– Ты, что, в Ангелы записался? – я смеюсь, видя до невозможности напряжённое, пафосное лицо любимого.             
– Расслабь лицо, ты же можешь быть красивым, – повторяю я уже заезженную фразу, которую, живя с Севером, приходится часто повторять.
Он зыркнул на меня глазами, в которых зарождалось такое зовущее золотое сияние, и рассмеялся вслед за мной.
Мы немного посмеялись от души, потом золото в его чёрных зрачках, словно, начало выплёскиваться на меня, и я почувствовал его Зов, зов любви, которой мы немедленно отдали должное, а потом лежали, усталые и расслабившиеся, на измятой постели.

******

Север закурил – я уже почти привык этому резкому запаху, а потому его сигарета не помешала мне пребывать в состоянии полной гармонии души и тела.
– Север, почему ты оглянулся в воде, когда я по внезапно нахлынувшей глупости, а может, провидению, окликнул тебя "Севви!"?
– Так звала меня мама и Альвур, а ещё… Хоуп так зовёт меня иногда.
В общем, это хорошее сокращение моего имени, но ты зови меня, как привык, пожалуйста – так зовёшь меня только ты один, мой неповторимый возлюбленный.
Слушай, мне так хорошо сейчас с тобой, что не хочется никакого ресторана, а тебе? Только говори правду.
Я жаждал этих его слов, словно получил ещё одно его признание в любви…
– Мне тоже не хочется никуда тащиться. Признаться, я так вымотан за сегодня, что предпочёл бы поспать рядом с тобой с часик-ругой, а потом вновь любить тебя так, как ты захочешь.
– Я тоже посплю – эх, старичьё мы с тобой, Рем, – говорит Север, потягиваясь, – ну что такое день, полный приключений?! Пустяки, да и только.
Глумится. Он, после гибели Гарри, совсем ещё молодого, для мага – юного, начинает часто вворачивать слова о собственной и, соответственно, моей тоже, "старости". Мне это не нравится. Для меня настоящая жизнь только началась, и я говорил обо всём этом Северусу, он, вроде, соглашается, но всё же в его речи, особенно, когда он не выверяет каждое слово, вот, как сейчас, из него будто выпирает это самое чувство псевдо-тарости, и меня это бесит.
– Север, ты опять за своё, – говорю я с нескрываемой укоризной.
– Ой, прости, прости, Рем, дорогой, любимый, mon Lion, mon Roi, ma d`or, mon Soleil…
Он мерно дышит, уснул…
Мне не спится. Он, своими прозвищами, вновь разбудил незавершённые мною воспоминания той ночи. На чём же я остановился?

******

А, вот: я вошёл в него одним движением, он от боли дёрнулся всем телом и прокусил насквозь губу… Капли крови на белоснежной простыне, как кровь дефлорации, возбудили меня больше, чем Любовный напиток. Я замер в нём,чтобы он, наконец, почувствовал заполненность, которой ему так не хватало с Гарри.
– Ре-э-эм, – простонал Северус, – двигайся, а то я сейчас умру от желания и страсти.
– Прости за боль, Моя Невеста, так было нужно.
– Да-а, – протягивает моя Королева, – сначала двигайся медленно, потом быстрее, я подскажу тебе ритм движением бёдер. Он поворачивает лицо с запачканным кровью подбородком и жаждет моего поцелуя. Я целую его осторожно, боясь причинить ещё большую боль из-за прокушенной губы, но его язык заставлет меня углубить поцелуй…
…Вкус железа во рту, на губах – это прекрасно.
– Ну же, mon Roi, вперёд.
И я двигаюсь, вскоре находя правильный угол, о котором мне заранее рассказывал Северус, хотя, вообще, он говорил о технике соития до обидного мало. Видимо, он не хотел, чтобы я вёл себя в постели точно так же, как он, в своё время, – полгода назад.
Он стонет, не стесняясь меня, мои стоны больше похожи на рычание зверя.
Зверь, я так боюсь выпустить его на свободу, стать грубым с Севером, заняться только собой, забыв подарить как можно больше удовольствия ему, искусать, расцарапать его белоснежную спину.
Он вскрикивает от удовольствия, извиваясь подо мной, и наваждение уходит. Я только слегка прикусываю его плечо, он стонет в ответ.
Движения его бёдер перестали совпадать с моими, и я понял, что пора ускорить темп. Я подладился под Севера, и он застонал так протяжно и жалобно, что я, онемевший, не знал, что это был стон великого наслаждения, а не боли, он сказал мне об этом… после.
Вот он снова подбадривает меня, а у меня уже почти нет сил сдерживаться – в этом новом темпе я долго не выдержу. Вспомнив, я обхватываю его тугой, горячий от прихлынувшей крови член, и делаю движения рукой в такт моим колебаниям. У нас уже нет сил стонать, только бы излиться.
И мы делаем это с разницей в целую вечность, в которую растянулись пол-минуты – он, а потом я.
Я почти теряю сознание от силы оргазма и невероятного счастья, с превеликим избытком охватившего меня…
Мы не менялись ролями в ту ночь. Во-первых, Север не растянул меня, как я его, во-вторых, эта ночь была церемониальной, ведь я же – Король, и должен обладать Королевой.
И, хотя мы не извращались в позах так, чтобы Северус был сверху, а я входил бы в него снизу вверх, как они проделывали это с Поттером, к утру меж нами установилась такая неизбывная, неописуемая плотная связь, что Север, почувствовав её мгновением позже, возблагодарил Николя Фламеля, а также всех известных ему благосклонных к любви богов поимённо, за установление правильной тинктуры.
Всё это происходило в моих комнатах, и мы целый день, нарядившись Королём и Королевой, провели на кухне без домовиков, которых мы отправили далеко и надолго. Мы не успели насытиться любовью сполна, особеннно это касалось меня, ведь лишь один только вскользь брошенный взгляд Севера зажигал во мне жедание, а надо было готовить, готовить и… есть. Ну, хоть гастрономического счастья мне хватило на многие годы вперёд – мы, от нечего делать, готовили такие изыски, что уже к обеду мы начали готовиться, лишь выпив по пять бутылок сливочного пива – больше на кухне спиртного не нашлось, хотя искали мы его активно – и сами, и магически.
А к ужину Север решил приготовить такое, что работу начали, едва переварив обед с парой бутылок пива.
Дневные экзерсисы показались ерундой по сранению с приготовлением торта "Чёрный замок", а ведь надо было сделать ещё двадцать три блюда…
Зато, как мы ели этот ужин, набрасывались, как изголодавшиеся на блюда, ведь за час, всего один час нужно было съесть и выпить по возможности, как можно больше всякой всячины: и время поджимало, ведь в ноль-ноль всё это гастрономическое разнообразие будет отдано домовикам по закону Первого дня, да и силами надо было запастись побольше ввиду предстоящей ночи, не обещавшей спокойного детского сна.

******

… И не было сна, было такое, поначалу, стыдное, а потом до иссушения во рту, божественное растягивание. Теперь стонал я, извиваясь, насаживаясь на пальцы Севера. А тот безжалостно теребил и потирал мою простату, вызывая всё большие и глубокие приливы страсти. Потом мы спали, обнявшись, часа три или даже больше.
… Север разбудил меня, взяв меня за руку и проведя ей несколько кругов по своему животу вокруг пупка, и сказал:
– А теперь пальцем – в него.
От этой ласки он изогнулся и тут же возбудился.
– А мне, мне сделай так же, – попросил я.
– Тебе вряд ли понравится. Это – моё секретное местечко, ответил он, – лучше покажи, как ты сам ласкал себя, не стесняйся, ну же, Рем.
Он был настойчив, и я показал, показал, как ласкаю соски, как поглаживаю себя по бёдрам, наконец, как запускаю палец в ложбинку между ягодицами, не врываясь внутрь.
– Как же легко ты возбуждаешься, человек-волк! – почувствовал я его улыбку в темноте.
– А вот мне надо представить себе следующее, – он пересадил меня в кресло, раздвинул ноги и вобрал мой член в рот, потом выпустил, прошёлся языком по всему пенису, остановившись на головке, словно раздумывая, что делать дальше, только, когда услышал мои мольбы о продолжении, начал легонько посасывать её, потом снова вобрал член в глотку и уже не выпускал до конца.
Мне было страшно стыдно кончить возлюбленному, супругу, в рот, и потом, когда он выпустил меня, я сжался в комок оттого, что не сумел, да и не очень-то захотел в тот момент истины вырываться. Я был жалок тогда, в кресле, а Северус недоумевал:
– Да что с тобой, Ремус? Я обидел тебя? Я что-то сделал неправильно? Ну, скажи хоть что-нибудь, не молчи.
Я молчал, борясь со стыдом и волнами неведомого наслаждения, которые всё накатывали одна за одной. Наконец, я не выдержал пытки сладострастием и застонал протяжно.
– А, вот в чём всё дело! – торжествующе воскликнул Север, – Тебе всё-таки понравилось. Скромник, девственник ты мой… гордый, да, гордый, не хотел уязвить мою гордость и принял муку на себя, мой невинный, неопытный Лев. Тебе ведь очень понравилось (он подчеркнул "очень")?
– Да, да, да! Но я не хотел… тебе… в рот, – закончил я шёпотом.
– Но это же самое главное и сладостное для меня – получить твоё семя. Не кручинься, так было нужно нам обоим, а теперь – наслаждайся!
Эта ночь проходила у него, в бывшей Выручай-комнате, теперь аппартаментах, чуть больше моих, изысканно отделанных в приглушённые цвета Хаффлпафа и немного синего, то ли рэйвенкловского, то ли родового снейповского, цвета. Он принёс откуда-то из другой комнаты бутылку Малфоевского вина, добытого, наверняка, в Уэст-Энде, и мы распили его с наслаждением.
Потом позвали сонного Линки и заказали ему еды, да побольше, чего осталось на кухне после прожорливых эльфов. Мы ели и дурачились, и мой стыд потихоньку испарялся, вытесняемый словами Севера, что границы между любовью и развратом или болью устанавливают сами любящие.

******

Север проснулся так же мгновенно, как и уснул.
– А тебе делали… э, минет, ну, кто-нибудь, кроме Гарри? – под конец выпаливаю я.
– А ты умница, что задаёшь такие интимные вопросы обо мне. Ты должен лучше знать моё прошлое.
Да, однажды. Альвур.
– Сколько же тебе было лет?
– Это был подарок Альвура на день моего шестнадцатилетия.
– Почему же вы не пошли дальше?
– Он был очень строг, мой Альвур, в таких вопросах. Он не желал растягивать меня, как я это позже понял, не хотел делать из меня законченного гомосексуалиста – ведь я, как единственный наследник, должен был перед предками своими продолжить род, сделать, как Арес, чтобы не сгинуло имя Снейпов в веках. А мою юношескую привязанность к нему он считал допустимым баловством богатого наследника, который забудет "наставника" через короткое время после его отбытия. Но сложилось иначе, всё не так, да и любил я его, не как игрушку, а больше жизни – по слову его мог бы эту жизнь прервать, даже поступив не по-снейповски.
– Ты мог бы вот так, запросто, убить себя?
– Из-за большой любви – да, и скажи ты мне: "Прыгни с Астрономической Башни без магии", я бы сделал это, хоть и понимаю, что старомоден в этом вопросе. Но такова уж природа моей любви.
Хватит о грустном, ты обещал, что будешь любить меня всю ночь, как я пожелаю. Ну так, иди ко мне…
Под утро мы заснули, удовлетворённые, счастливые, полные любви и животворной тинктуры…

******

Нас будит Мориус – громадная чёрная птица садится на спинку стула в кабинете и протягивает лапу, ожидая хозяина. Север накидывает халат – он немного стесняется своего фамилиара, слишком умного для простой птицы. "Мориус, лети домой, там тебя накормят, извини", – слышу я и удивляюсь: "А где дом Мориуса?", но решаю подождать с этим.
Северус бежит в спальню, путаясь в длинных полах иссиня-чёрного, как его волосы, кимоно, с большим свитком в руке, на ходу сдирая ногтями восковую печать рода Ноттов. О последнем я только догадываюсь, пока в комнате, после поспешного чтения "по диагонали" не раздаётся:
– Арес! Он согласен на встречу у них, понимаешь, у них дома!
– У кого это, у них? – переспрашиваю я для верности.
– У Ареса и Лиз, которая разрешилась от бремени близнецами, один из которых станет носителем Имени, когда придёт пора! Всё, Нотт повязан по рукам и ногам! – торжествующе громко, необычно для него, выражает чувства Север
А я думаю: "Это ж сколько он об этом Аресе думал и боялся, что теперь так торжествует!"
И ещё: "Сколько же времени он думает о Хоуп?" с некоторой странной, не присущей мне по природе, ревностью. "Ещё как присущей – вспомни, как ты вёл себя по отношению к ныне покойному Гарри, как завоевателю сердца Северуса, как захватчику его спальни, как недругу, овладевшему твоей, по праву рождения, страной ".
Да, что-то воображение разыгралось со вчерашней ночи, как Север вытащил меня из мира Немёртвых и провёл Обряд. Я всё чаще и глубже ухожу в воспоминания, те зовут следом иные реминисценции, и крутится колесо. Зачем? Просто так, от того, что ум не занят. А как же Север, работающий над устройством человеческих судеб, рядом со мной? Это судьбы чужих мне людей, и они, эти судьбы, не трогают меня так, как касаются Севера. А как же пресловутая Хоуп или её судьба вкупе с отношениями этой истерички к Северу не трогают меня? Нет. Ничто не может остановить колесо воспоминаний. Надо сказать Северу!
– Север, у меня в голове безостановочно крутится колесо воспоминаний…
– Кольцо Времени, Рем, вот, что это такое, и, хоть и не хочу тебя пугать заранее, но это Кольцо очень зловредная штука, обычно наводимая порчей.
– Но ты же…
– Послушай меня, не перебивая. Мы оба знаем, так сказать, источник порчи, наведённой на тебя, но ты не дал мне договорить с духом – виновником и даже заступился за него. Он же, "от радости" забыл, понимаешь ли, снять все последствия своей работы.
Как давно появились воспоминания? Попробуй вспомнить, это важно.
– Первый раз я начал вспоминать о нашей Королевской Свадьбе, когда я держал на руках твои мантию и сюртук, пока ты рисовал фигуры на полу той комнаты. Я вдохнул твой запах, и понеслось… Полные, можно сказать, поминутные, но, яркие, как… э, ну, наверное…
– Как галлюцинации. Ты проживал отрывки жизни заново, но только разумом.
– Да. Откуда ты знаешь?
– Дух Альбуса, в таком случае, абсолютно не при чём, а дело – в твоём излишне долгом и, главное, непрерывном, пребывании в цветном мире, куда ушёл от меня Гарри.
Я понимаю разницу в вашем поведении – он выбрал свою стезю сам, а ты – непреднамеренно, но… – он сделал скорбное лицо.
– Что "но", говори же? Я что, как и Гарри, стал пленником мира Немёртвых?! – кричу я.
– Да нет, успокойся, любимый, супруг мой, мой Король, – он внезапно опускается рядом со мною на постель и гладит меня по голове:
– Ремус, Рем, человек-мой-волк, всё хорошее в нашей с тобою жизни только начинается – я вылечу тебя – я знаю, как. Вылечу от тяжёлых последствий долгого пребывания в том мире, от Кольца Времени, давящего на твой мозг, ну же, Ремус, выше голову! Вот так! А пока переживай и смакуй себе на здоровье подробности нашего постельного бытия, в этом же нет ничего страшного или противного, не правда ли?
– Правда, твоя правда, Север, и всё же хорошо, что я вовремя обратил внимание на свою зацикленность.
– Ну, Ремус Джеральд Люпин, профессор ЗОТИ, заместитель Директрисы ШКВМ "Хогвартс" не может быть глупым, озабоченным шестикурсником, которому дала его девчонка или парень, а он без остановки, только об этом бурном половом акте и думает! – Северус смеялся глазами, хотя весь вид его был вполне внушительным.
– Ну, так я в душ. Подождёшь меня полчаса, как всегда?

******

Голос из роскошной ванной:
– Да, почитай письмо Ареса! Он нас обоих зовёт!
Дверь закрылась, зашумела вода.
Я думаю о Кольце Времени, как называет Север мой поток ярких, оказывается, как галлюцинаций, воспоминаний. Надо почитать письмо столь далёкого мне, одного из студентов прошлых лет, мистера Ареса Нотта, о котором тогда все думали, как о потенциальном, если ешё не ставшим потомственным Пожирателем Смерти, любимце девушек Слизерина и не только, законодателя мод Хогвартса с пятого курса, оказывается, по-рыцарски влюблённого в участницу Золотого Трио, мисс Гермиону Грейнджер, ставшую, всё-таки, его супругой. Одобряю ли я мистера Ареса Нотта за его повторную женитьбу "на девице, ему… чуждой"? Это парафраза какой-то из баллад , переведённых Севером, а, да: "Три девицы на бреге
морском". Стоп, стоп, стоп, опять воспоминания. Душить их силой воли на корню!
Вот, что пишет Арес:
"Во имя Господа Живаго
пишу Вам, профессор Северус Снейп, передайте мои поклоны профессору Ремусу Люпину, коего любит душа Ваша, да не зачтётся Вам и ему эта противоестественная любовь на Страшном Суде. Ну, да наша всеблагая Англиканская Церковь с толерантностью относится к гомосексуальным парам и даже венчает таковые пред лицом Божиим. Желаю прийти ко Свету и вашей паре и принять Святое Крещение, исповедь, а затем и венчание у викария в любой церкви Лондона, лучше, поближе к Вашему новому дому, профессор Северус Снейп, чтобы не возникало отговорок от посещения Божьего дома, которыми так грешат многие прихожане моего храма."
Честно говоря, мало, что понимаю в этих Господах, викариях, храмах и церквах, но это, очевидно, всё о христианской церкви. Подумать только, в Англии она зовётся Англиканской… это сколько же церквей только в Британии, а на Континенте? Вообще полный ужас – в каждой провинции каждой страны – своя христианская церковь! Как же они общаются между собой и что ими всеми управляет? Надо спросить у Севера, а, вот и он, чисто вымытый после ночи любовных утех, чистые, блестящие на солнце волосы, чисто выбритая челюсть и шея. Да, мне до такого совершенства далеко, как до… Лас-Вегаса, почему-то всплывает в голове. Что это такое и где находится – тоже спрошу у Севера:
– Север, где находится Лас-Вегас?
– Откуда ты знаешь об этом маггловском северо-американском городе, центре игорного бизнеса, ну, там, казино с картами и рулетками и прочая?
Ты ведь не должен был знать о нём.
– Я ведь ничего не знаю ни об этом, игорном бизнесе, ни о чём. Просто, увидев тебя, такого чистого, мистера Совершенство, я подумал, что в этом отношении далёк от тебя, как до этого разнесчастного Лас-Вегаса, вот и всё.
Северус уселся в кресло, подперев лицо руками, упёртыми в колени, не замечая текущей с волос воды и долго, слишком долго молчал.
– Северус, высушить тебе волосы? – робко предалагаю я.
Он замер, но всё же одной рукой кое-как подсушивает волосы.
– Значит, ты не смог сосредочиться на послании Ареса полностью?
– Нет, напротив, но я практически ничего из написанного не понял, например, в каждой ли провинции любой, ну, хотя бы, европейской, страны – своя церковь, как в Англии – Англиканская, а Уэльсе, наверное, – Валлийская и так далее?
– Глупый мой волчара, у, люблю тебя, – шутлво отмахивается Север от моих, очевидно, глупых вопросов, – иди ванную и, заодно, дай уберу засос с шеи.
Выйдя из душа и проделав нехитрые гигиенические процедуры, я вышел, весь в воспоминиях о предыдущей ночи.
Северус внимательно посмотрел в мои отсутствующие глаза:
– Что вспоминаешь, Рем?
– А, да, сегодняшнюю ночь.
– В общем, перескажу тебе дальнейший текст письма Нотта: он пишет, что, по моему совету сходил в свой храм к духовнику – викарию и исповедовался ему, получил отпущение греха прелюбодеяния, и вернулся, очищенный, в семью, а через пару дней разродилась Элизабет. Роды были трудными, всё-таки, двое, Арес перепугался и… полюбил жену, а уж, когда ему сказали, что теперь у него двойня, его преклонению перед супругой нет предела. Это, конечно, любовь не того же рода, что была у него с Гермионой, но хоть какие-то любовные чувства к Лиз. Элизабет счастлива – она считает свою любовь к Аресу разделённой сполна. Женщина… на неё муж посмотрит поласковее, вот и любовь "созрела". Арес даже не винит себя в ущербности своего чувства к Лиз, он просто не может жить иначе.
Но, в целом, семья Ноттов на подъёме, и они приглашают нас обоих нанести им визит. Будет официальный обед в нашу честь Арес спрашивает: "Когда?", а я спрашиваю тебя, но, с сожалением вижу, что нам пока не до визитов. Ты ведь даже не слушаешь меня, Рем, – добавляет Север.
– Я слушаю, но в пол-уха, больше никак не получается, прости.

0

10

– Ты ни в чём не виноват, Рем, просто так сложились обстоятельства, что я, измученный болезнью Хоуп и чувствующий отвественность за эту болезнь, истощённый, не услышал тебя сразу, как только ты меня позвал из Междумирья, и тебе пришлось… 
– Да, ты изнасиловал себя этой Хоуп, а к чему? Чтобы она ломала судьбы? Нотт, тот юный Эйвери, которого она растлила, кто будет следующим?! – срываюсь я на крик. – Ненавижу её, ненавижу… что я кричал дальше, теперь уже не упомню, помню только, что внезапно стало тихо и темно.                             
…  – Рем, Рем, Рем, очнись, прошу, тебе надо выпить лекарство… Рем, Рем, Рем, очнись… 
– Сколько же времени он проводит вот так, повторяя эту мантру… 
– Очнусь, – думаю я и… не могу окрыть глаз, так их режет свет.
– Занавесь окно, – шепчу я. – Больно.
– Глаза? – участливо спрашивает Север. – Уже глаза?! – в его голосе слышится отчаяние.
Выпей-ка эту гадость, – я послушно пью, не различая вкуса.
– Эх, что-то мне везёт на работу сиделкой с тяжелобольными пациенами, – говорит он невесело.– Теперь поспи, любимый.
Я послушно смыкаю веки, он нежно целует их.
– Поцелуй меня, Север, как перед расставанием, – прошу я тихо.
Он целует, сначала так же невесомо, как веки, но подолжая углублять желанный поцелуй. Он делает так, что я почти не замечаю своей немочи, невозможности вот так же сильно поцеловать его в ответ. Я засыпаю… 
– Снова эта мантра: Рем, Рем, Рем…  – я молча открываю рот, и он, приподняв мне голову, вливает какое-то зелье, много зелья. Так я просыпаюсь каждый раз от его жалобного зова и пью снова. Кажется, в последний раз различил в зелье еле уловимую кислинку.
А в следующий раз меня чуть не вырвало выпитым, поскольку его вкус был просто мерзок, а уж запах… Северус заметил мою рекцию на пойло и обрадовался, как дитя.
– Рем, любимый мой, Король, ты возвращаешься… 

******

Наконец, я "вернулся". Спокойно открываю глаза и вижу, что я в какой-то очень большой затенённой комнате, пропахшей зельями различной степени мерзости. На тумбочке возле односпальной кровати, стоит и валяется множество флакончиков и мерных стаканов, естественно, пустых.
И я всё это выпил, а Север, получается, сварил?!
По лестнице с нижнего этажа, откуда несёт прохладой и, тоже, стойким запахом лекарственных зелий, поднимется Север с котелком в руках.
– Ре-э-э-эм! Ре-э-м! С возвращением тебя!
– Откуда? – тупо спрашиваю я. – Я ничего не понимаю. Где мы?
– Оттуда, откуда обычно не возвращаются, – мрачно говорит теперь уже профессор Снейп, – от входа в Посмертие. Тебя даже великий Мерлин не сильно гнал оттуда.
– Откуда тебе знать о Мерлине, если даже я ничго не помню? – я раздражён "профессорским" тоном по отношению ко мне.
– Я лучше тебя, в данном конретном случае, могу сказать, что происходило, как с твоим телом, так и с душой. Я полностью отключил тебе сознание и память, чтобы ты не убоялся виденного и слышанного…  там. Прости, Рем, на время болезни я с помощью легиллименции сделал из тебя марионетку, как делают психиатры, то есть маггловские целители душ, при лечении "трудного" пациента.
Я накачал тебя психотропными зельями, аналогами маггловских, чтобы вернуть обратно, сюда, и вот ты здесь и, почему-то, зол на меня.
– Я не понимаю, чем ты меня поил, но это было мерзкое варево.
– Спасибо. А ещё я делал тебе инъекции, уколы – просто посмотри на руку.
Мерлин всемогущий, у меня вся правая рука с внутренней стороны локтевого сгиба покрыта красными точками. Я провёл левой рукой по этому месту – болит чуть-чуть.
– Это как тогда – Поттеру?
– Не совсем, но, в целом, да.
Это была поддерживающая терапия, в общем, чтобы ты не умер от голода и истощения, потому я вводил питательные вещества тебе в вену.
Уверяю тебя, попасть в вену пациенту, который почти никогда не лежит спокойно, практически невозможно, по крайней мере, не с моими умениями, и я придумал фиксировать руку на время укола, то есть, попросту, привязывать её к кровати.

******

– Может, больше не надо подробностей, а то у тебя лицо приобрело оттенок неспелой груши?.
– Да, ты прав, профессор Север, с меня довольно целительских подробностей. Одно только интересует – где ты всего этого нахватался?
– Изучал целительские практики и, конечно, маггловские книги по неотложной помощи. Это было, когда Лорд вернулся и начал с упоением пытать весь Внутренний Круг, а мне надо было, знаешь ли, ещё и преподавать, так я научился сам себе делать инъекции в вены, обеими руками, можешь себе представить?
– Нет, – честно признался я, и меня передёрнуло.
– Вот и Поппи не могла поверить, что я ковырясь иголкой у себя под кожей, чтобы проколоть вену и вколоть себе хорошее обезболивающее, а через несколько минут – новый укол, ещё одна порция того же вкупе либо с Кроветорным и Укрепляющим, либо, если много крови не потерял – только с Укрепляющим.
О-о, это было весёлое времечко!   
– Так где мы, Север? Я пытаюсь увести его прочь от такого ужаса в памяти.
– В моём новом доме, в одной из отремонтированных комнат в бельэтаже, поэтому она такая большая и высокая.
– Значит, под нами – твоя лаборатория?
– Пока частично. Здесь всё не доведено до совершенства. Любимый, тебе надо выпить Укрепляющего, много – он указал на котелок.
Он перехватывает мой взгляд, полный отвращения и обречённости, и говорит:
– Ну же, Рем, это просто Укрепляющее, обычный для любого волшебника вкус, не более того. Достаёт откуда-то из воздуха, я знаю, это – невербальные Манящие чары, мерный стакан, слава Мерлину, небольшой, острожно, боясь потерять хоть каплю, переливает в него часть зелья. И протягивает мне.
Я по запаху чую, что это действительно то, о чём говорит Север, но с какими-то ароматическими добаками. Запах нежный и… вкусный. Я выпиваю стакан сразу, несколькими глотками, и чувствую, как чешется под лопатками.
– Север, у меня что, растут крылья?
– Вообще-то ты прав, но не волнуйся – пощекочет и перестанет, а крыльев не будет.
– Жаль, а то я превратился бы в Ангела, – шучу я.
– Ангелы, к твоему сведению, бесполы, чего не скажешь о тебе, – так же шутливо отвечает он.
– Зачем ты добавил в зелье полынь и розу?
– Вот это нюх! Да, там три капли экстракта сока свежей полыни и пол-капли розового масла, ты доволен?
– Дай мне ещё зелья, мне же надо выпить весь котелок.
Север вновь наливает негустую жидкость, и я выпиваю её уже с удовольствием.
–Таким зельем я отпаивал себя, сначала сварив его потому, что оно не хранится, после того, как мог встать на ноги, все последние четыре года, после посещения Лорда, в остаток ночи, – голос Севера то пропадает вовсе, то проявляется полностью. Это слабость.
– Открой шторы, Север, я хочу увидеть солнце. Он дёргает за витой длинный шнур с красивой кисточкой на конце, гардины, как по волшебству, разъезжаются в стороны, и огромное помещение заливает красный свет заката.
– Так хорошо?
– Невыразимо.

******

Потом я начинаю оглядывать комнату. Потолок, украшенный лепниной в виде извивающихся стеблей невиданных растений с бутонами, здесь не прямой, и не сводчатый, а, словно медленно перетекающий в стены. По стенам развешаны старинные гобелены с изображением генеалогического древа Снейпов. Эти расплетающиеся изгибы линий чьих-то жизней и судеб на тёмно-синем, поблекшем фоне, создают полную гармонию с лазоревым цветом стен и кремового потолка. В одном из углов комнаты, занимая её четверть, расположилась деревянная, покрытая лаком "под бук" винтовая лестница, уводящая на следующий этаж. Деревянные резные перила тонкой работы придают широкой , "неторопливой", лестнице эффект лёгкости и воздушности, словно по ней можно взойти на небеса и встретиться лицом к лицу с маггловским Богом, поговорить с ним и спуститься обратно в эту прекрасную, сказочную комнату… 
Северус протягивает мне следующий, предпоследний, по его словам, стакан. Я снова выпиваю содержимое залпом и продолжаю заворожённо предаваться магии маггловской архитектуры.
– Нравится? – спрашивает хозяин этого великолепия.
– У меня нет пока нужных слов, чтобы описать мои ощущения. Север, моя Королева навечно, поцелуй меня.
– А ты, мой Король, ответишь на поцелуй? – вкрадчиво спрашивает он.
Я наклоняюсь к его полураскрытым губам и целую их так нежно, как только могу. В ответ он так же нежно, едва касаясь, целует мой рот.
– Подожди, – говорит он. – Ты ещё не видел оконного и дверного проёмов. Они – просто чудо.
Я выпиваю последнюю порцию модифицированного Укрепляющего и спрашиваю:
– Север, а зачем в зелье соки полыни и розовое масло?
– Ах, вот ты о чём – хочешь узнать профессиональные секреты? У-у, шпион, – смеётся. – А серьёзно: полынь – ингибитор, а роза – закрепляет совокупный эффект всех компонентов в целом, но только в этом зелье, иначе влюблённым бы не осталось роз на букеты – всё было бы похищено алхимиками.                             
Впрочем, я только недавно – в феврале, отправил статью об этих двух компонентах в составе Укрепляющего, школьного курса, зелья в два журнала: "Новые тенденции в Алхимии" – это для простачков типа Лонгботтома и в "Алхимичевкий обзор" – для более серьёзных читателей.   
Так ты знаешь, было столько откликов, причём для одного журнала я дал свой маггловский тогдашний адрес, а для другого – ШКВМ " Хогвартс ".
– Зачем?
– Для смеха, чтобы не знали, чем я занимаюсь на самом деле и, главное, где.
Шпионская привычка. Знаю, что глупо прятаться от коллег, но ничего не могу с собой поделать – "Беги, кролик, беги", как говорится где-то у магглов.
Но, как ты видишь, я перенёс тебя в мой новый дом, который, как я надеюсь, ты разделишь со мной на правах супруга вот уже скоро… 
Я таращусь на Севера, но он, игнорируя мой взгляд, словно говоря: "Позже", продолжает:…  магические копии гобеленов из моего родового замка. Я перенёс бы и подлинники, но древнее проклятие падёт на того, кто дерзнёт хотя бы попытаться снять гобелен со стены. Отец, который толком не общался со мной, ничего не рассказывал о том, как наследнику, имеющему большие силы по сравнению с остальными членами семьи, можно побороть это проклятие.
Витиеватые, такие любимые фразы Северуса, вплетаются в мозг, раньше я сказал бы: "подобно змеям", теперь скажу: "как эти бесконечные стебли с бутонами неведомых цветов". И никогда не узнать, что за цветы хотел изобразить декоратор, ибо им, замершим на потолке, никогда не ракрыться. А может ли произойти такое чудо, чтобы маггловские вылепленные цветы раскрылись по призыву магии?
Оказалось, последний вопрос я произнёс вслух, я увидел это по внезапно задумавшимся глазам Севера, чёрным и блестящим, как антрацит. Наконец, он говорит:
– А почему бы и нет, Ремус Джеральд Люпин? Просто надо найти к ним соответствующий подход… 
Итак, я употребил слово "скоро". Это не для красоты речи, это правда. Сейчас – середина июля, и мой нотариус полагает, что при совместной работе с юристом дома Люпинов, Дозволение на Венчание можно получить дней через семь – десять. Что ты?

******

Я поясняю, что никакой работы с моим юристом, кроме магического Договора с Мерлином о рождении в благородной чистокровной семье ещё одного ребёнка мужеска пола, нам не потребуется. Да, у меня есть небольшой капитал в Гринготтсе, и моя работа – это всё, чем я юридически располагаю, как изгнанник рода и осквернитель семьи – оборотень. Моя сестра Эльвира была изгнана мужем, как "нагая женщина" обратно к Люпинам, был магический поединок между моим единственным оставшимся в живых, и ещё неженатым, братом Центаврусом, с бывшим мужем Эльвиры, который был так добр ко мне в начале моего одиночества – ведь именно он давал деньги Эльвире для их перечисления на мой счёт. В итоге дуэли мой брат стал инвалидом – у него отказали ноги, и колдомедики сказали, что было применено семейное черномагическое проклятье "на крови" . Бывший муж Эльвиры, разгневанный её изменами, отказался дать пол-пинты своей крови для попытки снять проклятие. Таким образом, сразу два несчастья постигли бывшую мою семью. Жаль обоих пострадавших, а семью целиком – нет.
Северус только головой качает во время моего рассказа. Обо всём этом мне написала вовсе не Эльвира, нет, а… мать, мать, которая первая произнесла формулу изгнания: "Да отторгаю я от чрева моего и грудей моих… имярек"
– Лучше жить, как жила моя мать, Персуальза, ярко, живо, с постоянной любовью в сердце то к одному, то к другому, и в миг поплатиться за такую жизнь смертью, – говорит Север задумчиво.
– А если бы твой отец не выбрал мгновенный яд, а она мучилась бы несколько суток, что бы ты сказал тогда?
– Всё равно – лучше, как она, да и не стал бы мучить её отец, для этого он слишком любил её, уж поверь мне, больше, чем она любила меня – маленького уродца.
Но каждый думает о своей матери, как можно лучше, сам знаешь.
– Не знаю, – отрезаю я, не желая и дальше вести разговор о беспутных женщинах, но… поздно: Север уже зацепил основную нить нашей беседы и снова всплыло ненавистное, но такое многообещающее имя – Хоуп.

******

– А знаешь, Рем, – начинает Северус, – ведь Хоуп ведёт точно такую же беспутную и бесчестную жизнь, как и моя мать. Но пока она свободна, а её родители, сами, по слухам, не захотевшие ступить на путь служения Лорду, сделали это из эгоистических соображений, а вовсе не из-за этики, как они сами поговаривали – они просто не хотели терять ни капли развесёлой и распутной жизни. Даже тогда, когда Лорд вернулся, и начались нападения на чистокровок, не присоединившихся к Пожирателям, двери замка Уорси были открыты для всего высшего света, будь ты Пожиратель Смерти или просто чистокровка, желающий развеяться в дни всеобщего террора, или даже чистокровный фениксовец… 
– Да что ты такое говоришь? – прерываю я Севера рёвом, от которого у обоих закладывает уши.
– Не реви, как раненый зверь, а послушай – мне, как парии, как грязному убийце, было чрезвычайно интересно и познавательно узнать, что и Кингсли Бруствер, которому по происхождению было противопоказано воздержание, и, в особенности, Сириус Блэк, который не мог не блеснуть собой в фарсе, разыгрываемом Уорси, этаким "Пиром во время чумы"…  – я не стал выяснять у Севера происхождения этого милого словосочетания – абсолютно точно, маггловского – маги никогда не болели чумой…  – не раз почтили сию цитадель веселья и разврата, а мистер Блэк за пол-года приобрёл там образ Пожирателя, нет, нет, Рем, всего лишь женских сердец. Впрочем, четверокурсник мистер Теодор Макнейр, которого родители – Пожиратели взяли с собой к Уорси, плакался мне потом в мантию, вытирая слёзы и сопли, что его лишил чести Блэк, ведь понял же, сопляк. Видимо, Сириус просто изнасиловал хорошенького мальчика.
О-о, он был вовсе не таким, каким казался, этот мистер Блэк, поэтому я испугался, что он находился на каникулах тет-а-тет с Поттером, охранять которого я должен был по приказу Дамблдора, в том числе и оберегать его юношескую честь от посягательств со стороны, что я и делал, устраивая набеги на Гриммуайльд-плейс, 12, по два раза в неделю, мучая и себя, и Гарольда "уроками Окклюменции", к постижению которой он был совершенно не приспособлен… магически, скажем так, зато я был в курсе, проводя сеансы Легиллеменции, что непорочной чести Поттера здесь никто не угрожал… 
А всё потому, что возлюбленный крёстный Гарри, герой в его понимании, беглец, что придавало его образу больше романтических черт в глазах юного, ещё не проникшегося жесткостью машины-для-убийства Поттера, сверкал на балах и в многочисленных спальнях замка Уорси.

******

– Неужели всё было так пошло, Север, ты не приукрашиваешь? Правда? – спросил я, надо сказать, в тихом ужасе от услышанного.
– Нет, Рем, я говорю чистую правду, и мне жаль, что ради приятеля своего друга ты не веришь мне. Мне очень обидно, Ремус.
Он побледнел, глаза засверкали ещё ярче, и я вдруг понял, что это – невыплаканные кому-либо или по чему-там-было в жизни, слёзы. Я тут же испил лишнюю влагу с глаз Севера, потом он поморгал, и одна-единственная слезинка скатилась из-под закрытого левого века. Я слизнул и дорожку от неё. Негоже оборотню становиться причиной слёз кого бы-то ни было. Я это заучил, как молитву.
Я – оборотень, ликантроп, вервольф, не ждущий человеческой жалости. Я знаю это. Тогда отчего я плачу? От того, что обидел недоверием самого дорогого и близкого мне человека? Или из жалости к себе, вечно незримо загнанному в угол, вечно незримо презираемому, нет, не этим сильномогучим магом, умеющем подчинять себе стихии, но всеми остальными, даже близкими мне, моей второй семьёй – профессорами Хогвартса? Ведь ни одна не пришла проведать, вывести из Междумирья простым окриком!
Где пролегает граница междум миролюбивым принятием вервольфа в коллектив людей и заботой об этом самом вервольфе?
Не в сердцах обычных смертных, хоть и наделённых даром творить магию, а в лишь в сердце возлюбленного, моей Королевы.
– Не плачь, Север, Королева моя, мой единственный на всю жизнь, которого познал я и кем был познан . Шшш, не плачь.

******

И вот мы сидим, как два идиота, обнявшись и грустя друг у друга на плечах.
Он – от давно перенесённой, но незабытой боли, я – оттого, что оборотень причинил вред, хотя бы и моральный, здоровому человеку.
Обнимая Севера, я ощущаю, как он похудел, вот уж кожа да кости, да и я похудел сильно.
Нам надо теперь лучше питаться.
– Линки! – зову наугад.
Но эльф всё же появляется.
– Линки! Обед по-китайски, побольше свинины, утку по-пекински и специй, специй!
Он исчезает мгновенно. Всё как всегда – услужливый, не в меру прожорливый Линки и сидящий прямо, без единой слезинки, с потухшим взглядом, Север, наблюдающий игру красок на небосклоне после захода солнца.
Теперь преобладают все оттенки нежно– зелёного цвета.
– А гле Хоуп? Ещё не прибыла? Я звал её к вечеру.
Ну зачем, зачем эта грязная Хоуп в таком прекрасном, не осквернённым пока грехом, доме?
Вдруг меня осеняет страшное озарение – Север заведёт с ней ребёнка – наследника Снейпов, ибо так требуют предки, глядящие с родового древа: "Не забывай нас, мы много любили и ещё больше воевали ради славы дома Снейпов" – так и слышится в комнате перезвон голосов.
Ну, конечно же, с ней разделит он ложе, не с Элизой Синистрой же! Как же я не догадался с самого начала, когда она сидела у него в кабинете и проверяла эссе третьекурсников, а тут ввалился я с бутылкой вина! Такой небрежный, такой самоуверенный.

******

Нет, мы не спали с Севером вплоть до священной ночи, но некоторые "невинные шалости" мы друг другу позволяли делать, например, трогали друг друга за всякое, неумело, это я о себе, ласкались, Север любил оседлать меня , обнажённого, лежащего на спине, и доводить до оргазма руками, прикосновениями губ к телу – я же очень легко возбуждаюсь, тем более в постели с давно любимым человеком.
В общем, с моей точки зрения, для жениха и невесты, обязанных блюсти чистоту телесную и духовную, мы позволяли себе слишком много. Но… мне нравились "невинные ласки" моего Единорога, моей Лилейной Невесты. Наконец, я рассказал о своих проблемах Северу, тот отсмеялся в начале, а потом выдал мне сокращённую и отредактированную версию того, что выделывали Гарри и Северус до Свадьбы. Помню, меня это насторожило, и я спросил:
– А, может, вы были слишком несдержанны в ласках, причём Гарольд курил опиум, вот ваша тинктура и не удержалась?
– Ты мудр, Рем, но тинктура не удержалась именно из-за того, что Гарри употреблял опиум, а вовсе не из-за наших безумных ласк. Отчего ты так боишься ласк, ведь именно сейчас, пока мы не познали друг друга, их сила так велика?
– А что, после Свадьбы они станут пресными? – не выдержал я. – Не верю.
– Они станут законными, Рем, и пропадёт частичка их тепрешнего очарования – недозволенности.
– Я желаю только дозволенных ласк, – заявил я гордо, сидя, голый, на исковерканной постели в аппартаментах Севера.
– Значит, ты будешь по несколько раз в день бегать в ванную, чтобы удовлетворить себя потому, что ты уже так или иначе, но привык к нашим ежеутренним действиям. Так ты действительно этого хочешь?
– Ты рассказывал, как силой разума побеждал похоть и, позже, страсть в твоих отношениях с Поттером…
– Ты хочешь попробовать?! Я перенесу временную разлуку достаточно просто – у меня накопилась куча дел по зельеварению для заказчиков и управлению своим Домом, а вот ты будешь перекладывать ненужные бумажки с места на место, иногда вторгаясь к Минни с очередным ненужным докладом, а всё остальное время прокручивать в мозгу наши утренние занятия друг другом, вот увидишь.
– Вот и посмотрю, – сказал я резко и пошёл в ванную первым, вопреки всем правилам Севера.

******

…  Два прекрасных месяца осторожного прихода весны мы дулись друг на друга: Север на меня – за "ханжество", я на него – за "развращённость", хотя и было это глупо, хотелось мне его целиком до слёз, А он, воспарив на крыльях отверженного Демона– искусителя, предавался гордыне. Потом всё разрешилось само собой, я послал ему Принца, названного так, кстати, из-за французских предков Севера – князей, с извиняющимся письмом, и ночь мы провели в моих комнатах за распитием "на мировую" и прекрасными переводными стихами с древне– греческого:
1.
Я – морехода могила, а против меня – земледельца.
  Морю и твёрдой земле общий наследник– Аид.
2.
Море убило меня и бросило на берег, только
  Плащ, постыдившись отнять, что прикрывал
                   наготу.
Но человек нечестивой рукою сорвал его с трупа,
  Жалкой корыстью себя в грех непомерный введя.
Пусть же он явится нём в Аид, пред очи Миноса!
Тот не преминет узнать, в чьём нечестивец
                    плаще.
3.
О, мореходцы! Судьба да хранит вас на суше и в море;
Знайте: плывёте теперь мимо могилы пловца.

Мы долго пили за несчастливого морехода, а под утро оказались в одной постели, правда, как в рыцарских маггловских историях, которыми со мной щедро делился Север года, этак, с три назад, между нами лежал… меч, старинный двуручный с много более поздней, готическими буквами, гравировкой на рукояти " Similia similibus curantur" .

******

Я проснулся, как уже сказал, первым, а вскоре и Северус последовал моему примеру – наверное, я слишком пристально вглядывался в его лицо. Он потянулся, промурчал что-то про утро, и открыл глаза, в которых было море золота. Я потянулся было к нему, но порезал слегка бедро и отпрянул.
– Порезался? – в его голосе была и забота, и смех. – То-то же, не лезь к невесте до свадьбы…  Дай залечу.
Он провёл ладонью вдоль мелкого, но длинного пореза, и пахнуло кровью, сворачивающейся в корку.
– Вот так, а теперь я его, то есть, семейный меч наследника, уберу. Ничего, кроме поцелуев, Рем, я тоже подумал, что в прерывании прежней тинктуры сказалась и наша невоздержанность. Но пойми, с Поттером вообще было взрывоопасно просто находиться в одной комнате… Не то, что с тобой, мой рассудительный, даже в ущерб себе, человек– волк.
Как писал Вийон, "Я потерплю, а я, я обойдусь" в своём "Споре души и тела".
Так вот, ты, Рем, терпи, а я, я обойдусь. Ну же, ты, кажется, хотел поцеловать меня? Смелее! Alons!
Как же мы упоительно целовались в то раннее утро, это было сравнимо с нашим первым поцелуем, только теперь, обнявшись крепко, чтобы не давать волю рукам, мы перекатывались с боку на бок, прижимаясь разгорячёнными телами. Потом так было каждое утро, когда мы оказывались в одной постели с мечом посреди неё, а это случалось нечасто – работа забирала слишком много времени и сил, хотелось просто выспаться, а с утра – подъём, приведение себя и отросших уже прилично волос в порядок. Волосы, оказавшиеся лёгкими и тонкими, как паутинки, и оттого требовали особого, иного шампуня, сваренного для меня Севером.
И снова нечастые, но потому, такие желанные ночи, полные коньяка и скотча, с пением или новыми переводами, которые Север мастерски декламировал, а мне доставалось угадывать, конечно, приблизительно, время сочинения того или иного стихотворного шедевра, и утра, наполненные Антипохмельным зельем и поцелуями… 
И вот теперь, незадолго до Венчания, он заводит себе женщину. Помню, как он клялся и Мерлином всемогущим и маггловским Богом, что он никогда не разделит ложе с женщиной потому, что он – убеждённый сторонник гомосексуальных связей, у него от женщин, какими бы соблазнительными они не были, не возникает эрекция, как в случае с Тонкс, которую он действительно любил. Ничего, пригоршней стихийной магиии ли, Priapus loсalus ли, с помощью обычного колдовства.
Как же больно, слева в боку, дёргает и колет – сердце, что ли?

******

Вот входит достаточно скромно одетая Хоуп, в руках у неё целая охапка тигровых лилий. Ну да, сейчас же их время. Их… Северуса и Хоуп. А Венчание со мной обязательно будет, просто Север заведёт бастарда, а потом признает его, как первенца и нследника. Ха, а что он будет делать, если окажется, что во чреве девочка? Всё заново или с Элизой?.
– Это Вам, Севви, – произносит оня мягким голосом светской львицы, вышедшей на охоту.–
Украсьте ими своё фантастическое жилище. Никогда бы не подумала, что изнутри дом может быть полностью лишён плоскостей – только плавые изгибы.
Знаете, Севви, этот дом Вам очень к лицу – такой же сложный и загадочный.
Вы ведь подлатаете меня, о, Севви? Малфой всю ночь насиловал меня, жёстко, беспардонно, с удовольствием садиста.
Я не знаю, что на него нашло, может, обкурился опиума – он вчера как после обеда начал курить кальян, так даже ужин, танцы и его любимую игру в фанты на раздевание пропустил…  Заперся в кальянной, и всё. А потом является на публике, странный какой-то, но все были заняты игрой, которая уже подходила к концу, и не заметили его. Я после фантов практически дезабилье, он хватает меня за руку и ведёт не в "нашу обычную" спальню, а в первую попашуюся, и… 
Она заплакала, по-настоящему, не задумываясь, как выглядит со стороны, а для светской дамы – это настоящий признак глубины отчаянья и горя, заплакала по-женски, с истерическими нотками, так, что мне стало жаль её, захотелось обнять, прижать к груди этот измученный кусочек плоти.
Но вот реакция Севера меня потрясла даже больше, чем искренние слёзы Хоуп – он стоял неподвижно, в своей королевской позе – левая нога чуть вперед, руки скрещены на груди, приподнятая изломанная бровь, стоит так и молчит, ждёт, когда водопад слёз мисс Уорси немного стихнет. Наконец, он говорит мне:
– Рем, прошу тебя, дай ей Успокоительного зелья, спустись в лабораторию, первая комната налево, подвесной ящичек на голой стене.
– А ты?
– Меня ждёт неприятный разговор с мисс Хоуп Уорси, так что, захвати и мне фиальчик, пожалуйста. А я пока морально готовлюсь.
Когда я вылезаю по крутой металлическрй лестнице наверх, я понимаю, что немного припоздал – "разговор" уже начался.
– Аппарируйте в Мунго, причём срочно, у Вас опять маточное кровотечение, но на этот раз более сильное – тогда Ваша матка не страдала ещё от стольких выкидышей и активной половой жизни сразу после них, – грозно говорит Север.
Она в ответ, захлёбываясь слезами:
– Мне стыдно появиться и зарегистрироваться в клинике в таком виде, прошу Вас, Севви, помогите! – снова плачет.
Я вылезаю наверх и вижу мисс Хоуп Уорси в отвратительной позе – закинув юбки на живот, она лежит, широко расставив ноги, на кушетке, которую я в комнате не заметил. "Наверное, что-то трансфигуророванное", – соображаю я наспех.
– Север, я принёс Успокоительное.
– Ты бы ещё на месяц там остался – у меня голова разрывается от её воплей. Давай сюда скорее, – он вливает не сопротивляющейся, обмякшей Хоуп, у которой из влагалища щедрым потоком струится тёмная, слишком тёмная для обычной, кровь. Меня мутит. А Север сидит, как ни в чём не бывало, у раскинутых голых ног женщины, изредка поглядывая внутрь.
– Рем, я загоняю тебя, но не оставлять же тебя с… ней, – произносит он брезгливо. – Тебе уже дурно, как я погляжу.
– Да, я лучше в подвал.
– Принеси из комнаты, в которую попадаешь сразу, весь Кроветвор. Просто накинь мантию и распредели флакончики по карманам, затем мне – обезболивающее, простое, оно подписано, из той же комнаты, и опять сходи в другую комнату. где Успокоительное, захватишь и его флакон – там же, но в шкафу возле рабочего стола – Укрепляющее, сколько влезет в твои карманы. Итого, четыре зелья, запомнил? Ну, и хорошо, а теперь быстренько, Рем.

******

На этот раз, несмотря на сложность задания, возвращаюсь быстрее. У выхода меня уже ждёт Север с какой-то корзиной из тростника. Я не успеваю выбраться полностью, а он суёт мне корзину, почему-то шепча:
– Давай сюда сокровища, только тихо. Она, наконец-то, перестала реветь.
Я, стоя на узкой неудобной ступеньке, выгружаю в корзину всё принесённое.
– Ты такой молодчина, Рем. – его голос звучит успокаивающе. И мой мандраж постепенно проходит. – А теперь вылезай, дай руку, помогу. Это временная, а потому, такая неудобная, лестница, так сказать, лаз в подземелья.
Ну, я пошёл отпаивать свою маленькую, но живучую шлюшку… Я присел в единственное кресло в комнате "Ах вот, из чего кушетка , это же так просто!" и, стараясь не смотреть в… ту сторону, стал просто слушать их, вернее, Северусов, монолог:
– Выпейте это. Так, ещё, ещё…  По количеству "ещё" я понял, что это Кроветворное зелье, дальше пошло Укрепляющее… 
Глоток, за ним ещё, – это Север "лечится". Он же физически не выносит стонов, криков, плача, они напоминают ему времена служения у Лорда. Так он мне объяснил некоторое время назад.
– Ну, что ж, мисс Уорси, предагаю Вам два варианта: либо Вы аппарируете вместе со мною потому, что в одиночку Вы расщепитесь от слабости так, что никакой Enervate Вам не поможет, а я не представляю Ваш замок, так как не имел… счастья побывать в нём, скажем так, в челрвеловесчском обличии, и оставляю Вас под опёкой родителей, либо, и это, поверьте, лучший вариант потому, что Вы истекаете кровью, и я не с силах её остановить, мы вместе апарируем в Мунго, где я предоставляю Вас под надзор колдомедиков.
Честно говоря, Север загнул такую фразу, в которой и в нормальном-то состоянии трудно разобраться, но мисс Уорси поняла всё! Вот, что значит – жить захочешь… 
– Нам опасно будет возвращаться в мой замок, во-первых, там гости, и уже навеселе, во-вторых, там… Малфой. Я бы не хотела истекать кровью в одной из спален, под гогот гостей и собственных родителей, ради объяснения ситуации которым потребуется несколько часов, не меньше, а Вы с Малфоем устроите магическую дуэль и убьёте его в пылу схватки. Нет, я выбираю жизнь и Святого Мунго. И мне плевать, что обо мне будут писать все – от "Daily Prophet " до жёлтой бульварной прессы. А интервьюеры из "Ведьмополитена" и "Witch weekly" пускай пишут о моём "жизненном крахе", сколько захотят. Я знаю, это – не крах, это, словно бы, окончание одной стадии моей жизни ради начала иной, следующей, – говорила она красиво, но под конец её голос стал еле слышен, она по-просту, шептала.
– Нам пора, Рем, обязательно поешь то, что заказал, ну уж, без меня, не обессудь. А если дела пойдут хорошо, я вернусь к окончанию ужина. Пусть Линки всё разогреет – я вымотал тебя физически, а ты ещё слаб, чтобы творить магию, – проговаривает он очень быстро и отчётливо.
Я сейчас, не пугайся.

******

Через минуту из подвала вылезала, кряхтя, охая, и держась за поясницу, очень пожилая леди, к тому же весьма старомодно одетая, словно из викторианской эпохи. Я вытаскиваю леди Снейп.
– Благодарю Вас, сэр…  э
– Люпин, Ремус Люпин.
– Где та распутница, которую мой долг перед Б-гом из милосердия доставить в лечебницу для таких же, как она?
– Миледи Снейп, вот она, её имя… 
– Не интересусь именами блудниц, сэр Люпин, – отрезает "старушка".
– Во Север даёт! Так войти в образ всего за минуту! – думаю я, но молчу и с достоинством
"сэра" смотрю на неё. А ведь она очень похожа на Севера, вернее, он на неё, в общем, путаюсь я. Те же смоляные иссиня-чёрные волосы, стянутые в пучок и убранные в красивый чепец, и, главное, глаза – чёрные нефтяные тоннели зрачков которых затягивают "жертву", по неосторожности задержавшей на них взгдяд… Это же бабка Севера, из благородной еврейской семьи Малбион, жившей во Франции, в Иль-де-Франсе, в собственном огромном ненаходимом замке и никогда, никогда не вмешивающейся в дела магглов, будь то даже Столетняя война, в исход сражений и осад которой порой вмешивались то французские, то бургундские, то английские маги, причём некоторые прикручивали палочку к рукояти меча и сражались и по-маггловски и, выстреливая заклинания и проклятья.
Леди Рут Малбион подходит к спящей от Успокоительного зелья Хоуп, левитирует её на сотворённые носилки и замирает в раздумье.
– Вам надо аппарировать с этой женщиной в клинику имени Святого Мунго.
– Повсюду их святые, – бурчит старушка. – Клиника там же, где всегда?
Этот простой вопрос повергает меня в шок. Я не знаю точно, находилась ли Св. Мунго там же, где и при жизни леди Рут. Тогда я решаюсь на поступок– перекидываю тело Хоуп через плечо, говоря:
– Простите, миледи Малбион – в её глазах удивление, но я не могу точно ответить на Ваш вопрос о местонахождении Мунго, поэтому позвольте Вашу руку, нет, не кисть, мне нужно удерживать Вас, по крайней мере за плечо, чтобы совместная аппарация прошла успешно.
– Хорошо, хоть обнимите меня, как это требовалось в мои времена… 
– В мои тоже, но я боялся оскорбить Вас прикосновением… 
– Вы слишком плохо выглядите, как Ведущий в совместной аппарации. Позвольте передать Вам часть моей силы, поверьте, от меня не убудет.
После моего короткого кивка она взала меня за свободную руку, которой я не придерживал Хоуп, и поток невероятной мощи и силы ворвался в мои вены, мою плоть, насыщая и наполняя меня. В полусознательном трансе я ощущаю, как прилив силы и могущества остановился, словно сильный поток воды перекрыли краном, а миледи Рут просто отпустила мою руку.
– Теперь Вы готовы, сэр Люпин.
– Да, миледи Малбион.
– Возьмите меня за талию свободной рукой, я сама произнесу заклинание и сделаю пасс. И вот ещё – остановитесь на пороге больницы или где-нибудь поблизости. Вы очень благородны, сэр Люпин, и совсем не думаете о своей репутации, а ведь Вам предстоит прилюдная церемония – Венчание с моим отпрыском. Будьте внимательнее к себе, сохраните инкогнито.
Если мой потомок захочет завести, нет, не семью, но лишь наследника, прошу, не препятствуйте ему в этом решении и не ревнуйте к его Избраннице. Поверьте, для него она – лишь хрупкий сосуд, в котором происходят таинства материнства…  Вы готовы? Apparео!
Я силой, дарованной мне миледи Малбион, остановился неподалёку от входа в клинику, а не аппарировал прямо в регистратуру.
– Да, район неизвестный. Благодарю Вас, сэр Люпин, и прощайте. Я со всем справлюсь сама.

******

Я целую руку Рут Малбион и забираю у неё ещё немного силы, а сам прячусь за ближайшим углом здания. Старая леди ныряет в Мунго, затем оттуда выходят медиковедьмы с носилками и левитируют тело Хоуп, скрываются в дверях, миледи Малбион суетится вместе с ними.
Я спокоен и чувствую сейчас только зверский голод… Но почему, если эта леди – не Север, и он не принял Оборотное зелье, а вызвал свою бабку из Посмертия неведомым образом, почему тогда он тараторил мне все эти советы про еду… без него? Где он сам сейчас? Тревожась, я и не заметил, как аппарировал прямо в комнату с "шепчущими" гобеленами и вспомнил последние слова миледи Рут Малбион о зачатии наследника и о том, что это не помешает ни нашему Венчанию, ни последующему браку.
– Лики! Где заказанный обед?!
– Он давно готов, Хозяин, но Линки не любит Пролитие Крови, он боится! Простите Линки, Хозяин.
Линки хороший, он не съел обед Хозяев, хотя очень хотелось.
– Тебе перепадёт немалая часть этого обеда – ведь второго Хозяина нет. Кстати, где он, Линки?
– задаю я невинный вопрос эльфу. Быть может, здесь окажется полезной его иная, эльфийская магия?
– Линки знает, что Хозяин Северус Ориус Снейп отправился в замок семьи Уорси на поединок со своим крестником.
– Линки! Я хватаю на руки тщедушное тельце и кручусь вместе с ним ! Ты – самый отвратительнывй, мерзкий домовой эльф!
Он расплывается в оскале улыбки, он счастлив, а я?
– Как попасть в замок Уорси?
– Надо представить его пиршественную или бальную залы, или спальню, и аппарировать туда.
Признаться, я и ожидал такого ответа. Но…  . я не был у Уорси, а Север, значит, обманул и меня, и мисс Хоуп, что не был в нём. Действительно, откуда тогда такие подробности о Бруствере и, особенно, о Сириусе Блэке, как не из первых рук? Север, по-просту, отследил след аппарации одного из них, а потом, укрывшись каким-то образом, шпионил за теми двумя, которые во время заседания травили его больше всего. Я, как и положено оборотню, обычно помалкивал, и потому не стал жертвой "охоты" Северуса Снейпа.

******

Я ел в одиночестве, пища была, на удивление (это от голода, наверное) вкусной. Но не хватало, ох, как же не хватало главной специи – Севера, живого и невредимого, рядом со мной. Я бы кормил его со своей вилки кусочками громадных жареных пельменей, а он улыбался бы одними глазами, стараясь удержать то золото на безопасном уровне, чтобы не брызнуло оно обжигающим тела желанием, и не перешли бы мы граней обоюдоострого меча, изрезавшись об которого, но, в пылу страсти мы забыли  бы о порезах и ранах.
И мне предстоит вынести, как Север выберет подходящую для рождения наследника самку, уж я-то знаю, он владеет какими-то способностями, помогающими заранее определить пол ребёнка. Вот она лежит на спине, под бёдрами – подушка, облегчающая дефлорацию, о, Северус позаботится о своём "сосуде" и будет ласков с ней, вот её раздвинутые ноги… Интересно, как Север будет ласкать женское тело – ведь в этом вопросе он – девственник, а должен идти на шаг впереди своей Избранницы? Наверное, начитается книжек, а, может, ещё и на мне проверит, ласки-то эти долбанные…  Или он без ласк медленно, побеждая её сопротивление, войдёт в неё, а дальше – движения-то одинаковые, что во влагалище, что в анусе, и ему будет наплевать…  нет, его Избранница должна получить удовольствие, чтобы зачать, а точки наслаждения у женщин расположены совсем не там, где у мужчин… бедная Избранница, получается, Север возьмёт её силой, а уж её-то ему не занимать, хоть он и Королева, произошедшая из Лилейной Невесты.
Фу, как вспомню Гарольда в гробу, в одеяниии Лилейной Невесты, и переглядывание десятка человек из ближнего, но не ближайшего окружения в толпе, так тонкие ломтики утки с зеленью и огурцами, завёрнутые в рисовые пресные небольшие лепёшки в рот не лезут, а ведь ещё остаётся целая супница с наваром от этой утки и китайской капустой… 
Переключусь сразу на десерт – он невкусный, сразу аппетит пропадёт.

******

…  – Черти преисподней! – выругался я, как маггл, но зрелище того стоило: стоят, обнявшись, после совместной аппарации, окровавленные оба, Север и Малфой. Я еле успеваю вытереть руки о салфетки, когда парочка разлепляется, и Северус диким, хриплым от возбуждения дуэльной горячностью, голосом произносит, махнув в сторону правой руки противника, держащей палочку:
– Seco!
Весь рукав Драко наливается кровью, и волшебная палочка, не та, с которой он учился в Школе, а, отданная ему отцом перед тем, как за Люциусом пришли Авроры, по особой церемонии передачи Старшей палочки рода Малфоев наследнику, так вот, эта именитая чёрного дерева палочка, на которой  по легенде, столько пыток и смертей, выпала из раненой руки Малфоя.
– Профессор, – скрывая сильнейшую боль от чуть ли не отпиленной руки, произносит Драко с укоризной. – Неужели всё это, он поводит здоровой рукой вокруг, видимо, не заметив, что они переместились, ради самой большой шлюхи, которую я когда-либо знал? Которую я, по глупости, ради внешнего, только внешнего сходства со своей больной матерью, взял себе в жёны?! Да Панси стократ порядочнее Хоуп, этой подстилки каждого, даже нечистокровного или несовершеннолетнего волшебника! Вспомните Финнигана – ведь это же позор, вспомните Элиаса Эйвери – разве зто можно назвать достижением на любовном фронте, вспомните, наконец, меня! Разве я не унижал её во время секса, разве я не заставлял делать то, чем занимаются портовые шлюхи – самое дно маггловского общества! Она выполняла всё – усердно и беззаботно.
– Она любит тебя, Драко, как ты не можешь принять эту простую истину?! – повышает голос Северус.
– Как же, любит, а в постель ложится с любым, кто предложит ей.
– Если не предлагаешь ты – чтобы позлить и раззадорить тебя!
И, кстати, Soleus sangua! Это, чтобы ты не истёк кровью до конца нашего знаменательного разговора о жнщинах и отношении к ним.
– Мерлин! Кровь остановилась. Как тебе удалось, Северус?
– Долго тренировался на себе, – то ли шутит, то ли говорит правду Север.
– Никогда бы не поверил, что ты подставил бы свою драгоценную шкуру под экспериментальное заклинание, Северус, а уж сколько лет я тебя знаю…
– Меньше, чем мне на самом деле.
– Но тебе же не было и двадцати, когда ты крестил меня… 
– Да, ты прав, мне было девятнадцать с половиной лет. Я был очень влиятельной фигурой при Лорде, и каждый Пожиратель из Внутреннего Круга мечтал породниться со мной хотя бы так.
Я выбрал Люца ради смеха – твоя мать, будучи на сносях, влюбилась в меня по уши и не скрывала этого от ненавистного ей тогда мужа, а Люц, как дурень, ревновал.
– Кстати, что ты такого сделал с Нарси, что она теперь мастурбирует не с именем отца, а с твоим?
– Просто показался ей, был вежлив и не более.
– Лжёшь, ты приворожил её! Зачем тебе больная на голову женщина? Тут даже самолюбие за уши не притянешь… одна Хоуп чего стоит – что бы я не делал для неё, а я иногда бываю очень ласков с ней, чтобы я не заставлял её делать для моего, поверь…  низменного удовольствия, она каждый раз кончает с криком :"Се-э-эв-ви-и! " . Ну, что за дура. Ты же не спал с ней. Ты просто по-дружески, вернее, по-отцовски, обнимал её на рассвете, когда становится прохладнее, и пел баллады, которые ты исполнял Ремусу и… Гарольду, позднее.

******

– А позднее – опять Рему. Я очень сильно люблю его, и у нас скоро Венчание.
– О-о, мои поздравления, Северус, помнится, с Гарольдом ты не спешил венчаться, и правильно – взбалмошный был парень. Всё хотел что-то кому-то доказать. Хотя предназначение он своё он выполнил – убил заразу. Я ненавидел Волдеморта с пелёнок. Он отнял у меня родителей – они жили ради этой твари.А они же приводили меня к нему, и за креслом слева стоял без маски ты – мой крёстный.
– Не будем ворошить пепел. У каждого из нас – свои скелеты в шкафу.
Ты же знаешь, я шпионил на Дамбддора и Орден Феникса, а откуда можно получить как можно больше информации, как не из-за трона Лорда?.
– В этом есть смысл. Скажи, Северус, а магическая рана у меня на руке зарастёт мясом или рука так и будет висеть, как на шарнире из мосла?
– Вопрос по существу. Я думаю, тебе в ближайшие годы придётся предупреждать дам в спальнях до раздевания, а то ведь и в обморок хлопнуться могут.
– Кто тебе Хоуп, и кто ты – Хоуп! Парафраз.
– Но не очень удачный. Ты прочёл всего Шекспира?
– Ну-у, почти, кроме сборника Сонетов.
– А зря не прочёл и его.
– Не люблю лирику. Люблю действие, хоть и приукрашенное и философией, и пресловутой лирикой.
– Anaestesio!
– Благодарю, крёстный, а то знаешь, как-то больновато было.
– А ты, как я посмотрю, умеешь не терять сознание от боли. Молодец, Драко.
Вот так, окровавленные, в порваной одежде, и сидят на полу, обсуждая Шекспира. Нет, я, помнится, и сам в юности читал и заучивал его сонеты наизусть, да и Север читал его, наполненные интимной страстью, трагедии. Он говорил также, что маггловские учёные, изучающие наследие великого маггла, так и не пришли к согласию в вопросе: кому – мужчине или женщине – посвящены сонеты, но я и это знал с юности, просто не стал показывать Северу – это слишком личное для меня… 
– А ну, вставайте с пола, кто может! Сейчас я вас лечить буду! – кричу я на них и лезу за модифицированным Обезболивающим, Кроветворным и Укрепляющим зельями. 
Пока я работаю в роли медиковедьмы, обработав сначала, по указанию Севера, раны Малфоя, в особенности последствия многочисленных Режущих и Ножевых проклятий на его теле (Север не поскупился), Северус выпивает горы флакончиков и фиалов, останавливая себе кровь своим
"фирменным" заклинанием. Таким образом, занимаюсь я вовсе не той персоной, которой хотелось бы. Зато я обтираю все раны и порезы Севера антисептиком, который попался мне под руку уже на выходе из подвала.
– Мальчишка! – реву я на Севера. – Зачем ты лгал мне?!
– Чтобы было, кому лечить потом, – язвительно замечает Север.
– Люблю тебя, что же ты делаешь с собой из-за этой дряни Хоуп? – почти плачу я.                       

******

– Впредь ни тебе, ни Драко не советую отзываться дурно о моей, – у меня подкашиваются колени, – Избраннице.
– И это после стольких искусственных выкидышей она родит тебе здорового наследника? – иронично замечает Драко. – А то, что она – самая настоящая шлюха, тебя не ебёт. А, правда глаза колет, то-то же и оно. Конечно, я уверен, что она подо всеми кончала с криком "Севви!", но ведь именно, что подо всеми, ну, хоть, выбрала бы себе постоянного, хотя бы на месяц, любовника, и никто бы о ней слова плохого на сказал, но вот так, каждую ночь… 
– Ты не понимаешь, Драко, она с твоей маменькой начиталась Библии, и я уверен, продолжает читать её, а там, в этой великой Книге есть понятие Покаяния. Нагрешил – покайся. Только, чтобы хорошо покаяться, нужно как следует нагрешить. А ещё она ждёт Искупления за своё Покаяние. И этим её Искуплением станет дитя, отданное мне сразу же после рождения. Она и лица нашего сына разглядеть не успеет
Драко, тебе не понять этого, но гобелены, вернее мои предки с них "шепчут" мне о наследнике. Вот Ремус знает, он слышал их, правда?
– Правда, но твой выбор Избранницы мне не нравится абсолютно.
– Это потому, что не читал про Марию из Магдалы, – шёпотом медленно проговаривает он.
– Может быть, ты прав. Я очень надеюсь, что ты прав, но ведь ты говорил, она – "дочь" тебе. Что же ты собираешься делать?
– Спать с "дочерью". По магическому закону от 1156 года маг, лишённый сыновей и не могущий по определённым причинам вступить в новый брак, имеющий лишь дочерей, в праве выбрать одну из них, не более, на роль Избранницы для продолжения рода и неугасания имени.
– Но тебе-то она не истинная единокровная дочь.

******

– А для этого я на время зачатия приму её в свой род, и её изображение появится временно на родовом древе. Пойми, Рем, я делаю это вовсе не для удовольствия, но это лучше, чем возиться с девственницей – я не знаю ласк, способных возбудить женщину, и ей будет, во-первых, очень больно, и, во-вторых, мерзко вспоминать об этом насилии всю оставшуюся жизнь.
А тут – она любит меня без памяти, как ты слышал, больше Малфоя, – я оглядываюсь на того. – Да, похоже ты переборщил с Укрепляющим. Это от него такой побочный эффект при больших дозировках.
Малфой глубоко спал.
– Да, так вот, Хоуп, как опытная, да к тому же, ещё и любящая женщина, просто сделает всё за меня, и даже оргазм получит плюс счастливые воспоминания.
– А где она будет жить во время беременности?
– Придётся приобрести ей домовика, и пусть живёт в тех аппартаментах в Северной Шотландии, на берегу, нет, даже, над, берегом моря, что перешли ко мне по завещанию Гарольда. А что, там красиво, романтично и чуть одиноко. Да, домовые эльфы-то там живут ещё со времён Поттера. Я вспомнил, как он рассказывал мне, какие они умницы.
Пусть подумает о том, что написано в Библии, которую я приобрету для неё, о таких, как она, блудницах – ей будет это полезно, пусть поразмыслит о душе и будущем материнстве, которого, конечно, не будет, но ей-то зачем об этом знать заранее? Ведь так?
– Знаешь, Север, звучит чудовищно и…  сказочно.
А её родители? А пресса?
– Её беспутным родителям будет сказано, что она стала Избранницей благородного чистокровного мага для продолжения его, мага, рода. Во время беременности она не будет знать ни в чём отказа, и обращение с ней будет, как с леди, благородной и чистокровной, несмотря на её омерзительное прошлое.
Пресса не узнает ничего, кроме того, что мисс Уорси сама пожелает рассказать, почему она оказалась в Мунго с такой травмой, да ещё вся исполосованная плетью с когтями грифона, которую Драко заранее "занял на время" у матушки. Не знаю, да и не хочу знать, что она всем им, репортёрам, интервьюерам, будет плести, но полагаю, как только ей остановят кровотечение и займутся рубцами от плети, она уже будет сочинять про себя какую-нибудь страшную, но очень романтическую, историю. На басни она мастерица.

******

– Рем, давай на время забудем о Хоуп, я хочу услышать твоё мнение о моей бабке Рут Малбион, ты, конечно же, узнал её. Колоритная фигура.
–  Как ты поднял её тело из праха и вселил в него дух из Посмертия за столь короткий срок?! – вопрошаю я, вспомнив о том ужасе, когда понял…  кто передо мною.
– А что, в свои сто восемьдесять шесть она выглядит, как восставший мертвец?! – смеётся Север.– Вот ужо расскажу ей об этом, она напустит на тебя такую порчу, что во всю жизнь не отмахаешься, – откровенно ржёт.
– Так она до сих пор здравствует и пришла на твой зов?
– Да, именно так, а всё маменька – обрезала меня, как иудея, единственного из всех отпрысков леди Рут, вот её сердце и принадлежит "любимому внучеку", и она готова на любые авантюры, хоть на магическую дуэль, только, чтобы "внучеку" было хорошо. Правда, здорово иметь такую бабулю?
– Да уж, – только и смог я сказать, недоумевая от обилия фактов, просыпавшихся на мою голову, как сквозь магическое решето А сколько всего Север ещё не рассказал мне за девять лет знакомства? И что это за факты? – настороженно думаю я.
– А твой отец знал, что ты…  в общем, как бы это, ах, да – иудей?
–  Я – еврей только на четверть, наполовину англичанин и на оставшуюся, не могу сосчитать, а, тоже, четверть, француз. Правда, мама считала себя чистокровной француженкой, но была, была в ней еврейская кровь. Сейчас, спустя столько лет, только и начинаешь понимать это.
Мой же наследник будет англичанином на три четверти, на четверть – французом. Мой дед приказал отцу жениться на француженке, вот он и женился, наплевав на её полу– иудейское происхождение, ведь Рут Малбион была замужем за очень знатным французом, чью чистую, но вырождающуюся, кровь, решили "взбодрить" еврейской.
В общем, мой наследник будет здоров, как англичанин и удачлив в любви, как француз. Таким я хочу его видеть.

******

– А чтобы ты меньше ревновал, зачинанием наследника мы с Хоуп будем заниматься, как в викторианскую эпоху – в ночных рубашках до пола и специальными, обмётанными вручную по краям, отверстиями для соития.
Хотя, признаюсь, я видел её в пеньюаре, который просвечивал чуть больше, чем необходимо – прощальном подарке Драко. Я тут же заставил её переодеться, а пеньюар, тем временем, сделал плотнее. Не люблю рассматривать женское тело. Оно -как масло, плавное, как огарок сальной свечки, о которую боишься запачкать руки.
– Да ты – сама скромность, Северус! – в притворном восхищении воклицаю я. – А вспомни, чем мы с тобой занимались ещё совсем недавно, до появления родового очень острого меча между нами! Тогда ты был далеко не так строг в отношении морали, – подзуживаю я.
– Давай продолжим нашу содержательную беседу за ужином, – предлагает вдруг Север, – я страшно голоден. Что-нибудь осталось от "обеда" по-китайски?
– Полный стол. Я очень беспокоился за тебя, а потому поел только после расставания с миледи Малбион, и то очень мало.
– Ты так и звал её по девичьей фамилии?
– Ну да, я забыл фамилию мужа, но она даже не поправила меня ни разу, а, кажется, была вполне довольна тем, как я обращаюсь к ней.
– Узнаю свою бабулю: после смерти мужа во время Второй маггловской мировой войны, а это – начало сороковых прошлого века… 
– Он, что, сражался?
– Да, Vive la belle France! Как простой участник Сопротивления, только с палочкой, да ещё с автоматом. Ну, это очень эффективное маггловское огнестрельное оружие. Очень пылкий был волшебник…  Так вот, после его гибели и окончания войны, когда французское Министерство магии перешло на обычный, а не военный режим работы, она отсудила в Мажистери, это местный Уизенгамот, свою девичью фамилию назад.
Зачем ей это было нужно, один Мерлин знает, да и то вряд ли. Простой женский каприз, который стоил ей пол-состояния одного из родственников? Да, она очень богата, богаче меня, – смеётся, засовывая в рот половину огромного пельменя.
Я знаю, у него…  вместительный рот. Но, насмотря на такую огромную порцию, он и её пристраивает по всем правилам "этикета для голодных магов", красиво и непринуждённо.
– Ну, что ты на меня так смотришь? Ждёшь ещё скучных рассказов о моих весёлых и не очень родственничках?
– Нет, смотрю, любуюсь, как ты красиво, хоть и несколько торопливо для тебя, вкушаешь пищу, иначе и не скажешь.
– Да ты посмеиваешься надо мною, любимый мой Рем, я просто объедаюсь, а не "вкушаю". Ведь в замок Уорси я прибыл, как всегда, в анимагической форме, а "вёл" меня Мориус. Просто там слишком большая антиаппарационная зона для обычного мага, а я страшно не люблю такие зоны, как ты знаешь.
За Мориуса не волнуйся него, он сейчас отдыхает на ветке в саду.
– Здесь есть сад?
– Да, и преогромный. Завтра, дай Мерлин, покажу его тебе. Он совершенно запущен, там есть деревья, на которые, взобравшись невысоко, оказываешься в уютной развилке, где можно читать книги или просто думать. И так, до тех пор, пока не станет совсем темно, потом поужинать, одеть короткую мантию и снова залезть на заветное место, рассматривая небо и ища знакомые очертания созвездий… 

******

0

11

– Ты так красиво рассказываешь, будто бы уже сидел в одной из таких развилок, – говорю я, удивляясь романтическому настрою Севера после долгого путшествия и кровавой дуэли.
А не принести ли тебе мазь от рубцов? – спускаю я на землю любимого.
– Ты дослушай историю с развилкой и звёздным небом, – продолжает Северус. – А мазь подождёт, я знаю.
Так вот, дело происходило в Гоустле – моём, а тогда, моего отца, замке. Там тоже был огромнейший, как роща, запущенный фруктовый сад, и я нашёл себе развилку. Она была совсем низко, на яблоне, мне вот– вот должно было исполниться пятнадцать, я был влюблён в Альвура и профессора Синистру и, хоть в саду было всё заметено тонким слоем снега, январь же, я пробрался к Альвуру и назначил ему свидание "у яблони". К счастью, отец пригласил Альвура заняться расстановкой новых книг по алхимии в библиотеке, и он не смог прийти. Я же, хоть и был одет в тёплую мантию и шерстяные сюртук и шоссы, уже начал подмерзать. Тогда я залез на яблоню выше, подальше от стылой земли, потом ещё и обнаружил превосходную развилку, да ещё и наблюдательный пункт для слежки за отцовским кабинетом, хотя я и знал, что он там появляется редко. И тут окно приоткрылось, я услышал Avada Kedavra, и увидел зелёную вспышку, пронзившую морозный воздух, растворившуюся в нём, но мимо плеча что-то мелькнуло, и мне стало страшно. Мой отец, единственный, по-настоящему, родственник, родитель, чуть было не убил, он, конечно, не знал, кого, я был в этом уверен. Трясясь всем телом от пережитого, я спустился со злосчастной яблони и побежал из последних сил к двери. Стилетом, который мне подарил отец в прошлом году, я надрезал ладонь, и двери открылись, а я упал в обморок у ног рассерженного отца.
Он умолкает и вдруг накидывается на еду. Наливает себе большую тарелку навара от утки, стараясь чтобы в неё попало как можно больше китайской капусты.
– Линки! Где палочки для еды?! – кричит он.
– Простите Линки, Хозяин, Линки не подал их потому, что в последнее время Хозяин обходился столовыми приборами.
– Ты прав, безобразный, никудышный эльф! – мордочка эльфа сияет от полученных комплиментов.
– Но принеси их сейчас только для меня.
Я вспоминаю, что тоже ещё голоден, но в голове вертится вопрос об анимагической форме Севера, очевидно, это птица или летучая мышь.
Появляется Линки с целым набором – палочки, перевязанные красивой тесьмой и странного вида, покрытая чёрным лаком, деревяшка сложной формы. 
– А это, – показываю на деревяшку, – тебе зачем?
– Это подставка для палочек. В каждой стране Юго– Восточной и Восточной Азии существуют свои подставки, часто, в неразвитых странах, подставки индивидуальны для каждого народа или даже племени, – рассказывает лекторским, моим самым нелюбимым, тоном профессор Снейп.
Я нагло прерываю его:
– Да понял я уже, что тебе не Продвинутые Зелья преподавать нужно, а Маггловедение, – шучу я.
Север вдруг взрывается:
– Не смей…  так шутить потому, что если это – не шутка, я бы вызвал тебя на дуэль!
– Меня? А вот юному Герою ты говорил, что никогда не поднимешь на него вооружённую руку! – говорю я со злобой, скопившейся в душе от рассказов Северуса об Избраннице, которые никак не идут прочь из моей головы, ненавижу, ненавижу Северуса, Хоуп, Драко, семейство Уорси, ненависть клокочет и требует выхода.
Я даю Северусу пощёчину, сильную, очень. След от неё тут же проявляется на нежной белой коже. Боги, я рассадил ему скулу!
Север поворачивает ко мне голову, устанавливая зрительный контакт. Я знаю, зачем, но закрываться не буду – пусть весь этот шквал эмоций переполнит его так же, как и меня.
– Ты закрылся в себе, как рак– отшельник в своей раковине. Леди Рут передала тебе, на мой взгляд, слишком много силы, а ты не умеешь ей пользоваться, вот и уходит драгоценная сила на гнев – самое непродуктивное чувство, да на беспочвенную ревность. Вот скажи, к кому ты меня ревнуешь – к мёртвому Гарольду, к Избраннице Хоуп? Но пойми – Гарри больше нет и, да, я наставил бы на тебя вооружённую руку, но только потому, что считаю тебя достойным дуэлянтом, а не Гарри, ничего не понимавшего в этом благородном искусстве. А к Избраннице – ведь это просто кусок плоти, в котором будет расти и развиваться мой наследник, чтобы не сгинуло имя Снейпов в веках. Да, я должен буду войти в женщину, но не уверен даже, придётся ли мне двигаться в ней. Скажу ей, чтобы всё сделала сама, она меня любит и сделает всё возможное, чтобы доставить мне удовольствие, которое я никогда не получу от женщины, а лишь только от тебя, возлюбленный мой друг и любовник Ремус Джеральд Люпин. Твоё имя переливается во мне тысячью оттенков, я так люблю табя, – он закрывает глаза и тянется за поцелуем, которого я ему не дарую.
– Женщина встала меж нами, – говорю я, как можно убедительнее. – Женщина заберёт часть твоего семени, предначающегося мне.
– Да, как говорил Гарр…  Гарольд, женщины забирают у мужчины всё, ничего не давая взамен. Особенно показательным в этом отношении был его роман с Падмой Патил, которая буквально иссушила все его жизненные соки своей тропической любовью, которую обычный англичанин выдержать не в состоянии.

******

Север налегает после навара, которого он съел три тарелки, на жареную свинину под кисло– сладким соусом. Я решаю последовать его примеру.
– Мерлин всемогущий, и этот уродец, любящий оскобления в свой адрес, мог приготовить…  такое! – говорю я, облизывая рот от соуса.
– Между прочим, вместо того, чтобы лишний раз возбуждать меня, лучше бы воспользовался салфеткой. Кстати, ты не ответил на моё желание.
-какое? – спрашиваю я честно, не понимая, о чём говорит Север.
– О неполученном поцелуе, – он смотрит мне в глаза и я вижу плящущих золотых чёртиков на дне его тоннелей– зрачков. Мне неприятна сама мысль поцеловать мужчину, который будет обладать женщиной. Скоро уже.
И я говорю ему об этом без стеснения.
Он горько улыбается, отводит почерневшие глаза и говорит смущённо:
– Если бы не предки… 
– А вот я – изгой, и у меня нет предков. Я – один! И горжусь этим. Что выжил, не попал в стаю, не лишился человеческих черт, что я работаю бок о бок с незаражёнными мною людьми. Я – Человек, Мордред подери, в душу, в мать, в качель!
А ты предаёшь своего Короля, моя неверная Королева! Ты думаешь лишь о наследнике, а если родится дочь?!
– Ремус, не ругайся так грязно, хотя бы за столом. И я проверял по всем возможным гороскопам, что , если…  осуществить зачатие двадцать третьего июля, в пять часов утра, то родится, непременно, мальчик, причём, здоровый крепыш.
– А то, что твоя Леди узкобёдра, не помешает рождению ребёнка без принудительгых действий, тебя это не волнует?
– Судьбу матери я решу сам, когда придёт пора, – сухо говорит Север, и я понимаю, что он обрекает Хоуп на невероятные страдания во время родов, могущих привести её к смерти.
– Я не хочу венчаться с такими монстром, как ты, – произношу я в священном трепете.
– Отказываешься от Венчания? – легко спрашивает Север. – Ну, что ж, тогда зачатие отменяется! – провозглашает он.– И мне полегче – не надо с бабой спать, – продолжает он в том же духе, с обречённым трагизмом, печалью и радостью одновременно.
Ради тебя, Рем, готов на всё – уберу эти гобелены, повесим картины в стиле "арт– модерн" и будем наслаждаться их двусмыленными сюжетами, хочешь?
Только скажи правду.

******

– Зачни наследника, – выдавил я глухо, как будто на меня упали 16 тонн. Я не знаю, сколько это в фунтах, но, должно быть, довольно много, раз у северо-американцев существует такая поговорка.
– Я знал, догадывался, молился, чтобы ты сказал это. И ты будешь венчаться со мной?
– Только из-за слов леди Рут Малбион, которая предупредила меня, что зачатие наследника никак не отразится ни на Венчании, ни на нашей последующей совместной жизни.
За окном светало. Ещё короткие июльские ночи… 
Мы сидели без сна в креслах, обдумывая каждый свою жертву, которую можно беспрепятственно принести на алтарь любви. Я – ревность к женщине, нечеловеческую, звериную. Он – продолжение рода, непременное условие его предков, под шелест голосов которых я и засыпаю.
Я просыпаюясь в кресле и обнаруживаю странную изматывающую, такую привычную боль во всём теле. За перипетиями нашей жизни неумолимо наблюдало ночное светило. Близились дни Полной Луны. А Север ещё и не начал варить заветное зелье для меня. Я решаю насесть сегодня на него – чтобы он сварил Аконитовое зелье, и оно успело настояться. Я заметил, что настоявшееся зелье, хотя бы на сутки, снимает обычную вялость и расслабленность, которую мы привыкли компенсировать спиртным в больших количествах.
Не хочу больше напиваться с ним.

******

Вдруг чей-то сыч постучал в окно, я открыл, он спикировал мне на кресло и протянул лапу. Письмо, выполненное на хорошем, прочном пергаменте, гласило:
"Уважаемый мистер Ремус Джеральд Люпин, Изгой рода Люпинов,
Сим уведомляю Вас, что нами, с мистером Греннингом, наследственным нотариусом семьи Снейпов, получено Дозволение на Венчание в период с 21-го по 24-ое июля сего года.
Выполнив свою работу, мы ждём Вашего с мистером Северусом Ориусом Снейпом появления в наших конторах с целью получить обещанный гонорар.
P.S.: наши конторы находятся в одном здании, уже известном Вам, и я лично требую повышенного гонорара, часть которого мне оплатил Центавриус Джеральд Люпин и Эльвира Альпина Люпин, "нагая женщина". Остаётся дождаться Вашей трети, мистер Ремус Джеральд Люпин – Изгой, не позднее завтрашнего дня, 20-го июля сего года.
С сим остаюсь, нотариус благородной чистокровной семьи Люпин,
м-р Дж. С. Абельман, чистокровный маг".
– Север, нам венчаться можно! – бужу я свою Королеву, безмятежно раскинувшуюся в кресле – видно, на привыкать ему спать таким образом. Он тут же просыпается:
– А? Что? Сегодня вечаться? Но у меня же нет подходящей обуви! – в этом – весь Снейп. Северус Снейп.
– Да не сегодня, дурилка ты картонная, а получено Дозволение на Венчание, – ты проснулся?
– Да, совсем.
– Так вот, мой нотариус, ободравший и "нагую женщину" Эльвиру, не зааваженную по милости отца моим самым младшим братом, теперь инвалидом, Центавриусом, которому всё же не удалось избежать дуэли,с помощью твоего напыщенного мистера Грейниннга, получили заветный документ, да вот, сам помотри, – протягиваю я ему пергамент.
– И никакой он не напыщенный, "мой" мистер Греннинг. Он работает только со мной и… 
Север заглядывает в мои глаза:
– Ну прости, прости бестактного идиота. Я не хочу сделать тебе ещё больнее, чем этот твой прощелыга мистер…  э… 
– Абельман. А как его зовут – не знаю и не хочу знать. И ведь подумай, Север, они заплатили, хотя были вовсе не обязаны делать это. Центавриус почти меня не знал – к тому времени, когда он перестал носить платьица, ну да, у нас такой старинный обычай – мальчики до пяти лет от роду носят практически девчоночьи платья, так вот к этому его нежному возрасту я был как раз изгнан из семьи.
– Я подумал о…  моде. У магглов в викторианскую эпозу был точно такое же положение об одежде мальчиков. Интересно, кто у кого перенял эту традицию и, главное, как?
– В нашей, то есть, в моей бывшей семье этому обычаю больше полутора тысяч лет.
– Тогда это ничего не значащее совпадение.
– Выходит так. Север, у меня началось предлунное состояние.

******

– Поставь-ка сегодня Аконитовое зелье, чтобы оно успело к нужному моменту настояться. Я, как ты выражаешься, "реципиент", утверждаю, что оно придаёт более безболезнный эффект в пред– и послеполнолунном состоянии, не говоря уж о самих трансформациях, когда настоится дня три – четыре. Тогда, да ещё в присутствии здорового человека, трансформация просто неприятна, но не болезненна, уж поверь своему человеку-волку.
– Это очень ценные сведения, спасибо тебе, Рем, сам-то я не могу залезть в шкуру вервольфа, чтобы проверить все тонкости работы зелья "изнутри".
– Упаси тебя Мерлин.
– И маггловский Бог.   
– Значит, сейчас я ставлю на огонь зелье для тебя, оно сварится быстро – за несколько часов. Это же модифицированное Аконитовое зелье. Затем мы аппарируем к нашим скрягам – юристам и платим им по полной. К тому же, я добавлю, как бонус, твоему поганцу отсроченное черномагическое проклятие. Как ты считаешь, Рем, это – по заслугам?
Я не узнаю себя, но вспоминая о жадности нотариуса и о тех, кого он обобрал, выношу вердикт:
– Вполне.
– Ты пока начинай завтракать без меня, а я спущусь… 
Он видит мой взгляд, преисполненный печали:
– Что? Что с тобой, Рем? Не волнуйся, мы не будем венчаться 23-его. Ты это хотел узнать?
Я просто киваю потому, что знаю нетрадиционный подход Севера к некоторым вопросам, мог бы запросто и 23-его.
– Так когда же? – спрашиваю я в нетерпении. Ты что-то говорил о туфлях, которых у тебя нет.
– А, это перестройка организма со сна на бодрствание, не обращай внимания. Ещё не то услышишь. Можно прямо 21-го.
– А вот мне нужно действительно приодеться к церемонии, а так я – за.
– Ну, так ведь мы в Лондоне, дружище, а здесь столько всякой всячины, что только деньги плати. Кстати, у тебя останется хоть что-то после похода к этому бездонному чреву?
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я же не представляю пока, какова эта "треть", но сниму все деньги со счёта в Гринготтс.
– Не стоит – сними только проценты, а остальное я доплачу.
– Может, ты меня ещё и оденешь у Малкин с головы до ног?! – мой голос срывается на рык.
– Может, и одену, – спокойно отвечает Север. – Да, надо ещё кольца купить. Вот ты их и купишь.

******

Я знаю, что в магическом мире золотые изделия, если только они не очень тонкой работы, ценятся недорого, а вот одежда или обувь, да те же батистовые носовые платки, стоят весьма и весьма… 
Понимаю, что Север просто даёт мне фору во всём, значит, он действительно хочет обвенчаться со мной как можно скорее. Наверное, ждёт– не дождётся брачной ночи, ишь, как золотыми глазами сверкает.
– А у меня на носу – полнолуние, – думаю я уныло, пока Север распоряжается Линки насчёт плотного завтака. Нам сегодня предстоит ужасно трудный, выматывающий день.
Север спускается в подвал варить зелье. Я же раздеваюсь и ложусь в постель, а то все мышцы после сна в кресле затекли. Я не рад. Мало того, что в ночь после Венчания придётся изображать "тропическую страсть" с больными мышцами, это я ещё перетерплю, но в воздухе, кажется, разлит аромат женских соков, и он отравляет мне жизнь.
Почему я так зациклился на этом механическом действе, не могу себе объяснить, но мне кажется, как ни громко это звучит, что Хоуп – соперница мне и может переманить Севера на свою, женскую, сторону. Это, конечно, глупая и крамольная мысль по отношению к Северу, который сейчас готовит многочисленные ингредиенты для "моего" зелья, там, внизу. Мне жаль Северуса за те мысли, которые лезут мне в голову, не спросясь.
Линки подаёт завтрак. Надо поесть. Как же одиноко, мне так не хватает сухих губ Северуса, возможности поставить ему здоровенный засос на шее, всё равно потом уберёт, мой аккуратный Север. Рвать, рвать его белоснежное тело с кровью, с мясом, на клочья, чтобы остался только скелет!
Боги милосердные, это ещё что такое? А, звериная ревность. Но ведь у меня ещё есть время не позволить, не допустить Севера к самке?! Почему же я не пользуюсь такой возможностью, которую Север мне сам предложил.
Пусть его – зачинает наследника 23-его июля в пять утра.
– Как бы им с минутами не напутать, – улыбаюсь я, – ведь Север опять напьётся шампанского из горлышка, это к пяти-то часам утра… 
Хотя он ведь должен на время принять Хоуп в род Снейпов, как дочь, а на это тоже требуется время. А после "процедуры" вновь исключить из рода, и её изображение исчезнет с фамильного гобелена радом с изображением его, Северуса, и я узнаю тогда, что всё позади, и что Север отныне принадлежит только мне. Тупая звериная ревность. Ненавижу её, но, чем ближе полнолуние, тем звериные черты моей натуры всё сильнее. Не загрызть бы его в брачную ночь когда Полная Луна будет совсем близко.
Я сел в кровати, по пальцам пересчитал, для верности, сутки, оставшиеся до полнолуния и вычислил, что их…  случка произойдёт именно в ночь Полной и, уж наверняка, Недоброй для меня, Луны. Мне стало ещё хуже – меня же нельзя вот так запросто оставить одного в доме! Линки не в счёт. Иначе и без того, уже сейчас, взбешённая звериная натура окончательно возьмёт верх над остатками человеской, и я брошусь на улицу в поисках сладкого человеческого мяса и найду его, обязательно, я ведь могу пробежать многие мили в поисках людей. Я представил себе эту жуткую картину и…  не испугался, а возжелал её осуществления. Как же мне венчаться в таком состоянии?!
Так, для начала надо выпить Успокоительного зелья, и куда, спрашивается, делся спящий Малфой? Все ответы на мои вопросы и сомнения – там, внизу. Я спускаюсь по лестнице, и вдруг слышу насмешливый голос:
– И куда это мы собрались?
– К тебе, – буркнул я. – К тебе, почти супругу перед лицом Мерлина и людьми.
– Чего изволите, Рем?
– Поговорить надо, но я сначала выпью Успокоительного.
– Ты ел что-нибудь?
– Ещё нет.
– Тогда пить это зелье нельзя – ты просто уснёшь, а нам сегодня предстоит куча дел. Так что, либо поешь, либо потерпи без зелья.
Я решаюсь на второе. И рассказываю Северусу все свои страхи, вплоть до жажды человеческой плоти в ночь полнолуния и прошу запереть меня в каком-нибудь схроне, который, наверняка, найдётся в этом подвале.
В ответ он сокрушённо качает головой и произносит медленно:
– Я знал, я так и знал, что дело дойдёт до этого. Но лишь зачатые в полнолуние дети обладают преимуществами перед своими сверстниками, во всём. А что делать с твоей звериной, уже нарастающей, ненавистью ко мне – ты должен понять сам, и разумом человека победить ярость зверя.
Вот он я – перед тобой, и буду и до, и после полнолуния, и делай со мной всё, что хочешь. Если ты откажешься венчаться со мною, я пойму…  – он тяжело выговорил последние слова.
И от этих тихих, обречённых слов во мне словно что-то переворачивается и встаёт на свои места.

******

– Любимый мой, – я целую его нежные, тонкие, такие родные, губы. Он закрывает глаза в предвкушении продолжения ласки. Я углубляю поцелуй, он отвечает мне несмело, так непохоже на самого себя – страстного, инициативного, смелого, экспериметирующего…  Всё же он, наконец, распаляется, и мы ведём борьбу языками за первенство, и оно, как всегда, оказывается за ним. Его язык умело хозяйничает в моём рту, и я таю от блаженства. Пусть хоть десяток женщин встанет между нами, за один вот такой поцелуй я готов ждать, ждать сколь угодно долго, вот только это полнолуние… 
– Запри меня, спрячь меня, любимый, и тогда я дождусь тебя, безгрешный, и положу тебе голову на колени, а ты будешь чесать её… 
– Хорошо, я знаю место здесь в подвале. Решёток не будет, только магический огненный барьер против оборотней и, вообще, животных.
– Север, я не боюсь огня.
– Ты не боишься огня, играющего в камине, когда рядом с тобой я. Вот, смотри!
Мы вышли в пустую комнату со шкафами, стоящими на полу и висящими на стенах. Север размахнулся так, словно что-то бросал, и…  возникла ужасающей силы и огромная, до самого высоченного потолка, стена гудящего пламени.
– Ну, как тебе?
– Мне страшно, убери…  это, прошу.
Северус "вобрал" всю эту разбушевавшуюся стихию обратно в кулак, подержал немного и разжал пальцы. Не произошло абсолютно ничего, абсолютно. Сила стихийной магии вскружила мне голову, и я закричал:
– Ты самый могущественный волшебник на свете!
– Может быть, – произнёс тихо Север и начал оседать. Я подхватил его тело, положил распростёртого Севера на пол, а сам ринулся наверх, за волшебной палочкой, вернулся, чуть не свалившсь с лестницы, и побежал к к Северу.
– Enervate! Enervate!
Приходит в себя, стучит зубами:
– Хо-о-ло-о-д-д-н-оо, – выстукивает он.
Ах, ну да , он ведь лежит на каменном полу уже около десяти минут, и это при его телосложении.
– Mobilicorpus!
Север приподнялся на дюйм над полом, теперь вытащить его, по дороге убрав огонь под котлом, а то расплавится ещё, теперь наверх, тут уж заклинанием не обойтись – надо вручную. Я обхватываю Севера поперёк груди, и мы, то есть, я с ним на руках, медленно поднимаюсь по дрянной лестнице. Я кладу его на уже застеленную Линки постель.
– Что-то во время Королевской Свадьбы ты нёс меня на руках только от порога спальни до постели, а сейчас -такие нежности.
– Язва ты, Север, – говорю я, шутя.
– Мне это уже говорили.
Так мы будем завтракать, наконец, или Линки, бедняжке, придётся съесть наш завтрак и приготовить обед?! – возмущённо, словно ничего не произошло, заявляет Север.
– Будем завтракать, а зелье поставишь вечером. Всё равно мне не вырваться из такой стены огня. Правда, страшно будет неимоверно. Но, будем считать, это – побочный эффект моей безопасности. И после завтрака дай мне, всё же, Успокоительного зелья, пожалуйста.
– Да, со стеной я переборщил, – признаётся Север. – Слишком много энергии вложил на пустой желудок.

******

День прошёл, как в угаре. "Треть" оказалась, конечно, не маленькой, но не разорила меня вконец. У меня остаются деньги на кольца, венчальную мантию и ботинки к ней. Всё, на моём счету в Григоттс – пара галлеонов и россыпь сиклей. Остальное – шёлковое бельё, батистовые платки с заказанными магическими вензелями "Р. Л.", рубашки, жилеты, праздничный сюртук, который долго подгоняет по моей фигуре сама мадам Малкин , пока не остаётся довольной результатом, оплатил Север. Мне страшно неудобно, но своих-то денег не осталось даже на один батистовый платок… 
Наконец, не сдержав женского любопытства, мадам Малкин спрашивает:
– Собираетесь на чью-то богатую свадьбу, мёсьё?
Север отвечает изысканной французской фразой, что основные дествующие лица предстоящей свадьбы прямо перед прекрасной мадам. Я, хотя и понимаю почти всё, но сам бы так изящно сказать не смог. Мадам Малкин осматривает нас внимательным взглядом и говорит:
– Из вас выйдет отличная пара, мёсьё. Желаю удачи.
– Я не сомневался в Вашей прозорливости, мадам.
Мы аппарируем с Диагон Аллеи, обнявшись, потому, что попадаем не в знакомую мне комнату, а в сад возле дома. Наскоро выслушав мои ахи и охи по поводу этого великолепия, Север оставляет меня "поискать подходящие, находящиеся неподалёку, развилки", а сам убегает ставить котёл и готовить новые ингредиенты. Те, старые, пролежав шесть часов, уже не годятся: часть из них подсохла, другая – окислилась…  я понимаю это, но иду гулять по саду, где тёмные стволы и зелёная листва купаются в последних лучах уже не жаркого, заходящего солнца, а небо меж кронами расцвечивается багрянцем и золотом.     
Первую развилку я нахожу быстро, но она оказывется одинокой, и я иду искать дальше. Вдруг в кустах что-то забелело, и я рвусь посмотреть на находку. Потом я долго стою в скорби и недоумении – предо мной надгробие, на котором высечено только имя девочки, прожившей три месяца – Хоуп.
…  Я бросаюсь прочь, словно ужаленный в самое сердце – она умрёт при родах, причём встанет вопрос целителя: "Кого спасать – мать или дитя?", и Север хладнокровно скажет: "Конечно, дитя". Я, прямо-таки вижу эту картину, словно присутствую там рядом с Севером, тяну его за рукав, говоря: "Пожалей обоих. Мерлин сам выберет, чью душу забрать." А в ответ – холодное: "Мне нужен наследник."

******

– Север, Север, знаешь, что я нашёл в саду?
– А, ты нашёл надгробие некрещённого, а потому, похороненного не на маггловском кладбище, младенца с "говорящим" именем и испугался? Не так ли?
– Север, это не шутки – у меня было Прозрение – твоя Хоуп умрёт при родах!
Я пересказываю Прозрение Северу, но он кажется невстревоженным.
– Ну что, что ты молчишь?– в нетерпении подпрыгиваю я.
– А хоть бы и так. Я всё равно не вниму твоему совету из Прозрения. Мне действительно нужен наследник А остальное – побочные эффекты, которых, как ты понимаешь, может и не быть. Ты – не профессиональный Прорицатель, поэтому у тебя могло возникнуть ложное Прозрение, вызванное эмоциональным всплеском. – "успокаивает" он меня. – Кстати, в бывшей детской до сих пор появляется её призрак, и я ничего не могу с ним поделать – маггловские призраки практически не подчиняются волшебникам.
– Эх, сюда бы хорошего экзорциста, – мечтательно говорит Север. – Да где же его или её взять – все, с кем я, к несчастью, общался на эту тему, оказались либо шарлатанами, либо непроходимыми тупицами.
Надо заняться призраком вплотную – ведь я же не покупал дом с таким "довеском", а магглы, как существа крайне нечестные, ничего мне не сказали, даже о надгробии в саду, который я, покупая, прежде всего, дом, осмотрел, спустя рукава.Да всё времени не хватает – ведь нужно произвести эксгумацию и, спрашивается, куда девать разложившееся месиво? Надо связаться либо с полицией, чего мне не хотелось бы, либо с викарием – местным приходским священником, – проясняет ситуацию Север.
– А ты не пробовал…  разговаривать с призраком?
– Вот ещё. Я и с магглами-то лишний раз не заговорю, а тут – с призраком маггловским. И потом, она умерла, ещё не умея говорить, – пойми, Рем, это глупо.
– Но я же глупый волк, покажи мне бывшую детскую, – прошу я.
– Ну, ладно, идём, только быстро, а то ты мне мешаешь варить зелье. Его же надо в определённой последовательности помешивать, произнося заклинания – тогда оно станет тем самым "модифицированным", понимаешь? У меня пять минут в запасе, я поднимусь с тобой на этаж и покажу направление, а там сам разберёшься. Но учти, – говорит Север, уже поднимаясь по главной лестнице, – призрак не всегда там.
– Вот, третий и последний этаж, тебе налево, кажется, третья или четвёртая дверь. Обе – детские. Я пошёл.
Северус стремительно разворачивается и вот он уже где-то внизу чертыхается – опаздывает, должно быть.

******

Третья дверь – пустая большая комната с красивой лепниной на потолке в виде бабочек,
"привязанных" к двум расходящимся извивающимся ленточкам. Потолок, как и в нашей комнате, плавно "перетекает" в стены, пустые, даже не покрашенные, со следами извёстки. Ах, да, Север же говорил, что ремонт не окончен. Пусто, очень пусто.
Вхожу в четвёртую дверь и…  сразу вижу её. Крохотные, но уже красивые черты личика – Нарси, Хоуп.
– Хоуп, – зову я призрак, – можно мне поговорить с тобой?
В ходе "беседы", в которой она отвечает на мои вопросы кивком или его отсутствием, выясняется, что она – внебрачная дочь бывшего хозяина и строителя дома от его возлюбленной, а не от надоевшей жены, которая родила ему троих сыновей и стала неопрятной клушей. Жена-то и задушила маленькую Хоуп во сне подушкой, в канун крещения. Я не знаю, что это за маггловский церковный обряд, но он очень важен. Наверное, наподобие нашего.Подробности спрошу у Севера. Так она родилась и жила тайком, также тайком её и схоронили. Отец лишь настоял на надгробной плите, но жена не хотела её, однако глава семьи настоял на среднем варианте – выбить на плите только имя и время жизни. Это конец истории, но, пока могила здесь, в саду, крохотная Хоуп привязана к этому месту. А из всего дома знает только эту единственную комнату, из которой её не раз пытались выгнать, но дело-то в тельце, что гниёт под слишком большим для него надгробием. Она заревела, и я ушёл – не переношу детских воплей и женских истерик. Вопли тут же стихли– такая маленькая, а на "публику" работает, а вдруг в ней, как его, чёрт? Спрошу у Севера за ужином, который обещает быть грандиозным. Ведь, кроме больших порций мороженого, купленных в знаменитом кафе на Диагон Аллее, и съеденных, вернее, сожранных, на ходу от нотаруса Севера до магазина обуви, за этот нервный и напряжённый день у нас во рту и крошки не было.
Заказать, что ли, ужин, пока Север работает?
– Линки! Традиционный английский обед, только порции побольше – Хозяева очень проголодались!
– А я хотел мексиканский, но ты меня опередил, – донёсся голос Севера, устало поднимающегося по смертоубийственной лестнице.
– Давай руку – помогу!

******

Я втаскиваю Севера в комнату, ему бы лечь-полежать, но он в рабочем сюртуке и идёт в соседнюю небольшую гардеробную, чтобы взять свежую одежду, но сначала – обязательно в душ, под холодные струи, несущие разгорячённому работой телу блаженство.
Выйдя из душа, Север видит сервированный стол, ведь эта единственная полностью отремонтированная огромная комната служит нам и столовой, и спальней, хотя это страшно не вяжется с его аристократичеким вкусом. "Мы живём, как нищие в хибаре", – поговаривает он, когда приходится принимать пищу, зная, что постель – вот она, за спиной. Он всегда садится спиной к кровати, предоставляя лицезреть её мне. В моём собственном маленьком домике с большим подвалом, купленным на деньги Патуласа, мужа Эльвиры, тоже имелась отдельная спальня, столовая, библиотека – самое большое помещение в доме, ванная с душем и крохотная кухонька, да ещё терраса на пол-дома, застеклённая ромбовидными разноцветными стёклышками.
…  Когда мы утолили первый голод и стали есть поспокойнее, я рассказываю Северу историю крохотной Хоуп, а он удивляется, как я смог узнать от трёхмесячного ребёнка столько полезной информации.
– Просто покрестим её посмертно, – говорит Север.
– А такое возможно?
– Всё равно идти к викарию, у него и выясним. Понимаешь, Рем, у некрещённого человека, вроде большинства волшебников, по мнению магглов, этих напыщенных глупцов, нет свободной души, представь себе, хотя они полагают наличие некоего подобия души даже у животных.
А после смерти некрещённая душа, которой как бы нет, не может отделиться от тела и улететь в Чистилище, а душа невинного младенца – прямиком в Рай, этакое место вечного блаженства Господних праведников. Я понятно объясняю?
– Север, у меня от твоих рассказов такая сонливость появляется… 
– Ну, ладно, заканчиваю. После Венчания и…  полнолуния идём знакомиться с местным викарием – то-то бы Арес порадовался – волшебники по своей воле идут в церковь. Только ты, как хочешь, а я от веры предков в Мерлина всеблагого, пусть и слуги маггловского Господа Бога, и Посмертия вместо Чистилища не откажусь. Невыгодно это мне мне – лицемеру, убийце и мучителю – попасть в Ад. Достаточно мне было Ада здесь, на земле.
– Я тоже – куда ты, туда и я.
– Глупый мой человек-волк, ведь в Посмертии, если только мы не умрём сразу друг за другом или, лучше, одновременно, а такое – маловероятно, мы попросту потеряем друг друга в сонме теней волшебников, умерших до нас. Тени бесполы, и только великая любовь может свести их снова вместе, чтобы бродили они, печалуясь о земной жизни, бок о бок вечно.
– А разве наша любовь не из таких вот – вечных? Ведь тинктура удерживает нас… 
– А ты всё больше отдаляешься. Думаешь, я вызвал родовой меч, лежащий меж нами ежеутренне, в самое подходящее время для любви?! – повышает голос Северус, – Нет, это твоя воля вызвала мой, заметь, родовой меч, чтобы охранял он наше целомудрие, а я устал кончать в ванной с твоим именем на устах, понимаешь ли ты это, волк?!
– Я готов на всё, понимаешь, на всё, Север, только бы тебе стало лучше! Меня и самого уже тяготит это воздержание! – кричу я, не зная, отчего.

******

– Так раздевайся, чёрт тебя побери! – Я мало, что понял из северусова проклятия, вернее, крика души, но покорно раздеваюсь, не чувствуя особого желания обладать, а мечтая, скорее, отдаться.
– Север, возьми меня, – хриплю я, потому, что голос тоже отказывает. От желания.
– Сначала я, потом ты, – так же хрипло шепчет он.
– Я не могу сейчас, Север, поверь мне.
– Тогда я буду брать тебя раз за разом, пока ты не попросишь прекратить!
Он заваливает меня, полураздетого, на покрывало, я закидываю ему ноги на плечи…  и тут происходит невероятное – я чувствую каждое его движение во мне – ярко, ослепительно ярко, красный цвет перед моими глазами всё ярче, о, боги, я не выдержу, не-е-ет, д-а-а! Я выплеснул сперму Северу на грудь, между сосками, которые так и не успел обласкать.
– Теперь я! – шепчу ему.
Он счастливо улыбается, и эта улыбка, полная нежности и желания, делает его совсем подростком, таким, каким он был с Альвуром. Я не ревную, нет. Если бы не Альвур со своими ласками в то далёкое время, тогда ни Поттер, ни я, не насладились бы Севером. Вот далось же ему это зачатие. А то совсем бы было хорошо.
Я перекатываю Севера на живот, раздвигаю тёплые ягодицы и прохожусь горячим языком по ложбинке меж ними. Ласкаю вход, который тут же разжимается, пропуская мой язык внутрь .Я массирую Севера языком изнутри, это – одна из любимейших наших ласк. Он стонет сдавленно, извиваясь подо мною. Наконец, я вхожу в него сразу и целиком, он вскрикиваает от неожиданности:
– Всё в порядке, Севви?
– О-о, да-а.
Я двигаюсь нарочно медленно, то входя целиком, то полностью выходя из любимого тела.
Как всегда, движением бёдер он задаёт мне ритм. Сейчас он голоден и хочет быстрого секса, но я лишь слегка ускоряю трение о простату. Он в изнеможении кричит… 

******

…  Кричит. Да Северус ли это?! Вечно обходящийся короткими всхлипами и полу– стонами. А тут – кричит. Ладно, если ты…  так хочешь, будет тебе. Я ускоряюсь до невозможности, до красноты перед глазами, опять краснота. Держу его за член, и он извергается мне в руку тотчас, а я кончаю ещё через несколько, уже плавных, дижений, так, как нравится мне. Я чувствую, как сжалась его плоть вокруг моего пениса сразу после оргазма и подолжет оставаться напряжённой до того момента, как я кончаю. Потом мы оба расслабляемся и шумно дышим.
– Ещё? – предлагаю я слегка насмешливо.
– Нет, Рем, это было…  исключительно. Ты превзошёл самого себя. Я – лишь твой робкий ученик и преклоняюсь пред тобой в искусстве любви. Ты полностью удовлетворил меня, а я тебя?
– Почему ты принижаешь собственные успехи? Конечно, да как.
– Я в душ, идём со мной, если хочешь.
– Нет, Север, второго такого полового акта я не выдержу. Мне бы до душа доползти… 
– Тогда ты иди первым, а то я буду ванну принимать, как всегда. И постарайся завтра утром не вызывать мой меч.
– Но к двадцать первому мы надоедим друг другу, – опасаюсь я.
– Н-е-ет, мы только войдём во вкус настоящей страсти.
– Хорошо, попробую сделать так, чтобы утром меча не было, но учти, Север, я не знаю, как с ним обращаться, если он опять появится.
– Скинем его с кровати и займёмся друг другом, – беззаботно отвечает Север.
Кстати, мне понравилось, что в интимный момент ты назвал меня "Севви". Продолжай в том же духе.
– Север, если меч появится, я смогу лишь за завтраком поцеловать тебя. Меч – некий символ,
"отбросить" который без дурных последствий нельзя.
– Ну, ты и зануда. Иди в душ.

******

0

12

Часть 3. Северус и Со.

Я вседа избегал служителей культа маггловского Бога, хотя, в него самого, пожалуй, склонен верить, а в Мерлина всеблагого – как в его избранного слугу, у которого на откупе – безграничное Посмертие. И души у магов есть, только несколько иные, чем у простых людей, не могущих творить магию – мы же крестим младенцев, выбирая каждому крёстного отца, но не мать, ибо матери переходят из рода в род, отцы же остаются в своём. Так надёжнее.
Я уже дал задание Хоуп, чтобы она своими руками сшила две ночные сорочки, да та бы и бальный наряд нам обоим сшила, лишь бы заполучить меня. А ведь у Рема было, как мне кажется, практически истинное Прозрение, что ж, тем лучше для всех, исключая чувствительного беднягу – нашего горе-Прорицателя, который долго ещё будет меня награждать обидными прозвищами и смотреть исподлобья.
Так вот, о служителе церкви – викарии: после обоюдных расшаркиваний с новыми прихожанами – ха! – я подробно описал ему проблему с призраком, говоря, что не желаю, чтобы, во-первых, в моём благочестивом доме обитал призрак, а, во-вторых, не имею охоты жить на кладбище. Он, после щедрых пожертвований в церковную казну, всё быстро сообразил и выдал:
– Нужно провести эксгумацию и перезахоронить то, что осталось от тела, на кладбище таких же, как она, некрещённых младенцев. Да воздастся ей после Страшного Суда, а люди не могут окрестить кости, как это не прискорбно в случае с невинно убиенным младенцем.
Я понял только, что часть денег даёт община прихода, а другую, большую часть, мне придётся выложить из собственного бумажника. Я, вернее, мы с Ремом лишь переглянулись, и как можно более смиренно кивнули.
Так всё и вышло – при эксгумации из обитателей дома присутствовал лишь я, да и то, по доброй воле – хотелось посмотреть, как эту занозу выдернут из земли, мне принадлежащей, ведь к скелетам да полуразложившимся трупам мне не привыкать, и увезут её прочь с моих глаз, прочь из моего ума, прочь вместе с потрескавшейся теперь – ох, уж эти безрукие магглы – надгробной плитой, прочь из моего мира.
В вынужденном перерыве между избавлением от кладбища за стеной дома и Венчанием, за один день, я, чтобы поправить финансовое положение, сварил пять зелий, одно из которых, самое выматывающее, но и дорогое, варилось двенадцать часов, завтра за ними придут заждавшиеся заказчики. Мне было откровенно скучно – к Рему не подойти, меч так и являлся между нами каждое утро, и однажды, потянувшись поцеловать возлюбленного Короля, я очень сильно порезал, до костей, плоть на рёбрах, которой у меня и так немного. Вот уж было море крови, Рем произносил "моё" заклинание Soleus sangua, нацелив волшебную палочку куда-то в область сердца, но ничего, сработало. Я полежал на заскорузлой простыне, встал, накинул мантию и полез за мазью от рубцов, пригласив Ремуса последовать за мной, чтобы он, наконец, увидел воочию, где хранится мазь, а заодно, и нюхательная соль.

******

Он, увидев пять здоровенных котлов, сваренных накануне и закрытых крышками, попросту лишился головы:
– Ты вчера работал весь день? Рисковал здоровьем накануне Венчания и…  зачатия?! Ты по-просту чудовищен, да, чудовищен, профессор Снейп, сэр!
Но я уже снова за полгода работы со студентами привык к такому обращению, и мне больше не больно от него, как это было с Поттером. Наоборот, даже смешно, когда перед Венчанием вышестоящий начальник, зам. Директрисы Школы Ремус Дж. Люпин официально поименовывает будущего супруга практически полным титулом, забыв, правда, о моей любимой должности декана Дома Салазара Слизерина, главного "слизня", о чём я и вворачиваю Рему в ответ.
Я обнимаю его нежно вместо продолжения ссоры из-за пустяка и чувствую, что его тело становится податливым, он поворачиваеися ко мне и целует так требовательно, что это было бы даже смешно, не сделай этого Рем. Мы целуемся и вскоре оказываемся на холодном полу, покрытом лишь нашими мантиями, я без труда вхожу в него и немного мучаю перед тем, как начать двигаться сильнее и резче. К моему вящему удовольствию Рем стоит на четвереньках, а я – на коленях. В принципе, Рем выбрал такую соблазнительную и откровенную позу, чтобы не лежать на холодном полу, но мне сейчас наплевать на мотивации. Доведя его до глухих стонов, я выхожу из него и предлагаю ему себя, лежащего на спине, которую приятно холодит каменный пол. Он понимает всё без слов и с рычанием, достойным зверя, бурно кончает во мне, не забывая и о моём набухшем члене. Люблю зверя в Ремусе – он откровенен, дик и неукротим, а Рем старается, к моему сожалению, запрятать своего зверя подальше вглубь себя, но уж когда он вырывается… моему восхищению нет пределов, вот как в этот раз.
"После совокупления каждый зверь печален", – гласит маггловское изречение, и правда, Рем ложится рядом со мной на живот и говорит:
– Вот, ты опять заставил его выйти на свободу.
– Да, и я по-настоящему счастлив и удовлетворён. Старайся выпускать его на время соития. Это придаст остроту нашим впечатлениям и усилит оргазм.
Разве тебе не было сейчас лучше, чем обычно?
– У меня было двоякое чувство – удержать зверя хотя бы на такой короткой привязи и, под конец, я словно бы растворился, забыв и о звере, и, прости, даже о тебе.
Я летал, превращаясь в пар, в эфир, не знаю, как это лучше объяснить – я вышел из тела или оно растворилось тоже. Боги, какой бред я несу, а потом всё сгустилось в какую-то странную эфемерную субстанцию, где был разум и целое море чувств, очень приятных, к слову сказать.
– А во время Алхимичской Свадьбы ты чувствовал подобное?
– Нет, но я чувствовал тогда, словно на какие-то мгновения меня не стало, а очнулся я уже не Красным Женихом, но полноправным правящим своей Королевой Королём.
– Я тоже умирал, как Лилейная Невеста, и воскресал, как Королева.
Смерть и воскрешение – обязательные явления в Королевской Свадьбе, и если их нет или они появляются только у одного из партнёров, значит, Свадьба не осуществлена, то есть были нарушения предварительных стадий или Свадьба произошла слишком рано, поздно – выбирай любое, или, самое неприятное – любящие друг друга в обычной жизни волшебники, оказываются неподходящей парой с алхимической точки зрения, и им нужно расстаться.
Вот последнего я и боялся больше всего, боялся даже спросить, видишь… где и при каких обстоятельствах посмел я задать тебе волнующие вопросы.
А то, что ты вначале описывал, как растворение в эфире с последующей конденсацией, что ж, это должно было произойти в ту ночь, но, как видишь, настигло тебя только через два месяца.
– Это плохо?
– Это нехорошо. Партнёры, по логике вещей, должны испытать такое чувство примерно одновременно, в брачную ночь.
– А у тебя это чувство было…  тогда?
– Да, вслед за воскрешением. Но не заботься слишком – мы с Гарольдом соблюли практически все традиции – он был сверху, как положно Невесте, но входил в него я из-за его комплекса пассивности, мы вместе пережили умирание и воскрешение, вместе улетели в эфирные дали и вернулись обновлёнными, но…  где сейчас Поттер, и где я?..
– Но, если бы не опиум… 
– Опиум не сам набрасывается на жертву, это жертва потребляет опиум во всё больших количествах, пока сердце не остановится от передозировки, и ты это прекрасно знаешь.
Не надо делать из Гарр…  Гарольда несчастную жертву, ведь он был любим, как же я его любил!
– А меня, меня ты любишь больше или меньше? – спрашивает Ремус с придыханием, выдающем его волнение.

******

Скажу правду:
– Тебя я люблю по-другому. Ты – мой ровесник, самостоятельный, многого добившийся в жизни ликантроп, принятый сообществом людей. Тебя нельзя любить, как юношу, как бывшего нерадивого ученика, вечно ласкового котёнка, всегда готового отдаться поцелуям и ласкам, и меч между нами – тому подтверждение. Ты – человек-волк, и этим всё сказано и, прошу – не забывай на время выпускать своего волка из пут разума. Так и тебе станет легче, а мне – так вообще замечательно.
– А если он укусит тебя в пылу страсти?
– Что ж, напившись Аконитового зелья, будем вместе бегать по саду и воспевать Полную Добрую Луну.                                   
– Ты смеёшься, Север.
– Напротив, я серьёзен, как никогда.
Давай вставать с каменного ложа, а то отлежим себе что-нибудь нужное для радостной жизни. Ты пойди в ванную, я хорошенько плесканул на тебя. А я закажу Линки ужин, наконец-то, по-мексикански, – безумолчно говорю я, кое-как одеваясь и даже не застёгивая сюртук – всё равно сейчас переодеваться. Просто так наложил на нас обоих Очищающее заклинание, в помощь Линки, – смеюсь я про себя, стараясь думать о любой ерунде, что бы не помнить, забыть о главном – изменение субстанции произошло у Ремуса только спустя два месяца после Свадьбы. Я уже выучил всё возможное, содержащее крупицы знаний о Свадьбе. И не нашёл там ни подобных, ни толкования похожих случаев.
Мне становится запредельно страшно – неужели и эта тинктура безнадёжно испорчена, и нам с Ремусом придётся рано или поздно расстаться? Вдруг я вспроминаю о надвигающемся Венчании, которое должно состояться завтра в одиннадцать утра, осознаю, что ещё не пригласил ни Помону, ни Элизу в качестве стоящих позади, не пригласил гостей – Драко и Хоуп, не составил меню праздничного обеда… 
Мы поднялись в комнату, только здесь заметив, насколько мы промёрзли в подвале. Однако, солнце светит прямо в открытое огромное, странной формы – нечто среднее между прямоугольником с закруглёнными углами и овалом, окно, и нагревает воздух.

******

– Рем, я выбрал стоящими позади Помону и Элизу, как тебе?
– Замечательно, Север, – отвечает мне голос музыкальной шкатулки.
– Так напиши им – завтра, Галифакс, город – графство, в центре у ратуши. В половине одиннадцатого утра! – срываясь, кричу я на него.– Я же напишу гостям… 
– Это Драко?
– И Хоуп, моя почти уже дочь.
– А они не устроют потасовку во время Венчания?
– Ну, что ты, Рем, они же оба благородные чистокровные волшбники и понимают, что означает обряд Венчания. После пусть делают всё, что хотят, но, я думаю, присутствие их бывших преподавательниц пойдёт им на пользу. Они просто будут вести светскую беседу со стоящими позади и поедать те вкусности, список которых также писать мне, как хозяину дома.
Но сначала – обед.
– Линки. Подавай.
Мы накинулись на еду, и, хотя я стрался не очень торопиться, но куски фасолевых лепёшек с перцем чили так и исчезали, тая, во рту. Мы запивали яства текилой с солью. Это было невероятно – острота, пряность, жгучесть текилы, смягчающий вкус сладкого маиса, мясо, жареное на открытом огне с чили, снова текила и фасолевые лепёшки на закуску, приятная горечь и острота чили после них, водоворот иноземных специй, к которым я так чувствителен, и текила с солью… 
Обед был закончен. Рем спрашивает:
– Север, а можно воды?
– Конечно, только она разожжёт твой пожар ещё сильнее. Опробовано. Даже сельтерская не помогает. Просто подожди минут пять – десять, привыкни к этому жару, и, наконец, насладись им, ведь потом он исчезнет без следа.
– Пожалуй, займусь письмами – это отвлечёт меня.
– И то верно, а я покурю в саду, пока жар не спадёт.
– Север, их как писать – проникновенно или официально?
– Выбери середину – дави на наши с тобой невероятные чувства, приведшие нас к Венчанию, особенную дружбу с этими профессорами и обязанность помочь друзьям.
Примерно в таком акцепте.
Ладно, а то курить хочется невмоготу.

******

Я знаю, что когда навеселе, у меня вырываются простонародные словечки и выражения, поэтому на публике стараюсь не напиваться, как на том незабвенном начале бала, под конец которого Хоуп на полном серьёзе чуть не заавадила себя. Теперь старюсь не вспоминать, во что это вылилось, и какую цепочку проблем повлекло за собой. Так вот, если уж пить на публике, то либо мало, как на приёмах у Лорда или Люциуса, моего персонального мучителя, либо напиваться в очень узком кругу отлично знакомых персон. Как на том злополучном балу, да что ж он ко мне привязался, с Ремом и Хоуп.
Грешен – думая, что Хоуп занята гостями, не сдержался и полез целоваться с Ремом – это было упоительно. Среди толпы чужаков заниматься прелюдией, мечтая после оповещения Решения скрыться в одной из многчисленных спален Малфой-мэнора, в то время, "весёлого замка". Так мы потеряли отличную, надо сказать, собутыльницу.
Я, что-то, слишком взвинчен – это уже пятая сигарета подряд. Жар во рту после ужина прошёл, оставив только перегар текилы вперемешку со вкусом сигарет. Хочется, очень хочется покурить кальян – на две затяжки, мне больше не надо, но вместо этого изысканного удовольствия я сейчас вернусь в дом, приму Антипохмельное зелье и сяду писать письма гостям, заранее предупредив каждого о втором госте/гостье, чтобы не было фальшивых обмороков и грозных взглядов-молний. А потом вызову Линки и обсудим с ним праздничный стол. В любом случае, мне понадобится дорогой, как и всё тут, круглосуточный супермаркет, а я даже района не знаю…  А-а, "язык до Рима доведёт", как говорят магглы, с которыми мне сегодня ночью придётся пообщаться. Заодно, там же куплю "свадебный" подарок для Хоуп, как того требуют законы – жених должен подарить что-то невесте на память о первой брачной ночи. Фу, мерзость какая – "жених", "невеста", "свадьба". Да, правильно обмолвился как-то недавно Рем, это – не свадьба, а случка. Так случают животных для порождения тех же самых
"наследников", улучшающих породу… 

******

Я тоже хочу не просто наследника, а "улучшенную версию" Снейпов. Хоуп красива, я, как мужчина, не урод, главное, чтобы мальчику передался мой нос, как это не жестоко звучит, но этот "императорский" профиль вычеканен не на одной монете Древнего Рима, где патрициями были, в основном, маги, а когда их число в патрициате уменьшилось, так как многие переехали, как мой прародитель, в новые колонии, в Риме началась катасрофа среди высшего, а за ним, и нисшего сословий – разват, оргии, бои рабов на потеху публике, даже самоубийства патрициев путём ритуального вскрытия вен неугодных Императору et cetera, et cetera… 
Немудрено, что всё больше магов-патрициев перебиралось именно на Альбион – остров, населённый людьми примитивными, но со священной верой, хранителями которой были друиды, тоже маги, но стихийные. Среди магов обеих ветвей возникали смешанные браки, и в моей семье на одной из первых ступеней, зарегистрированных "Хроникой волхвов Снеп", самой старинной генеалогии нашего семейства, была стихийная волшебница из рода потомственных друидов Руэльне, а звали её уже латинским именем Вартабелла.
Кроме того, в бретонской семье моего деда с материниской стороны – Шевинь, а к слову сказать, франкские и бретонские магические семьи возникли только во время постоянных, как дождь и солнце, нападений норманнов с девятого века, а до этого маги жили среди магглов и охотно смешивались с ними, так вот, в этой княжеской семье стихийная магия была в крови у всех представителей семейства. И эта особенность передавалась по наследству с самого начала образования тогда ещё семьи бретонской родовой знати, имеющей свой замок и ленные владения со свободной дружиной и крестьянами.
Спасаясь от постоянных рейдов норманнов, княжеская семья Шевинь переселилась со всеми своими людьми и скотом в Южную Францию, графство Шампань, на границе с герцогством Прованс. Семья прожила там недолго – века два-два с половиной, из-за недружественных соседей, не желающих понять, как можно быть просто главой рода со свободными, неподклятвенными людьми, и часто нападали на земли семьи, уводя в вилланство крестьян, сжигая сёла и угоняя скот. В общем, спокойные родовитые бретонцы встретились с совершенно иным типом мышления и поведением горячих южных франков. Семья Шевинь мигрировала с оставшимся хозяйством обратно, но там уже сидел норманн, тогда пришлось расселиться прямо по брегу морскому, обрывавшемуся круто вниз на несколько десятков ярдов. Наученная горьким опытом скитаний, семья оградила свои владения защитным куполом и ненаходимостью. Так и жили веками, закупоренные в собственной защите. Иногда глава рода посылал одного из правнуков искать невесту на стороне. Это было сложно, поскольку имя семьи-затворницы, окружённое тайной, ничего не говорило иным бретонским и французским семья магов, имеющих дочерей на выданье. Тогда приходилось завоёвывать невесту "кончиком копья", старинным магическим обычаем, при котором девица сидела в высокой башне с платком в руках, а рыцарю, желающему заполучить её в жёны , приходилось в полном боевом облачении, на коне в кольчужной сетке поднимать себя с конского разгона магически и подцеплять на кончик копья заветный платок. Искателю руки давалось три попытки, но представителям княжеского рода, ставшего по французскому обычаю, де Шевинье, хватало, обыкновенно, одной. И девица ехала с рыцарем к нему в ненаходимый замок, чтобы разбавить кровь рода.

******

– Говори, говори ещё! – раздался голос Рема из соседней развилки, где он удобно расположился и слушал всё то, что я начал проговаривать вслух от большого количества выпитой текилы.
Я тоже обнаружил себя сидящим в развилке, пониже Рема, которому, чтобы усесться, понадобилось залезть более, чем на половину высоты дерева. Его мантия была переброшена через один из нижних сучьев яблони, а моя была вообще неизвестно где.
– Прежде, чем я буду, так уж и быть, рассказывать дальше, хотя твоё поведение в простонародье называется "подслушиванием", скажи, где моя мантия?
– Она зацепилась за куст, и я отнёс её домой. Так что было дальше с княжеским родом де Шевинье? Расскажи, прошу тебя. Да, кстати, потенциальные стоящие позади уже выразили своё согласие участвовать в церемонии напополам с изумлением от самого факта нашего Венчания.
Я посылал к ним своего Принца, и он принёс ответы сразу от обеих.
Так что, дело за тобой, но сначала расскажи, как семья князей де Шевинье получила всеобщее признание и титул, столь высокий.
– Они, то есть мои предки, начали "задыхаться" от обилия собственной крови в роду и решили снять ненаходимость, хотя защитный купол они оставили. Все мужчины де Шевинье, способные держать оружие, разъехались из родового гнезда в поисках подвигов, могущих их прославить, и им повезло – великаны и драконы, умыкающие стада для прокорма и девиц для удовольствия, горы злата и серебра, охраняемые чудовищами – всё это легло под тяжёлые копыта коней рода, княжеское достоинство которому было даровано самим королём французским Карлом Шестым Безумным в 1380-ом году, до того, как после лихорадки он приобрёл некоторые странности в поведении и был прозван Безумным. Но он был магглом, поэтому его дальнейшая печальная судьба нас не касается.
Как только мои предки были признаны самом королём Франции, род больше не ощущал необходимости в чужой крови, напротив, старший Князь тщательно отбирал для своих ещё неженатых внуков и всех правнуков, даже находящихся ещё в колыбели, невест из благороднейших чистокровных волшебных семейств Франции, не обращая внимания только на невест из норманнских, шампанских и провансальских семейств, а также, подобным образом устраивал помолвки своих правнучек, ещё не вышедших, зачастую, из младенческого возраста.
Вот, наверное, почему, я так люблю шампанское и провансальский язык, – говорю я, посмеиваясь и давая понять, что экскурс в мою историю закончен.

******

– Значит, нужен только преярый ужин по-мексикански, с текилой, чтобы ты , наконец, заговорил.
– Разве это интересно? – искренне удивляюсь я, – Только для членов семьи, да и то, для тех, кто любит старину и историю.
– Так завтра я стану членом твоей семьи, или ты уже забыл об этом, блуждая в сумерках Тёмных Веков? – спрашивает Ремус на полном серьёзе.
Ну как объяснить ему, что он уже два месяца, как член "моей" семьи, что Алхимическая Свадьба, устанавливающая тинктуру между двумя любящими, гораздо важнее всех Венчаний, вместе взятых?! Что именно правильно, относительно, как показал случай с Поттером, проведённая Королевская Свадьба-то и определяет пару, которой нужно либо расстаться, либо идти по жизни вместе дальше, в том числе, минуя и Венчание?
– А наша с тобой Королевская Свадьба произошла с двумя отклонениями, – заявляет Рем.
– Ну почему я сегодня думаю после ужина вслух? – с досадой на, прежде всего, себя, я думаю, на этот раз, молча.
– Это с какими же, позволь узнать, на твой взгляд, расскажи поподробнее?
– Во-первых, – вот, перенял привычку говорить по пунктам от меня, – мы кардинально изменили позу: Лев – сверху, Единорог – снизу. Во-вторых, меня посетило растворение в эфире с последующей "конденсацией" не одновременно с тобой, а порознь, и разница составила около двух месяцев. Каково это тебе? Может, мы – не пара и не нужно мудрить с Венчанием, раз всё равно всё это – я имею в виду наш летний роман – скоро кончится?
– Нет, Рем, тебе так просто не отвертеться от меня. Наш союз – не ошибка, не прихоть природы, а взлелеянная тобой, да и мной тоже, только незаметно, настоящая страсть. Я, скорее, позволю вырвать себе сердце, как это делали ацтеки со своими военнопленными, чем позволю своему разуму холодно и расчётливо разлюбить тебя.
– А горячо и бесшабашно?– спрашивает, передразнивая меня, Рем.
– Не играй с огнём – обожжёшься. В двух словах: всё это – не шутка и, уж тем более, не повод для глумления, Рем. Я говорю об очень серьёзных, роковых вещах.
– Так зачем же нам Венчание?
– Пусть будет: лучше, когда пара проходит его.
Спасибо, что составил невидимую и неслышную компанию моему одиночеству. Как ты их нашёл? – спрашиваю я, указав рукой на развилки, расположенные на соседних деревьях.
– Одну ты нашёл сам, о, стихийный маг, тебе даже древесные развилки подчиняются, – улыбается Рем, – а вот эта, – он хлопает по своей – моя работа. Ближе и ниже развилок не нашлось, и тогда я понял, что это моя судьба – сидеть на насесте, правда, весьмя удобном. А по деревьям я лазать привык ещё с детства, и люблю это делать.
А теперь – марш писать письма! Я не справлюсь с этими неврастениками, иначе давно написал бы им обоим.
Но здесь нужны твоя рука и слог.

******

Я с неохотой слезаю из равилки, приподнявшись на руках, чтобы уберечь сюртук и шоссы, и иду в дом. Пишу письма, каждое начинающееся: "Возлюбленный крестник мой Драко" и
"Возлюбленная невеста моя Хоуп". После этих слащавых писем хочется утопиться в унитазном бачке, но я посылаю Мориуса, наказав:
– Без ответа не возвращайся. – к Драко… 
…  И получаю от него нечто, похожее на валентинку, с обещанием "быть, не обращая внимания на эту грёбанную шлюху Хоуп только, если она сама не будет на меня наезжать".
Затем – к Хоуп…  "уж близится ночь, когда ты станешь моей, и мы сольёмся в пылу страсти…". Разумеется, после…  такого откровенного письма Хоуп соглашается быть гостьей, несмотря на Малфоя. Она пишет, что в клинике её быстро поставили на ноги, не забыв и о следах плётки, и она выписалась быстрее, уже в тот же день, и к ней никто из "журналюг так и успел прийти, а жаль – Малфою бы тогда здорово не поздоровилось. Ну да ладно, пусть коптит небо, пока."
Как же мне удежать её в ту ночь до пол-пятого? О, предки с богатейшей историей, все вы виноваты будете в моём позоре и боли Ремуса. А-а, надо запастись достаточным "репертуаром", который, с одной стороны, распалит её ещё больше, а с другой – не даст увести
"распевшегося" от шапмпанского любовника в постель раньше времени. Я уже знаю черномагическое заклятие, которое наложу на нас обоих. Мне оно поможет преодолеть стойкое отвращение к женщине, как сексуальному объекту, её – сморит в сон после чёртова соития.Так я думаю, обсуждая праздничное меню с Линки. Он – мастер своего дела, потому заканчиваем быстро. Ремус ещё не слез развилки, тонет в сумерках. И ладно, а мне надо покурить К счастью, буфет уже здесь. Открываю заветный ящичек и…  не вижу кальяна. Ах, я дурак, ведь…  тогда, зимой, я захотел покурить в каком-то неистовстве, и Рем так разнёс кальян на сотню стёклышек, что они не поддались Repаro. С той поры я совсем забыл, что у меня больше нет кальяна…  Что же делать? Только насасываться коньяком и курить, курить одну за другой сигареты. Но прежде надо найти этот чёртов супермаркет и закупить там всё необходимое. Я подписывю к списку продуктов и "подарок невесте" – наверное, это будет слишком большое для неё кольцо, которое она будет носить на цепочке, которую покупать не стану из принципа.

******

Я выхожу из дома, а навстречу мне – совсем молодые магглы, шумная, подвыпившая толпа.
– Эй, гляди, Джо, как чувак вырядился – похож на Дракулу незабвенного Брема Стокера.
Слышь, ты человек или вампир?
– Скажем так, я – человек с причудами, – отвечаю я осторожно.
– Ты из этого шикарного дома?
– Да, я – его владелец, господа.
Все загалдели, как утром стая ворон.
– А чего ты вышел так поздно в такой нелепой одежде? Все же приставать будут с расспросами.
– Мне не привыкать. А не подскажите ли, мистер э… 
– Уильям Стоукманн.
– Благодарю. Северус Снейп, к Вашим услугам. Так не подскажете ли, мистер Стоукманн, где тут поблизости большой круглосуточный супермаркет?
– Значит, Вы – всё-таки не вампир, мистер Снейп, – с сожалением говорит "Джо", да в квартале отсюда, мистер Северус Снейп, а Вас правда так зовут? Никогда не слышал ничего подобного, правда, и одетого так человека – тоже.
Поворачивайте сейчас направо, пройдёте свой квартал, а там, на большом перекрёстке – то, что Вы ищете, мистер Снейп, приятно было бы затусоваться с тобой в этом прикиде в "Пятой лилии". Это ночной клуб, куда мы и передвигаемся, но…  у тебя, блин, важные дела, на лице написано. Жаль. Мы могли бы в неформальной обстановке чил-аута сойтись поближе. Просто ты мне нравишься, чудик.
Он быстро наклонился, чтобы поцеловать меня, но я отбросил его магией Воздуха на пять шагов и, не оборачиваясь на встревоженные, испуганные голоса, иду в указанном направлении.

******

Супермаркет оказался хорош и очень дорог, но здесь я нашёл для Линки абсолютно всё, а в ювелирном бутике, где от цен даже на простые кольца у меня закружилась голова, я знал, что магглы ценят золото намного больше магов, но не настолько же, всё же купил за баснословную сумму большое кольцо. Мне предложили цепочку к нему, но я вежливо и твёрдо отказался. Теперь нужно вытащить неподъёмные сумки из тележки где-нибудь на улице, делая вид, что сечас закину всё в машину, затем отлевитировать сумки возле рук, чтобы не вызвать подозрения у всё ещё встречающихся на улице магглов. На длинном чеке было обозначено время транзакции – одиннадцать шестнадцать, но после этого я ещё провёл у ювелиров минут пятнадцать, потом выкатывал тележку, вручную разгружал её. В общем, сейчас около одиннадцати сорока. Значит, я ещё до полуночи приду домой. А там – мой любимый Рем. Никогда раньше у меня не было этого чувства – что дома меня ждёт любимый человек. Волна какого-то странного тепла, похожая на стихию Огня, но совершенно иная по происхождению, наполнила моё тело, а потом угнездилась в груди – душе и сердце.
– Эй, мистер Как-Вас-там, у Вас сумки из рук не выпали? – слышу визгливо смеющийся женский голос.
А вот и она – да у меня кортеж сопровождения! Едет в новеньком авто рядом со мной, видимо, от самого супермаркета.
– Благодарю Вас, мэм, за беспокойство, но это – моя привычка носить тяжести.
– Ну так садитесь в машину, я подвезу, – залихватски заявляет она.
– Благодарю, мне осталось пройти всего три дома.
– Вы можете сказать, как называется это прекрасное шёлковое одеяние дивного кроя?
Ишь как заговорила – наверное, все извилины подключила, чтобы так вежественно выразиться. Но не будем впадать в крайности:
– Это – мантия, мэм, традиционная одежда волшебников.
Я знал – машина резко взвизгнула чем-то и улетела на бешеной скорости. Вот и говори правду магглам – слишком они пугливые. Пришёл.
Ремуса не видно. А как же тёплая, если не сказать, горячая встреча?!
– Рем! Ремус!
– Иду! – доносится из дома. Вот он, перепачканный чем-то белым, пахнущим…  о, боги, опиумом. Он разорил шкатулку отца с опиумом! Нашёл ведь, гад, мне оставалось только в особом магазинчике, адрес которого я знаю наизусть, где-то в Челси, купить кальян "не для табака"… 
– Линки! Здесь всё для тебя, абсолютно всё, так ты уж не подведи. Да, там кольцо в обитой тёмно-синим бархатом коробочке…  отдашь это мне.
– Плохой Линки!Хозяин просит Линки! Хозяин не доверяет Линки!
– Стоп! Ты – маленький гадёныш, ворующий еду Хозяев, мерзость ходячая!
– Линки благодарит Хозяина! А что хорошего скажет о Линки второй Хозяин?
– Гад ты, Линки, и мазохист!
– Благодарю Второго Хозяина за добрые слова!
Он хватает все огромные, по сравнению с тщедушным тельцем, сумки и исчезает.

******

Ремус брезгливо отряхивает сюртук, но тот явно нуждается в стирке.
– Экая мерзость, так и липнет, – ворчит он.
– А куда ты дел остальное?
– Спустил в унитаз.
– Вот так вот просто, целое состояние спустил в унитаз? – я не выдерживаю и начинаю смеяться, хотя смех, скорее, похож на истерический.
– А ты, что, собирался стать наркоторговцем? – серьёзно так справшивает Рем.
– Да эта белая дрянь при редком использовании даёт потрясающий эффект, ничего ты не понимаешь в бладжерах, – я продолжаю смеяться.
– Надо будет, пойдём с тобой туда, где эта дрянь продаётся, и кальян заодно прикупим. Но при одном условии – перед тем, как курить его, ты говоришь об этом мне.
– Значит, ты будешь либо давать мне "добро", либо отказывать, не понимая, каково моё внутреннее состояние, и как мне нужна эмоциональная разрядка – это изысканное удовольствие летать в кружащеся разноцветном мире? Так? Ты теперь за старшего?! – кричу я во всё горло, не в силах остановись рвущуюся наружу истерику.
– Север, у тебя истерика. Помолчи хотя бы минутку, выслушай меня. Это – из-за кольца, которое ты ей купил. Тебе настолько мерзко было и до покупки, что ты хотел скрыться от самого себя в этом разноцветном временном мире, не решающем ни одной проблемы, потом ты, вместо ждущего тебя, бегущего с распростёртыми объятиями, увидел меня, разорившим твоё
"сокровище", не так ли всё было? – вкрадчивый голос, полуулыбка на любимом лице.
Да разве это Рем?! Вдруг он улыбается и заключает меня в кольцо рук, и мне становится так уютно, безопасно, благостно, что я не боюсь даже зачатия – подумаешь, спьяну, в какую дырку лезть? Я и не замечу, как отдам ей семя для продолжения рода Снейпов, а она…  она пусть думает всё, что угодно. В любом случае, я появлюсь там потом только один раз – в День рждения моего сына.
– Ремус, Рем, любимый, я так устал, раздень меня.
И он раздевает меня и раздевается сам, он уже возбуждён, но я догоню его скоро… 

******

Утром меча в постели не оказалось. Я удивился, а Рем как-то особенно "оценивающе" посмотрел на меня и промолчал. Ну да, это же он, независимо от внешних желаний, своим индивидуальным бессознательным, потому, что подсознание – выдумка еврейского помешанного психиатра Фрейда, маггловского целителя душ, которой пользуются все, кому не лень – пихиатры, пихоаналитики, многие психотеравты, в общем, целое сонмище узкоспециализированных, как и в магическом мире, но по иному принципу, маггловских колдомедиков, так вот он, не зная об этом, призывал мой родовой меч, так как не мог призвать свой, будучи изгоем, для удостоверения "чистоты" наших отношений, что не мешало нам заниматься любовью, где угодно, даже в подвале. Не говоря уж о кровати, заботливо застеленной Линки, застеленной…  Линки…  не значит ли появление меча отказ в интимных отношениях в расстеленной кровати, когда желание, после хорошего сна, на пике?! Не означает ли этот знак неправильности устоявшейся, вроде, тинктуры?! Нет! Нет! Нет! – я заливаюсь слезами, Рем обнимает меня и снова, словно по действию стихийной магии по имени Любовь, меня окружает кокон тепла и спокойствия. Я только хнычу, как ребёнок, но вскоре затихаю – мне хорошо, райски хорошо, хотелоь бы, чтобы это мягкое объятие длилось вечность… 
– Ну же, Север, Севви, маленький мой Севви, – произносит баюкающий голос Рема, моего Супруга вопреки всем тинктурам.
– Не оставлю тебя, не оставлю тебя! – кричу я.
– Так не оставляй, перестань рвать души себе и мне! – повышает голос Ремус, – оставь её, и мы будем счастливы! Мы заслужили это счастье: я – своим долготерпением, ты – тем, что понял мою любовь к тебе и разделил её… 
– Я-не-мо-гу-бро-сить-е-ё-до-за-ча-ти-я-нас-лед-ни-ка! – ибо это – правда, и она превыше моих желаний, желаний Ремуса или кого-либо ещё.
Я выбрал и буду платить по счетам всю оставшуюся жизнь потому, что буду обязан Рему, и не получить мне более таких чудесных тёплых объятий – не заслужил.

******

Мы с Ремом одеваемся к торжеству. На нём – очень красивая, затканная единорогами жилетка, приобретённая мной за полторы сотни галлеонов, а что, "вещь ручной работы, больше нигде и не встретите такую", но я-то знаю, что у меня есть жилет, столь любимый Гарр…  Гарольдом полгода назад, в ноябре и декабре, проклятых месяцах, в пару к купленному для Ремуса. Пусть мой поскромнее покрыт вышивкой, зато – старинный, передающийся по наследству, опутанный десятком заклинаний против порчи ткани. Тоже, разумеется, ручная работа женщин семьи Снейп – незамужних ещё девиц, пусть и просватанных, но чистых. Иных, пришлых в род Снейпов жён, не допускали до изготовления парадной одежды, кроме мантий. Им отводилось шитьё ежедневной одежды для мужей, и зачастую, они расшивали сюртук чьего-либо мужа под общее пение знакомых им всем баллад и песен. Потом одежда менялась, но они также работали вместе, да хоть бы, и над праздничной мантией. Время сохранило мало их работ, только несколько этих самых праздничных мантий, и, покуда меня не атаковал Поттер, как бешеный метеорит, я подолгу рассматривал эти роскошные, расшитые различными мастерицами, каждыми со своим сюжетом, "росписями", так не похожими друг на друга и, как ни странно, создающими свой, неповторимый ансамбль.
Потом мы одеваем венчальные мантии – их судьба похожа на жизнь бабочки-однодневки – как только стоящие позади и гости аппарируют прочь, "молодые" остаются наедине, и мантии летят к Мордреду в пасть, и начинается Любовь. Ну, а нашей с Ремом плотской любви два месяца одна неделя и пять дней – нам не привыкать, не притираться друг к другу, как настоящим молодожёнам, да и остались ли ещё такие девственники после Войны: как Гарольд и Джиневра Поттер, как Арес Нотт, наконец, как Драко Малфой? Дожно быть, остались, таковые экземпляры всегда находятся. Ох, не завидую я им… 

******

Мы готовы, и обнявшись потому, что только я из нас двоих бывал в городе-графстве Галифакс, аппарируем к ратуше, на центральную, застроенную ещё средневековыми домами, небольшую площадь.
В глаза сразу бросается Хоуп, блистающая, яркая. Поодаль стоит, разодетый в церемониальные одежды Гостя, весь излучающий добро и сияние, лорд Малфой. Горожане, пересекающие площадь, переговариваются:
– Это кино про Гарри Поттера снимают, не иначе как.
– Ты не помнишь, Джоанн, был у них там праздник посреди нас, магглов?
– В том-то и дело, что не было такого.
– Ну, может, это, значицца, продолжение ихнее.
– И то, правда.
– Пойдём скорее, Лесси. Видишь, тут кино про волшебников снимать будут, а тебе вовсе не обязательно попадать в кадр. Идём, а то в школу опоздаешь.
– И так уже опоздал, мамми, на два урока. Дай посмотреть, как кино будут снимать.Это про Гарри Поттера, да?
На площадь аппарируют стоящие сзади леди Помона Спраут и леди Элиза Синистра, взявшись за руки, к вящей радости глазеющих магглов.
– Вот, вот, смотри, Джоанн, сейчас начнётся, уже спецээффекты в ход пошли.
– Марти, мне сын говорил, их делают потом на компьютере.
– Ну, значит, они настоящие волшебники, бежим!
– А, если они добрые, то можно у них попросить что-нибудь… 
– А в ответ получить, как её, Авада Кадавра. Бежим, они не любят нас, магглов.
– А что это за Абракадабра?
– Да не то ты говоришь, но это – проклятие мгновенной смерти!
– Пошли-ка, Лесси, пока здесь заваруха не началась.
– А почему заваруха?
– Горе ты моё. Ты что, не видел, как две волшебницы взялись прмо из ниоткуда?
– Видел, мамми, так это же круто!
– Вот сделают они из нас, мыгглов…
– Магглов, мам… 
– Кашу с кишками, поздно будет.
– А то щас ещё лорд Волан-де-морт прибудет, тогда нам точно крышка.
– Слышь, Север, Лорда кличут. Только как-то странно. По-маггловски.
– А и Мордред бы с ними, – нетактично отвечаю я, – нам нужно раскланяться сначала с Помоной и Элизой, а затем – с гостями. После чего мы составим процессию и отравимся на ближайшее поле, где нас будет ждать волшебник Рудольфус Кэмерон.
– Он не из семьи Блэк?
– Ну, конечно, нет, как ты мог подумать такое обо мне.                                                                                                                                                                                   

******   

Я плохо запомнил процедуру собственного Венчания, как это не глупо осознавать.
Пожилой благообразный старичок разводил руками в праздничной мантии особого покроя, говорил о воле Мерлина всеблагого, Мерлина – соединителя любящих сердец, что-то об обязанностях супругов друг к другу и, наконец, воспел оду Любви мирской.
Он закончил, я хлопаю в ладоши, и мягкий тёплый ветерок коконом окутывает всех пришедших. Старичок мистер Кэмерон смотрит на меня понимающе и с небольшой завистью. Остальные, кроме Рема, не видели моего жеста и просто радуются налетевшему летнему ветерку.
Потом мы перемещаемся в Лондон, используя порт-ключ – старинный высокий серебряный подсвечник, а там, в новой, ещё пахнущей основой краской цвета голубых сверху, а ближе к полу – лиловых ирисов, в большой зале, где когда-то собирались балы и званые вечера, посреди буквой "Т" стоят три стола – один поперёк и два, составляющие длинную часть "буквы", а на них только блюда моих предков нет – жареных лебедей, зато есть и совсем новые, модные сейчас.
Раздаются восторженные взвизги дам, одобрительный гул голосов Рема и Драко, и все, пройдя гигиенические процедуры в ванной, усаживаются за стол, звучат радостные речи, здравицы, не звучит только обязательное на свадьбах: "Горько!". Гости думают, что нам будет неудобно целоваться при чужих, а, может, это им неудобно будет смотреть на поцелуй двох мужчин.
Но, как бы там не было, я обхватываю одной рукой Рема за шею, второй – обнимаю его посередине груди. Рем глядит сначала испуганно, а потом я попадаю в водоворот его страсти: он целует мне губы, глаза, подбородок, запрокинутую шею, под апплодисменты собравшихся, осмелившихся, наконец, прокричать традиционное слово.
Я делаю взмах рукой, и из ниоткуда льётся музыка, мелодичная, но чуть изломанная. Это – усиленная, звучащая с большей громкостью, музыка моей души, что переполняет меня, Песнь Песней Ремусу, моему супругу, теперь, по всем канонам – и алхимическому, и людскому.
Я приглашаю Элизу, Рем – Помону, ну, а Драко сидит с отсутствующим видом, словно не замечая, что Хоуп мечтает потанцевать. Ничего, следующий мой тур – с ней. С моей, вот уже завтра, полноправной, дочерью Хоуп Снейп.

******

…  – Вставай, Север, – шёпот в ухо, – вчера мы повенчались, так давай исполнять свои супружеские долги. Только поцелуи, ничего больше.
Я тотчас просыпаюсь:
– Рем, добрый Рем, на тебя действует только Венчание перед людьми? Мы ведь уже давно – с мая месяца –  женаты, а до тебя только что дошло…  Что ж ты, в тинктуру не верил?
– Я боялся неуёмными ласками, коих жаждал всё это время, порвать её, не закрепив Венчанием.
– Что ж, в этом есть резон, однако Алхимическая Свадьба соединяет души и тела вступающих в Королевский союз, на тончайшем энергетическом уровне, который, действительно, очень легко повредить, но не порвать – это тебе не лист пергамента, Рем. А Венчание, ну что о нём сказать – обыденная процедудура, как Договор с Мерлином о рождении чада или, как Отповедь Мерлину об умершем или убитом, в общем, работает на средних энергетических уровнях, понимаешь, дурилка? А вовсе не наоборот… 

******

– Ну, ты и загнул, Север. Пусть я – дурилка, но, когда ты говоришь такими фразами, тебя мало кто может понять, например, я, не в обиду мне будь сказано.
– Давай займёмся любовью, волчок, – говорит Север, поглаживая по бокам и спускаясь вниз, к паху. Но я перехватываю его похотливую руку:
– Оставь семя для наследника. Тебе же завтра спать с самкой – "Избранницей", Мордред вас
раздери.
– Всё ещё ревнуешь, – полуутверждает Север, – но зачем усложнять жизнь?! – восклицает он.
– Потому , что ты должен принадлежать только мне, как супруг супругу. Кроме того, ты оставляешь меня одного в ночь полнолуния в весьма некомфортных условиях Ты не заботишься обо мне, ты заботишься о простых магглах, чьё мясо сладко, больше, чем о своём Короле, – привожу я последний довод.
– Но ты же понимаешь человеческим разумом, а не инстинктами зверя, что я делаю всё, чтобы спасти Лондон от массового заражения ликантропией. Магглы даже не верят в такую болезнь, пойми! Что уж тут говорить о способах её излечения… 
– А лечить-то будет некого, останется лишь нечто… 
– Хватит, Рем, я не желаю слушать этот бред, направленный на моё запугивание. Мне нужна только эта ночь, только одно из бесчисленных полнолуний, уже или ещё не проведённых с тобой наедине! Имей же совесть, Рем! Пойми, мне очень нужна именно эта ночь!
– Мне. Тоже. Нужна. Эта. Ночь.
И не смей оставаться – я тебя первого на куски порву.

******

– Да, что ты говоришь, Рем? А из-за стены огня кто тебе поможет выбраться? Уж не я ли сам перед апппарацией её уберу? – глумлюсь я, а что мне ещё остаётся, если мне читают нотации и глумятся надо мной? Правильно – поставить человека, пусть и самого любимого, но на его место. Впрочем, что это со мной? Я рассуждаю о том, чтобы поставить человека, которого люблю больше жизни, это уж точно, на какое-то там место?!
– Я совсем свихнулся от страха , что мне предстоит – спать со шлюхой Хоуп вот уже завтра.
Прости меня, Рем, по-настоящему прости.
Всё. Больше я не могу – сворачиваюсь в клубок и поскуливаю от душевной боли.
– Шшш, не плачь, мой бедный глупенький возлюбленный. Я уже простил тебя, полностью. Прости же себя сам, не мучься так… 
– Хотя бы поцелуй меня, недостойного, Рем… 

******

Я не желал испортить боевой настрой Рему перед "второй брачной ночью", но сказал ему, что мне предстоит на три дня, начиная с этого, принять Хоуп в семью, чтобы стала она мне дочерью.
– А-а, всё не уймёшься. Валяй, жду к ужину, какой предпочтёшь?
– По твоему желанию, – кричу я уже из ванной.
Я успел распорядиться об очень плотном завтраке, похожем, скорее, на обед, ну да, надо же пребразовываться в анимагическую форму, а для меня это всегда было весьма энергозатратно.
Ещё я приказал Линки накормить Мориуса почти досыта. Сытая птица ленива и никуда не полетит, а завернёт голову под крыло и будет спать…  Он будет моим Ведущим сегодня, по крайней мере, до замка Уорси, а там уж я разберусь – придётся соместно аппарировать с Хоуп в Гоустл-Холл.
Не люблю бывать там, но обряд Принятия в семью можно поизвести только в родовом замке, в Зале с гобеленами. Нам просто потребуется смешать насколько капель крови из порезанных о родовой меч ладоней, а затем – самая неприятная часть обряда – сжавши расечённые ладони до боли, преплетя пальцы в кулак, мне, как наследнику, произнести : "Како соединилися крови наши и источники кровей, тако, да станешь ты, женщина, своею в роду графов Снейп на три долгия дня и три долгия ночи, как дщерь наследника рода Северуса Ориуса Снейпа, по его высочайшему желанию, и да сгинет магия кровавая меж Вами по истечении означеннаго срока безвозвратно.Да станет по словам сказанным."
Надо захватить в когтях небольшой флакончик с нюхательной солью на случай, если Хоуп станет дурно от вида крови и боли в порезанных ладонях, которые надо буквально втиснуть одна в одну. Древняя магия, использовавшаяся для того же – искусственного продления рода. Такая ситуация возникала, обычно, после усобиц, в результате которых погибали целые семьи родовитых волшебнков. Тогда специально оставляли в живых несколько девиц противника, чтобы проделать с ними то же самое, чего я хочу от Хоуп, а по истечении сроков "тягости", те, которые рожали сыновей, навсегда оставались в доме победителей, как служанки, и для развлечения мужской части рода. Те же, что рожали дочерей, убивались вместе с младенцами. И ещё неизвестно, чья участь была лучшей…  "О времена, о нравы!". Но это чистая правда, и моим воинственным предкам удалось не проиграть ни в одной усобице, так, что говорить о чистоте крови можно только условно, ведь сыновья, рождённые захваченными женщинами, если они были без уродств и крепкие на вид, в полугодовалом возрасте принимались Старшим Прародителем, в род графов Снейп.

******

0

13

Всё же чувство полёта в образе птицы невероятно прекрасно! Я лечу рядом с Мориусом, поражаясь тому, как эта большая птица ловит воздушные потоки и парит, купается в них. Я так не могу потому, что крупнее и так немаленького ворона в полтора раза и, чтобы удержаться в воздухе, постоянно машу крыльями. Это тяжело, и через какое-то время я начинаю отставать. Мориус говорит мне, чтобы я держался, поскольку осталось совсем мало. Я с чувством каркаю в ответ:
" Спасибо, Ведущий "… 
Я в изнеможении, в прошлый раз лететь мне было легче, всё-таки, я, наверное, съел слишком много перед трансфрмацией. Ну да, в тот раз я не готовился к ней специально, всё призошло само собой – меня влекла жажда отомстить Малфою за то, что он старался засунуть бутылку из-под огневиски, жгущуюся, к тому же, остатками алкоголя, ей…  туда. Вот и порвал её.
И что на него нашло?! Никогда он не был садистом, был злым, неучтивым, грубым, это да, но такое… 
А может, это кальян подарил ему такие фантазии? Да, но откуда у него тогда плётка Циссы? Сложные Манящие чары или просто эта вещь изначально, сразу после смерти Лорда, стала его принадлежностью? Целая сеть вопросов и загадок, которые позволили мне…  долететь.

******

Хоуп полностью готова к аппарации – собрана, серьёзна, торжественна. Я целую ей руку, она вся изгибается от этого "поцелуя по этикету" и обмякает в моих руках, провоцируя обморок.
– Встать, мисс Уорси. И заняться свои котлом, не то получите в конце занятия "О", что Вам так не к лицу!
Тотчас же встала сама, собралась. Тряхнула головой решительно и сказала:
– Простите, Севви, я сегодня сама не своя от волнения.
– Мне придётся приобнять Вас, Хоуп, для аппарации.
– Я готова, мистер Снейп, – произносит она холодно и, как мне показалось, слегка заносчиво.
Мы аппарировали в мой замок, прямо в зал с родословным древом. Она с удовольствием замечает:
– Наши семьи сложились в одном и том же веке.
Не буду переубеждать девочку, пугая её Снепиусом Малефицием. Просто именно к концу десятого века мастерицы – волшебницы научились изображать столь трудные картины, как живущие своей жизнью генеалогические древа, на ткани.
– Нет, Вашей семье больше веков, раз на гобелене изображены в самом начале аж четыре линии.
Умная девочка. Я ещё раз пробегаю в уме текст заклинания Принятия в семью и говорю, держа меч в руках:
– Подходите, Хоуп, да не бойтесь Вы так меча.
Наскоро объясняю ей всё то, что мы должны сделать вместе, умалчивая про заклинание – это ведь моя часть "работы". Повторяю, что буду сжимать её порезанную ладонь крепко, что значит, до её криков и стонов – я, некоторое время, буду безжалостен, как Каменный гость.
Она не успевает удивиться сравнению, как я просто прижимаю её ладошку к острию меча, потом делаю то же самое со своей ладонью. Смешиваю кровь, обильно, слава Мерлину, текущую из ранок, а потом соединяю наши руки…  Она плачет и кричит, я сжимаю сильнее и произношу без запинки, со всеми старинными оборотами, длинное заклинание. Она замирает то ли от звуков моего голоса, то ли от слов, мной произносимых. Наконец, обряд закончен, и я разжимаю ладонь. Она, сидевшая, как и я, во время обряда, на полу, падает в обморок… 

******

Я нахожу дорогу в винные погреба собственного замка, в которых, живя здесь, ни разу не был – оно и понятно – маленький ещё был, открываю пораненной рукой вход. О, боги, какое великолепие! Видимо, мои ближайшие предки любили огневиски больше вина. Тут есть даже превратившееся в уксус вино 1145-го года! Вот с вин сороковых годов прошлого века можно начинать или лучше восьмидесятых? Думаю немного, вспоминая основы спиртового брожения и склоняюсь к последнему – беру бутылку полусладкого, как она любит , вина с неразборчивой этикеткой, клеили-то эльфы, и бегу к Хоуп, которая всё ещё в обмороке. Взмахом руки, обливаю её тепловатой водой. Она, конечно, приходит в себя, дико смотрит на меня:
– Уйди, мучитель.
– Мучитель принёс своей Даме вина, чтобы наполнилось её тело силою, а разум – ясностию, – говорю я самым приятным лля дам, бархатистым голосом, копируя старинный слог.
О-о, вино, c`est plаisant, – воркует она, а передо мной задача – найти в этом замке бокалы. Вдруг я вспоминаю о домовиках, может, кто-нибудь ещё и остался в замке. И щёлкаю пальцами, передо мной некоторое время спустя, но далеко не сразу, появляется эдакий эльфийский молодчик:
– Нарни, рад привествовать нового Хоэяина в его замке. Чего изволите?
– Два бокала для вина.Да поскорее.
– Нарни хотел бы знать, какое вино предпочёл Хозяин, чтобы принести соответствующие бокалы.
– Нарни! Принеси два высоких объёмных бокала!
– Но… 
– Живо и без разговоров!
– Нарни помыл и высушил бокалы. Нарни посит прощения за нерасторопность… 
– И болтливость. Ступай прочь. Благодарю тебя! – говорю я мстительно.
– Бедный Нарни! Он нака… 
– Исчезни.
Я налил немного вина сначала себе – на пробу – качества невысокого, но через общий кисловатый фон чувствуется сладость невыброженного сахара. Видно, эльфы перепутали всё в погребах и положили бочку сладкого вместо полу– . А-а, сойдёт.
– Выпей дочь моя, мисс Хоуп Снейп.
– Благодарю, Севв…  отец.
Она залпом выпила вино и через несколько секунд уже сидела.
– Как мне называть Вас теперь, отец? – спросила она черезчур уж смиренно.
– На людях – мистер или профессор Снейп, наедине – отец.
– Даже тогда? – спросила она с явным ужасом. – И я не смогу назвать Вас любимым?
– Привыкайте, дочь, да, даже тогда.
– C`est romantique – пролепетала она, вопреки моим ожиданиям.

******
       

Когда мы быстро допили вино и порядочно захмелели, я вспомнил о порезах, и не произнеся ни слова, залечил наши ладони бесследно. Потом мы аппарировали к ней в замок. Там, как всегда, где-то в дальних, больших залах, шло своим чередом веселье, играла живая музыка, так не похожая на ту, под которую мы танцевали после нашего Венчания, а бравурная, польки, мазурки…  В этом доме любили музыку лёгкую и танцевальную.
– Пойдёмте, отец, я познакомлю Вас с рара и maman. Они будут Вам очень рады, они всем гостям своим очень рады – у них большое сердце, – говорит дочь без умолку, надув губки, которые, надеюсь, мне не придётся целовать, "ну, видите, я ж слушаюсь Вас, Мордред Вас подери", – идёмте же, отец, не будьте букой.
– Нет, дочь, я не пойду в это гнездо разврата.
– Так, – думаю я, – переходим на простые нравы.
Что ж, посмотрим, кто кого – я её своей обычной речью, или она меня лёгкими скабрезностями, на большее-то ты теперь не способна, Хоуп, пока являешься моей дочерью.
– А сам-то не развратный? Одного парня в могилу свёл, – я оцепенело гляжу на неё, вот это начало…  – да-да, пообщаешься тут, в "гнезде разврата", как говоришь, ещё не такие тайны всплывут. Так вот, позабавился, значицца, с Героем, потом отравил его, да так, что и следов не нашли. Скольких волшебников ты отравил до него?! Не считал?! А зря – нашлись люди, которым твоя черноглазая персона так понравилась, что они отследили всю твою жизнь, полную убийств: дуэлей больше десятка. Точно не помню, но, хочешь, пойдём спросим у него? Тебе-то он точно не откажет. Он всегда носит записную книжечку с полным отчётом о твоей шпионской жизни в самом потайном кармане мантии, уж я-то знаю – однажды, ради этой книжечки, я даже спала с ним, хоть он и страшный, и все дамы его избегают – из-за тебя, опоив его заранее снотворным, но подействовало-то оно не сразу – ему-таки удалось трахнуть меня пару раз. А, когда он задрых, я, в одном пеньюаре, бросилась листать книжечку. Так вот с какого возраста ты – педик! Так вот когда ты принял это позорное клеймо – Метку! Так вот, во сколько лет ты убил родного отца ради мёртвого любовника!
А потом началось: отравления, дуэли, в которых ты всегда добивал жертву кинжалом. Coup de gráce? – скажешь ты. Не верю, ты просто убивал тех, кого не достал убийственными проклятиями, как мясник режет скот! Вот кто ты – "отравитель воды в колодцах" и нечестивый мясник!
Ты убил шестьдесят пять человек, не считая Героя, милого мальчика, которого ты, для начала, ещё и совратил, сломав ему жизнь, сделав таким же пидором, как ты сам… 
– Лжёшь, сука, до-чень-ка, – глумлюсь я, – я тоже вёл счёт своим жертвам, на которые меня толкали мои замечательные Короли, мои "работодатели" – борцы чужими руками, жизнями и судьбами за главенство Света или Тёмного бессмертия, которое волею судеб, так и не было достигнуто, а ведь было уже так близко…  Я уверен, что и сейчас среди магов взрастают новые Дамблдоры и Гриндевальды, которые сначала сразятся в любви, а затем – на поле битвы, ведь история повторяется.
– Ты, гнойный пидор, смеешь утверждать, что Дамблдор и Гриндевальд в юности…  любили друг друга? Плотски, как ты и Ремус, эта нелюдь?
– Да, я – гнойный пидор, твой отец, требующий вежливого обращения на "Вы", утверждаю, что сие событие было в истории, и они любились, как кролики, до тех пор, пока Геллерт не пожелал стать доминантой для Альбуса. С этого и началась их неприязнь, переросшая в маггловскую Мировую войну, на которой погиб мой дед – урождённый благородный чистокровный маг, Светлый князь, и унёсшую жизни десятков миллионов магглов, а среди жертв ведь были и маги, конечно, жили-то все вперемешку…  .
Что до моего личного счёта – я убил на дуэлях двенадцать магов – приверженцев Лорда и отравил девять магов, принадлежащих к обеим сторонам, из которых восемь – Лорду и одну – принадлежавшую Свету – по прямому приказу Альбуса.
Глаза Хоуп остекленели, и она прошептала:
– Вот и в книжечке было написано так же. Я солгала Вам, отец, да не будет мне доброго Посмертия, не из желания сделать Вам больнее, а только, чтобы понять – следили ли Вы за количеством Ваших жертв или просто шагали по трупам к одной Вам понятной, заветной цели?
– Знаете, Хоуп, я очень устал и хочу к моему "нелюдю", моему возлюбленному супругу, а мне ещё лететь и лететь, так что я оставляю Вас, дочь, до ночи с 23-его на 24-ое июля.
Я прилечу к Вам в замок, а Вы, тем временем, подыщите тихое, залитое луной, ведь будет Полная Луна, место, где я бы мог спеть Вам пару-тройку баллад, с моим переводом, конечно, и пришлите мне письмо с описанием этого места. Не забудьте также о брюте. До свидания, дочь.

******

Наконец, этот бешеный день закончился, и мы лежим с Ремом в объятиях, мне очень плохо – такую обиду, сама не понимая того (или понимая?) причинила мне та, которую ещё трое суток мне называть даже в пустяковом разговоре – "дочь", иначе, зная её характер и то, что она не почитает меня как отца, семейственная связь может быть разрушена, если ещё и я не буду чтить традиций, а лучше забыть о ней до…  той ночи, правда, насобирав достаточный репертуар, но не сейчас же, когда мы с Ремом лежим, как единое целое, не прибегая для этого к занятию любовью. Нам и так хорошо. Рем знает, как я измотан физически и духовно, особенно, как последней каплей, переполнившей чашу моего терпения всех сегодняшних перипетий, отповедью…  дочери.     
Наконец, я прошу, просто молю Рема:
– Сделай нас единым телом, я так хочу этого, но у меня нет сил приподняться. Вот теперь я понимаю Гарольда, Гарри, в чьём убийстве она, по записям в той полу-лживой книжонке, меня обвинила. Внезапно я переворачиваюяь на бок, делая соитие практически невозможным.
– Ты больше не хочешь меня? – слегка обиженно спрашивает Рем, тщательно пытаясь скрыть своё чувство и желание.
– Прости, – я снова занимаю своё место под Ремусом, – вот ведь была же мысль, – думаю я, – а упорхнула…  И только на пике блаженства, про подступающем оргазме: "Я виноват в смерти Гарри Поттера, и сделал это я сам, без чьих-либо понуканий – я ради шутки, подумать только, подсадил его на опиум".
Вот и оргазм, но его сила меркнет рядом с пониманием того, что тогда, с Гарри, я действительно пошутил – никто не становится опийным наркоманом с первого раза. Я не хотел, не намеревался стать убийцей Гарри, хотя и подтрунивал над его животным влечением ко мне.
"Ты давал ему кальян за кальяном, не в силах отказать, ты сделал его наркоманом, разумеется, не с первого раза – для этого потребовался месяц интенсивного курения. Вспомни". – раздаётся в ушах и голове.
Что это было? Слуховая галлюцинация, или Голос Совести, который мало кто слышит в действительности и я, переворачиваясь снова набок, кусая, от подступившей ярости на самого себя, подушку.
– Что ты, Севви? Что случилось? Я сделал что-то плохо?
– Рем, я, я – убийца Гарри Поттера!

******

Остаток ночи я провёл в бреду – звал Гарри, Альвуса, Рема, наконец, но ни разу не вспомнил о Хоуп, к хоть какой-то радости моего несчастного супруга. Наконец, в моём организме установилась нужная концентрация Успокоительного зелья, и я, избавившись от липкого бреда, открыл глаза. Солнце ещё не встало, но заря – розово-алая, разгорелась вовсю, освещая дальний угол комнаты. Я сказал измотанному, испуганному Рему: " Спи. Со мною теперь всё будет в порядке", и он тотчас провалился в глубокий сон.
Я залез в единственный пока книжный шкаф, где хранилось самое важное и нужное на ближайшие дни, нашёл там свой сборник баллад и рондо с авторскими переводами – труды моих бессонных ночей после очередного визита к Лорду, где пытали не меня, или разговора Альбуса "по душам" со своей половой тряпкой, когда от охватывавшего тело возбуждения, отнюдь не сексуального, я отрабатывал обходами прозвище "Ужас Подземелий", мешая другим заниматься невинными ласками или уже любовью, срывал на парочках гнев, душивший меня, снимая баллы. А затем, разогнав всех, желавших вкусить запретный плод, уходил в свои аппартаменты и выбирал из драгоценных манускриптов, принадлежавших матери, строчки, что тронут душу, упокоят её, поймут, пригреют, а, может, и вознесут к эмпиреям.
Потом я стал переводить, не для кого-то, а для себя. А вот сейчас мне придётся использовать эти священные письмена для столь низкой цели – заставить дочь увлечь меня в постель не сразу, а лишь по выслушивании всех моих баллад, флажолетов и рондо, запивая всё это хорошенько шампанским, чтобы не было так страшно.
Вдруг объявляется новая причина моих страхов – мой "усовешенствованный" мальчик может оказаться…  не совсем моим сыном. Ведь моя дочь – шлюха по существу своему, как урождённая Уорси, замка веселья и плотских наслаждений. Она, заполучив долгожданную жертву, может и забыть обо мне и начать наслаждаться жизнью с полной, обновлённой мною силой. У неё может произойти смешение моей спермы с чьей угодно, если она переспит с каким-нибудь достаточно чистокровным магом в первые же сутки. Тогда получится не-Снейп. Удержать её на протяжении суток? Но она же захочет ещё и ещё Я слышал, да и читал, что распутных женщин трудно, да, скажем прямо, невозможно, удовлетворить полностью за один раз и, если я улечу от неё с верным Мориусом сразу после зачатия, она может пойти по замку и подобрать припозднившегося гостя, который будет не прочь?..
И ведь, даже если мы будем пить, а я – читать дочери, ещё дочери стихи, без соитий, что, безусловно, не понравится ей, как мне уберечь её от последующего возможного выкидыша в результате её склонности к ним на фоне бурной половой жизни? Неужели и моему зародышу предуготована участь малфоевского ребёнка, которого я видел собственными глазами, попросту плавающим в унитазе в кровавой воде?
Ответ напрашивается один – втихаря от родителей забрать её после зачатия и аппарировать с ней в Гоустл-Холл, негостеприимный, прибранный к рукам домовиками, замок моих предков, изолировать её на девять месяцев от мужчин вообще, в качестве акта милосердия аппарируя туда раз в два, а лучше бы, в три, но это это слишком не вежественно, месяца, но, обязательно, с Ремом.

******

– Рем, Рем, просыпайся ты, соня! Я кое-что придумал. Придумал, как спасти внутриутробную жизнь моего сына от возможного выкидыша. Ведь на вторую попытку я не решусь, сам понимаешь…  Эти женщины и на расстоянии сводят с ума… 
–…  как и мужчины. Вот я, например, очень долго сдерживался, зато потом так кончал с твоим именем, не представляешь, а, тут типа – скоро Большое Полнолуние и нужно аппарировать к тебе, и ни жестом, ни словом не выдать своих искренних чувств. Только милая мужская дружба.
Никогда не забуду, как я онанировал о полу шёлкового халата-кимоно "под цвет глаз" в гостиной, пока ты был в лаборатории. Любой мужчина потратил бы на весь процесс не меньше пяти минут, от и до, а я, я уложился в полторы минуты. И, вообще, давай после душа и завтрака залезем в тонизирующую ванну и займёмся, наконец, спокойно и не торопясь, нашей драгоценной любовью.
– А зверя ты выпустишь? – живо интересуюсь я.
– Боюсь, что так близко к полнолунию лучше оставить его в покое, – увидев мои погрустневшие глаза, объясняет прописные истины: зверь, вырвавшись из-под контроля, первым делом бросится не сношаться, а кусать, рвать зубами сладкое человеческое мясо.
– Рем, как же ты раньше жил с таким зверем внутри и оставался, хоть и слабым, но всегда доброжелательным?
– Потому-то и был слабым, что все мои силы уходиди на борьбу с этим демоническим существом, отравившим мою кровь.
– Теперь я понял, но сейчас, с модифицированным Аконитовым зельем ведь всё лучше, чем было? – с надеждой спрашиваю я.
– Позволь тебе рассказать, как твоему реципиенту, о звере.
Его максимальное бешенство приходится на Большое полнолуние, да-да, я не случайно выбрал это время, чтобы гостить у тебя, я попросту боюсь его, этого ежемесячного призыва Луны. Успокоенный на время твоим зельем, волк ведёт себя, как большая ручная собака, да ты и сам видел, смирная, к тому же, но внутри этой шерстяной штуковины всё равно дремлют древние инстинкты – бежать, бежать, найти, поймать, растезать эту двуногую тварь потому, что сердце зверя полно ярости на него, человека, чувствуя внутреннее сродство и, особенно, внешнее отличие.
– Ты принял вчера Аконитовое зелье?
– Иначе я уже вчера ночью откусил бы от тебя кусочек,– смеётся он, а я вот не знаю, смеяться или плакать над несчастьем Рема и, как разделить его беду.

******

Я пересказал Рему план моей "бурной ночи", и он его одобрил, а вот насчёт Гоустла со мной не согласился:
– Помнишь, ты хотел аппаарировать с ней в аппартаметны покойного Гарри, что нависают на краю Шотладии над Северным морем? Вот туда-то, я думаю, и следует её увезти. Там уютно, всё радует глаз чистотой и ухоженностью, там подобострастная пара домовых эльфов, свободных, к тому же. А в твоём почти что замке-привидении, я думаю, слишком много комнат, и она завоет там с тоски совсем скоро.
– А в "Скотланд-Ярде", так назвал их в своё время в шутку Гарри, – она всерьёз взвоет от клаустрофобии! – увидев непонимающий взгляд супруга, я с неохотой объясняю, – Боязнь замкнутых помещений. Там и комнат-то не больше пяти, – продолжаю я настаивать на своём новом варианте.
Да, было время, когда я хотел отправить её туда, где так хорошо было когда-то, в другой жизни, Гарольду, но, побывав в собтвенном замке, подумал:
– А ведь тут лучше – приземистая трёхэтажная крепость, говорливые, особо крупные эльфы, своенравные…  почти, как она, много плохого сухого вина недавних годов, полусладкое только испорчено, коллекционные двенадцатилетние сладкие вина в бутылках – ну чем не жизнь. Первый триместр беременности она будет школить эльфов, пока не добьётся их полного, безоговорочного повиновения. Сухие вина, кстати, лучше не пить – они быстро теряют свой букет – за два-три года, ну да дочь их и не любит, кроме сухого шампанского, которое я буду приносить с собой "за встречу"
Остаётся только намертво закрыть вход в лабораторию, и замок – новая игрушка, интересный ей, необлазанный, весь в её распряжении, на последний месяц привезу Линки, чтобы она соблюдала постельный режим и перестала пить.
В общем, нравится Рему или нет – в Гоустл-Холл.

******

Наступило Полнолуние – Рем уже претерпел трансформацию, и, пока я думаю, как спустить моего бедного грустного, поскуливающего пса в подвал, убрав, на время, лестницу, он прыжком мощного тела перемахивает всю глубину подвала, и оказывается внизу, щерясь и рыча.
Я вновь опускаю лестницу, спускаюсь к моему бедолаге, да он же лапу повредил – да, так и есть закрытый перелом, слава Мерлину, что, хоть, не открытый, а то бы Рем свихнулся от запаха собственной крови и ещё откусил бы себе повреждённую конечность вплоть до скакового сустава…  Меня бьёт крупная дрожь, когда я, поддерживая повреждённую переднюю правую лапу, дотаскиваю его до пустой комнаты и, обернувшись спиной, чтобы не видеть его человеческого растерянного взгляда волчьих жёлто-карих глаз, словно говорящих: "И ты бросишь меня здесь, такого?", всё же поворачиваюсь к нему, накладываю на всю лапу целиком обезболивающее заклинание и возжигаю стену огня… 
Я понимаю, что раньше шести утра не вернусь, и страшная тяжесть – ненависть к дочери и, главное, к себе, закрадывается в душу, сворачиваясь там скользкой змеёй.

******

Я получил ещё вчера письмо от дочери, в котором она уведомила о том, что нашла в замке неиспользуемые комнаты на верхних этоажах, выбрала ту, что поуютнее, там даже балкон есть, пригнала отряд эльфов, которые её роскошно разукрасили, а шампанское и любовные яства они нам принесут по щелчку пальцев. Время пришло. Представляя сейчас адовы муки Рема в подвале, я понимаю, что назад пути нет, может даже, Рем никогда не простит мне такое предательство, как я не простил бы ему…  Но всё будет зависеть от того, удастся ли сегодняшняя ночь, и как быстро всё закончится. А ещё мне придётся петь, пить, есть, читать стихи, совокупляться, дай мне Мерлин сил на всё это, потом апппарировать в свой замок, где я брошу её и несколько её платьев, прикажу этим обормотам-эльфам слушаться её, как Хозяйку, но не забывать и о Хозяине и…  домой, к Рему!

******

И вот я на участке стены. Дочь уже стоит там, сигналя, хотя это – совершенно лишнее, она всё хорошо описала в письме.
…  Мы сидим на балконе поистине чудесно разукрашенной комнаты, посередине – большое ложе, застланное бельём кремового цвета, блистающим в свете множества свечей, парящих в воздухе.
На балконе сервирован столик. И мы рядом с ним, на головокружительной высоте, ведь замок Уорси построили на вершине, пусть и невысокой, но скалы. Она угощает меня после перелёта яствами с афродизиаками, но я не хочу распаляться заранее, сейчас всего лишь половина второго или что-то около этого, а Рем мучается…  Я налегаю на шампанское, как и она, передавая мне ледяную бутылку, уже не просто соприкасаясь пальцами, а кладя ладонь на мою кисть. Я, слегка выпимши, целую её ладонь, она млеет и тает от ласки. Потом мы переходим, как обычно, на полусладкое шампанское. По мне-то, конечно, лучше брют. С ней. Но желание Дамы – закон. Просто любой не-брют напоминает мне теперь о Гарри, Парне-которого-убил- Снейп… 
– Пойдёмте, о-о-тец, – выдавливает Хоуп, – уже поздно… 
– Но я же ещё не спел Вам, дочь.
Сейчас спою:

Talent avie d`amer,
  Mais pavour m`est prise
  Ki le m`a tolu;
Kar j`oi tieus d`amours blasmer
  Et de son servise
  Ki l`ont maintenu
   S`a percheű
K`il n`en pueent torner.

Mais ausi com j`ai veű
  Ke la beste prise
S`estraint au tirer,
Sont assEs plus pres tenu
  Cil ki paine ont mise
  En aus delivrer
   Par ramembrer
Dont seroient issu.

Et cil ki quide esaper
  Par metre en franchise
  Par a tout perdu,
Kar noiens est de flater;
  Mais ki plus la prise
  Plus a atendu
    Et acreű
A soi envenimer.

– Это само совершенство, Ваш голос, о-о-тец, сводит с ума, заставляя забывать обо всём земном. Разумеется, я не уловила ничего, кроме l`amoures, но мне этого мало мало – спойте, прошу Вас, перевод.
Она увлеклась, спьяну, стихами, пока мне везёт, а Рем мучается… 
– Что ж, слушайте, дочь:

Любить я охоту имел,
  Но, страхом вмиг усмирённый,
  Отказался я от причуд.
К тому ж свой ужасный удел
  Влюблённые все неуклонно,
  Как сговорившись, клянут:
    Не скинуть сих пут,
  Коль скрыться от них не сумел.

Но там наблюдал я и тут,
  Что жмётся зверь приручённый
  К тому, кто ошейник надел.
Того не отпустят на фут,
  Кто, злою тоской удручённый,
  Рваться на волю посмел,
    Кто боль не терпел,
  А тщился покинуть закут.

А тот, кто хваления пел
  И бил притворно поклоны,
И думал, что ложь не поймут,
Остался чуть жив, еле цел.
  А кто, до нутра уязвлённый,
  В страсти неистов и лют,
    Того приведут
  Терзанья в могильный предел.

Мне неприятна эта баллада, хотя на старофранцузском она звучит изысканно, да ещё с этими руладами в конце каждого куплета…  Но перевод её оказался слишком злободневен – и о невозможности любить, о звере в ошейнике, Ремусе, прижимающемуся к своему мучителю – мне. Рем-то мучается. Нет, это сумасшедствие какое-то, просиживать здесь за много сотен лиг от того, с кем постоянно твоё сердце, твоя боль, твои мысли и быть не в силах ему помочь потому, что, видите ли, профессору алхимии, Мастеру Зелий, Северусу Ориусу Снейпу срочно понадобился продолжатель рода! Ведь Рем не простит мне этой Полной, Недоброй Луны. Я ведь даже не пожелал ему Доброй Луны, тварь…  И не женщине имя – Коварство, а мне – мужчине! Как же я буду без него жить? Эта потеря будет последней. Профессор Снейп, хотя и не перестанет мыть голову, оденется навсегда в чёрное, станет ещё более язвительным и желчным, чем до последней Войны, неприступным, как айсберг, таким же холодным и бездушным… 
Надо выпить, пью из горлышка, наверное, по моим сбивчивым расчётам, уже девятую бутылку.
Заливаю напитком радости горе, вот, как это называется.
Так, сколько у нас времени – около четырёх, рано, слишком рано. Вот и Хоуп загрустила.
– Отчего грустите, дочь ?
– Ваш перевод, он, он, о невозможности любить так глубоко и сердечно, как я Вас, отец. Он опечалил меня – несмотря на Ваш голос, несмотря на изысканную рифму, но вот сама эта лирика кажется мне…  отравленной какими-то глубинными любовененавистническими миазмами.
Вот как мы, на самом деле, выражаться умеем. Учтём, учтём в дальнейшем.
– Вовсе нет, эта баллада не о невозможности любить вообще, но только о любви собственнической, ханжеской и слишком страстной.
Всё это – излишки любви, любовь же сама нигде не порицается.
– Ды, Вы правы, отец, спойте мне что-нибудь скабрезное, ведь есть же у Вас в репертуаре подобного рода песенки, чтобы вывести меня из состояния, близкого к истерике? Потом мы с Вами всё же поедим и отправимся купаться в любви без излишеств и извращений, ой, простите, я не имела в виду Вашу любовь к…  ну, любовникам.
– Вот и хорошо, что не имели, а то бы я уж-ж-жасно разобиделся, – улыбаюсь я.
Ну, так спеть сразу по-английски, всё равно в оригинале больше эвфемизмов, да и не поймёте Вы ничего?
– Нет, сначала по-старофранцузски, я хочу вслушаться в звук оригинала, и только потом – на родном языке.
– Воля Ваша, дочь.

J`amay entan environ.xv. jours
Dame plaisant assez á l`aventure
Et qui savoit trestouz les secrez tours
C`on fait ou lit dessous la couverture
Ne me laissa au bout de la saison,
Dehors le cul, que vausist .j. ramon.

Tout fut rifflė par le plaisir d`amours
Et tout galé sanz compte et sanz mesure,
Et buvoit on de gros cops et de lours
Et avoit on souvent grace pasture;
Ves aussi el en devint si tres pure
Qu`il n`ot vaillant sur li n`en sa meson,
Dehors le cul, qui vausist .j. ramon.

Aussi tourna le jeu si arrebours
C`jjnques depuis l`un de l`autre n`ot cure,
Et demorasmes vuis come .ij. tabours;
Més ne me`en chaut, qur de bon grė i`endure,
Car elle en a maint mis á confiture
A qui elle ne laissoit, ce dit on,
Dehors le cul, qui vausist .j. ramon.

– Ну что, поняли что-нибудь, о дщерь?
– Не смейтесь, поняла только, что что-то тёрли наждаком, но… 
– Не наждаком, а как наждаком. Теперь понимаете, о чём это?
– Предпочитаю не догадываться, а услышать… 
– Мой авторизованный перевод. Для начала – небольшое вступление: в ту ночь у Лорда собрался Ближний Круг – "говорящее" название, не так ли? Так вот, впервые после возвращения Лорда Бэлла провалила задачу – не доставила Лорду Золотого Мальчика.
– Будущего Героя?
– Ну, можно и так о нём сказать, всё, не буду, не буду нападать больше на понятие "Гарри Поттер".
Итак, Лорд приказал ближним своим пытать Бэллатрикс, и даже Ваш скромный слуга присоединился к пытке, сказав пару раз скучающим голоасом, ведь нельзя было перед Лордом выйти из роли, Crucio. По прибытии в Школу, не находя себе места от радости, я бегал по аппартаментам, после пустого доклада перед Альбусом, который, как всегда, решил
"поговорить по душам", а сам сканировал мой мозг, который я хорошенько укрыл под непробиваемым блоком, а вламываться ему не хотелось, ну, блок, как блок, и всё. Я ускакал по обычному маршруту патрулировать этажи, а у самого в голове вертелась одна мысль – нашкодить, пусть и себе самому, найти стишок, не вийоновский, его каждый дурак, ой, простите, Хоуп, каждый увлкающийся стихами Средневековья, знает, а кого-то менее известного и перевести его, а потом использовать англоязычный вариант для допросов под Веритасерумом и, вуаля, нашёл, посмеялся и перевёл, как можно пошлее, в расчёте на чувство юмора Авроров.
Позже стишок, который я Вам сейчас напою, очень помог мне укрыть собственные убийства, но, видите, как Вы сами говорили, нашёлся же учётчик.
– Это Уолден Макнейр
– Ах, скажите-ка, он, что, уже отбыл своё пожизненное или получил Поцелуй от Дементора, утёрся батистовым платком и вышел?
– Какой у вас злой язык, Сев…  отец. Я хотела бы попоробовать его между ног – такой же он ли язвительный и там?
– На французские стихи я – мастер, а вот французской любви от меня не ждите, доч-ка.
Так Вам спеть перевод?
– Ну, если это лучшее, что Вы умеете, о, простите, простите, я сказала несусветную глупость. Ну, конечно же да, хочу. Я слушаю Вас.
– А почему Вы не пьёте больше, Хоуп?
Я пока не отказалась бы поесть, а потом выпить ещё – для закрепления эффекта, прежде всего, для Вас же.
– Так скажите эльфам, пусть несут жареные афродизиаки, а я пока переведу:

Недели две я состоял дружком
При даме, обходительной и дельной.
Все фокусы проделывать тишком
Ей было нипочём в борьбе постельной.
Хоть срок в трудах продлился двухнедельный,
Она своих прыжков не уняла.
Прочь изгнан уд, истёртый, как метла!

Его как будто тёрли наждаком,
Царапали с жестокостью предельной.
А как мы жрать и пить могли – о том
Пришлось бы мне рассказывать отдельно.
Но всё ж немóщен наш сосуд скудельный –
От прыти дама чуть не умерла.
Прочь изгнан уд, истёртый, как метла!

Навыворот мы бились, кувырком
Катались, как на деке корабельной,
Как куры потрошеные, ничком,
Устав, лежали. Плакать мне бесцельно:
Коль дама друга выбрала прицельно,
Она его ужо сожжёт дотла.
Прочь изгнан уд, истёртый, как метла!

– Ой, не могу, да ещё старинным слогом , словно при Генрихах! "А как мы жрать и пить могли…  ", – ой, уморили Вы меня, Севви, тьфу, отец…  А что, мне в постели так и говорить:
"Трахните меня еще разиков десять вот так, а-ха-ха-ха-тец?!
– Ну, если Вам нравится с "ха-ха", прямо не знаю, что с Вами и делать, доч-ка, – прозношу я глумливо-серьёзно, надо же мне добиться, чтобы она во время акта назвала меня отцом хоть раз!
– Что это?! – я с ужасом смотрю на блюда, а там – пенисы и половые губы, но только всё из теста, трюфелей, разноцетных кремов и лругих кулинарных изысков.
– Это – Ваши жареные афродизиаки.
Она берёт со своей тарелки мороженое– пенис и начинает демонстративно облизывать его.
Я отвожу глаза, мне стыдно.
– Я не буду…  этого есть, мисс Снейп! – я категоричен.
– Но у нас в замке часто балуют гостей crasy– menu.
– Это пошло, это – надругательство над человечесим естеством, наконец!
– Но это в высших слоях общества не более фривольно, чем Ваш стишок, а, может, и менее потому, что к фаллосам в тарелке привыкли все, а вот к подобным стихам – никто.
Я смотрю на часы – четыре двадцать, и говорю:
– Прикажите эльфам принести сюда несколько Ваших домашних платьев.
Она доела мороженое, опешила на минутку, а потом отдала приказ бодрым, не сонным эльфам.
– А они у нас в три смены работают, – уловив мой удивлённый взгляд, – смотрит она, значит, за мной, – потому-то и не сонные. Наш замок принимает гостей и веселится круглосуточно.
– А оркестр – из инфери?
– Нет, что Вы, отец, простые музыкальные големы.
Принесли платья, я выбрал с десяток и отложил их в сторону.
– А я думала, Вы – фетишист.
– Уже бывал и им.
– Я в шоке, отец, и что, это действительно возбуждало?
– Меня – нет, скорее, навевало воспоминания.

******

Рем с трудом, но бегал в исступлении по комнате с белыми стенами, отгороженный, к счастью для мира, огненной стеной, не обращая внимания на сломанную лапу, ибо в жилах его струилась чистая ненависть – к человеку, который бросил его здесь одного, ко всему племени людей со столь желанным сладким мясом, ненависть и страх огненной полосы сводили с ума… 
Внезапно стена огня упала, он в рывке произвёл трансформацию и больно ударился о пол уже голым человеческим телом. Последие крохи ненависти покинули его тело. Он, придерживая больную кисть ближе к груди, с трудом забрался наверх и увидел там испуганного Линки.
– Линки, который час?
– Самое начало седьмого. Хозяин Северус Снейп дал знать Линки, что аппарирует. Ровно в шесть.
– Так где же он, Мордред его раздери?!
В комнате с лёгким хлопком появился Северус, с исцарапанным лицом, шеей, руками со следами укусов. Одет он был кое-как, сюртук и мантия расстёгнуты.
– В душ, – прознёс он неукоснительным тоном,. – мне надо очиститься от скверны.
Солнце уже взошло, и его бескровная фигура, казалось, отражала свет.
– Ты теперь уйдёшь, Рем? – обречённо спросил Север.
– Это ещё почему? – решил пока не развивать тему Ремус, – Я остаюсь, правда.
Линки сделал тёплую тонизирующую ванну, Север с оханьем и аханьем разделся.
– Что, хорош?
– У тебя даже в паху здоровенный синяк, пока ещё всё чёрное.
– И ещё там всё болит, но хватит жаловаться – дело сделано, и конец, вернее, начало жизни моего мальчика.
– Север, обезболь мне руку, пожалуйста – сил больше нет терпеть.
– Эх, бедолаги мы с тобой, Рем. Сейчас от тебя потребуется небольшое усилие – протяни покалеченную руку, не придерживая её здоровой.
– Ох, ну и задачки ты задаёшь…  Момент. Вот!
– Anestaetiо localus! Всё, теперь болеть не будет часов пять, а ты к тому времени уже напьёшься Костероста, ведь так?
– Конечно, только в подвал всё равно полезешь ты, рука не двигается и холодная, словно её заморозили.
– Именно! Это полный аналог маггловской заморозки после травм, перед оперативным вмешательством местного порядка…  в общем, то же, но без уколов.
– Линки! Свежий полный комплект белья и одежды и не забудь о жилете!
– Знаешь, мне так хорошо вот так просто сидеть с тобой в ванной, это возбуждает…  – мечтательно, не требуя ничего, сказал Рем.
– А мне-то как хорошо, вот, пощупай.
Он опускает руку в мутную воду, но сразу находит объект притяжения.
– О-о, да-а, – с удовлетворением протягивает он.
– Вот то-то же – не один ты у нас легковозбудимый.
– Но у тебя же там всё отбито, как же ты… 
– Больше всего пострадал именно пах, а не гениталии, хотя сначала было здорово больно.
Даже Лорд никогда не применял такого рода заклинаний. Ты иди, я сейчас под душем брызгаться буду, Рем.
– А я потерплю. Хочу посмотреть, что одна– единственная женщина, разозлённая добела, может сделать с крупным костлявым мужиком.
…  В итоге Рем был в восторге от Хоуп, больше не моей дочери, потому, что сила обряда спала с наступлением четвёртых суток с момена проведения, а на мне, как галантном кавалере, поставил большой и жирный "крест".
Оба мы вылечили свои недуги за двое суток – дольше всего зарастала искалеченая "лапа" Рема, на которой он пробегал всю ночь, усугубив перелом.

******

0

14

Хоуп носилась по замку, проснувшись, на удивление, поздно, приняв ванну с магическим самоподогревом воды до заданной тампературы, плотно позавтракав, и теперь муштровала разленившихся, долгое время бывших де-факто, ничьими, а оттого такими наглыми, распущенными и болтливыми, домашних эльфов. Последнее её раздражало больше всего – ведь она дьявольски нуждалась в общении, но опуститься до бесед с домовиками – фи, это такой моветон… 
А как же хочется услышать человеческий голос, да, хотя бы – её последнего коварного возлюбленного, который своей необыкноаенной пылкой страстью, она ни с кем не чувствовала подобного, сдалал её беременной, обрюхатил её. Нет, это выражение не подходит к ночному чуду с разметавшимися в лунном свете чёрными волосами и с глазами им подстать, а на донышке зрачков-тоннелей, ведущих в душу этого мужчины, который мог бы стать настоящей звездой высшего света в отличие от простого умелого ёбаря Малфоя, ой, куда-то меня занесло…  Так вот, в глазах на самом донышке сиял и переливался жидкий расплав золота… 
Он входил так медленно и нежно, не рывком, насаживая на себя, как это делают все, кого я знала, словно спрашиая "Можно?", затем так же медленно завоёвывал пространство для своего, такого большого, члена, потом начал всё так же медленно двигаться от переполнявшей его страсти, которую он не хотел выплёскиать сразу, потом движения плавно ускорились и, наконец, я достигла пределов наслаждения, и он вместе со мной! Он медленно вышел, произнёс Очищающие заклинания себе и мне и сказал:
– Одевайся, дочь, в одно из отобранных платьев.
Мне хотелось, конечно, продолжить любовную игру, но меня внезапно сморило в сон, в полусне я и оделась в самое красивое из них, с глубокоим декольте спереди и сзади.
– Тебе очень идёт это платье, дочь, – удовлетворённо промолвил Он.
Он взял в одну руку ворох платьев, а другой прижал к себе, моё сердце затрепетало, но…  мы аппарировали в какой-то неуютный высоченый холл.
– Ты понесла от меня и родишь прекрасного мальчика, наследника графов Снейп. Теперь ты – единственная госпожа в этом замке, всё здесь принадлежит тебе, этот замок не так уж запущен – в нём жили я, отец и мой наставник всего четверть века назад. Ещё здесь целое сонмище домовиков, родившихся в период, когда замок не посещал я, и они ужасные балбесы – займись их воспитанием на досуге, которого у тебя здесь будет очень много – девять месяцев, но есть и… 
И тут сон неожиданно слетел с меня, я вывернулась из его объятий, выхватила платья и стала, как хлыстом, колотить ими по нему, но он только смеялся. Тогда я бросилась, как тигрица, и располосовала его бледное, такое аристократичное лицо с этим нелепым в наши дни носом древнего римлянина, потом я расцарапала и укусила его несклько раз за белые, сухопарые, чистокровные кисти, которыми Он обнимал меня полчаса назад, всего полчаса. А ведь Он даже не поцеловал меня, всплыла из глубины шальная мысль. Тут же бью Его наотмашь по губам, до крови – ему больно, мне тоже, но мы не показываем друг другу боли – это бесчестно. Я считаю Его отпетым негодяем, он меня – сосудом для выращивания Его наследника. не больше, но ведь была осторожность, нежность и страсть! И тут я понимаю, что не было самого главного – любви.
Он обманул, Он не любил и не любит меня, и на эту ночь со мной согласился только из-за зачатия наследника. Он – чёрный маг, и я уверена, что он уже давно вычислил и ночь, и              время зачатия, потому так часто и осведомлялся о времени и снова пил, пил, пил… 
А теперь хочет сделать из меня затворницу – не выйдет, я всё равно убегу из этого "райского" местечка – Его, видите ли, родового замка, где мне уже скучно, хотя я только что измочалила всё ещё любимого человека. Я смотрю на Него, Он – прямо мне в глаза. А они просто излучают золотое сияние, вот оно выплёскивается через край, добирается до меня, и я опять в Его объятиях, подставлаю лицо для страстных, обжигающих, кровавых поцелуев, прикрываю глаза. Ну же, целуй меня, а то я знаю, что с Тобой сделаю.
Я бью Его коленом в пах изо всей силы, Он тотчас выпускает меня и стонет.  Ага-а-а, больненько стало! Я валю Его, не сопротивляющегося от боли, на спину, раздираю пуговицы мантии, сюртука, запускаю руку под рубашку, она очень красивая, жалко рвать, и так сойдёт и начинаю царапать Ему грудь, на рубашке появляется такая яркая, желанная кровь, вдруг Он стальной хваткой ловит мою руку-мучительницу и говорит хрипло, я не верю своим ушам, как переменился Его голос: " Хватит, дочь! Поиграла в садистку, а теперь всё. Я оставляю тебя. Раньше,чем через месяц, не жди. И, вот ещё – Он протягивает мне золотое кольцо для ношения на цепочке. – Любую подходящую цепочку найдёшь в комнате моей матери. Носи его, не снимая, от этого кольца, кстати, этой мой тебе подарок, как жениха – невесте, зависит твоя жизнь." Сказал и аппарировал. Ну, надо же, какое у Него прекрасное представление о приличиях…  Целый месяц одиночества. Я в ужасе, подбираю платья и иду по замку, ища себе спальню.

******

У нас с Ремусом – настоящий медовый месяц. Хоть для этого полезны официальные Венчания!
Со времени моего появления в Хогвартсе и, соответственно, наших еженедельных, в ночь с пятницы на субботу, такую короткую, будь она даже ещё зимней, встреч, нам надо было наговориться всласть, выпить как следует, выслушать очередное сихотворение, откомментировать его и только потом отправляться спать…  рядом. Да, Ремус не подпускал меня к себе дальше невинного рукоблудия, правда, теперь, обоюдного и "обжимания" стоя или сидя у него на коленях, одетыми и застёгнутыми доверху, хотя и без мантий. Ремус тогда ещё носил под мантией маггловскую одежду – одну рубашку и брюки с ремнём, всегда доводьно туго затянутым. Как же я проклинал плотную, даже слишком, в отличие от более лёгких шоссов, ткань его брюк и, особенно, ремень. Они не давали даже коснуться естества Рема в то время, как сам он мог свободно "щупать" меня везде. В мае, после Королевской Свадьбы, он немного изменил поведение, стал менее прохладным, ещё бы, ведь он принёс на алтарь Свадьбы невинность, как чуть более полугода назад так же сделали и я, и Поттер. На наших редких свиданиях, где теперь меньше времени отводилось выпивке, а больше – занятиям любовью, нежной, почти юношеской, что заставило меня сбросить ещё лет пять-шесть, а наши невинные профессора думали, что я, вслед за Фламелем, нашёл рецепт Вечной Молодости, и я был наипервейшей Persona grata в Школе.
Рем бывал только сверху – это было лучше, чем с Гарольдом, но тоже однобоко.И однажды, потратив на спаивание любимого супруга чуть больше времени, чем мы уже привыкли, я стал в постели по возможности незаметно, во время страстных ласк, его растягивать.Это, как ни странно, было достигнуто в первый же "сеанс", и он почувствовал яркое наслаждение от трения простаты. Тогда-то он и согласился быть снизу, сразу, без экивоков и условий. Вот только тогда, когда и моя любовь к Рему оказалась разделённой им с большм пылом, я почувствовал торжество любви… 

******

Теперь мы с Ремом используем все известные позы и зкспериментируем по его просьбе: оказывается, когда он изредка онанировал в ванне, представляя меня, я был не одинок в его грёзах – да, я там был с ним в невероятных по сложности и красоте позах, от одних рассказов о которых, подробных, обстоятельных рассказов Рема, я готов был кончить, а однажды так даже и случилось, прямо за бутылкой Малфоевского вина с травяным каким-то букетом. Я, хоть и стесняясь, но признался в этом Рему. Как же сияли его золотисто-карие глаза в лучах солнца,
падающих сбоку, из раскрытого окна, от счастья, любви ко мне, и были в них крупицы веселья и озорства.
– Ты специально…  так рассказывал, словно бы мы проделывали это в реальности, а не в твоём воображении! Вот я тебе ужо задам! Я обегаю стол, мой "позор" прикрыт сюртуком, он ловит меня на лету, заглядывает под его полу и аж присвистывает от удовольствия:
– Вот это да! А я вот не завожусь больше от своих видений, когда ты рядом. Мне нужна их реализация.
Я встаю позади его стула обнимаю его и тихо, страстно шепчу в ухо:
– Так за чем же дело стало? Неужели ты боишься, что развратишь меня ? Я же и сам, кажется, развратен.
И мы идём в ванную, а пока "корыто" наполняется тёплой водой, нежно, почти бесстрастно раздеваем друг друга. Потом погружаемся в ванну, часть воды выплёскивается на пол, но нам наплевать сейчас на всё в мире, кроме нас самих. Я легко, положив ступни на бортики ванны, приподнимаюсь в воде, и Рем уже почти мастерски, ну нет у него этог врождённого такта, что был у Гарри, скорее старательно, чем артистично, как я, делает мне минет. В последний момент я с усилием выхожу из его рта и кончаю в воду.
– Ну почему? – как всегда обиженно спрашивает Ремус. – Я же так хочу попробовать её на вкус.
– Девственность следует терять постепенно, – глаголю я прописные для себя истины. Мы и так слишком ускорились после Венчания. Я сажусь в ванну и продолжаю:
– В таком темпе мы надоедим друг другу максимум через полгода, не надо мешать острое с острым, Рем.
– Ты ничего не понимаешь в бладжерах, ты никогда, слышишь, никогда мне не разонравишься и не надоешь.
– Я верю тебе, человек-волк, а ты мне и подавно.
Мы целуемся, обнимаясь столь крепко, что, сидящие по-турецки, вскоре ощущаем, как задевают головками друг о друга наши, свободно от тел плавающие, члены.
– Ну, что, поехали? – спрашивает без прелюдий Рем.
– Давай.
Я, держась на локтях, приподнимаюсь в воде снова, но теперь закидываю внезапно потяжелевшие после воды ноги на плечи Рему, ближе к шее. Он видит, что я готов и очень медленно, до муки, входит в меня. Начинает двигаться резко, толчками, пока неровными, создаёт в ванне волны, помогающие ему входить в меня полностью и выходить совсем, затем цикл повторяется и я, уже не в силах сдерживать подступающий только от его движений, без приложения рук, оргазм, шиплю сквозь покусанные губы:
– Ещё, ещё, Рем… 
И происходит чудо – впервые за такую недолгую половую жизнь мы кончаем одновременно.

******

Отдышавшись и сделав пару гребков в ванне для расслабления, я спрашиваю:
– Признайся, Рем, сначала было тяжело?
– Нет, ты же ничего не весил.
– А вот представь, что мы не в ванне, а в постели, я лежу на тебе спиной, да, спиной, руками ты удерживаешь и прижимаешь меня к себе, а сам входишь так, как сегодня и двигаешься всё быстрее.
– Мне бы так не понравилось, знаю точно.
– А если это – ещё и первый раз, как для тебя, так и для партнёра?
– Не пугай меня, Север, это должно быть ужасно.
– Это было очень тяжело физически для меня, бывшего снизу, но мы оба получили и смерть, и воскрешение и полёт в эфирное пространство с конденсацией после, да к тому же ещё и одновременный оргазм! – заключаю я торжественно, – Так было с Гарольдом, а после – более традиционно, но несколько раз за ночь, и я всё время был сверху, и всё равно он предпочёл мне мир выдуманного солнца лилового цвета на перламутровом, придуманном им же самим, только бессознательно, небе.

******

…  .Прошёл месяц, от зачарованного кольца "вестей" не было – ни хороших, ни плохих, и меня стало это настораживать. У неё же может уже начаться токсикоз, а она там одна из людей, с этими оболтусами. Отец часто убивал домовиков просто за не полностью сервированный стол, и в итоге остались единицы – свидетели беременности моей матери. Нужно с Ремом аппарировать в Гоустл и найти на кухне этих, вполне ещё зрелых, эльфов, а, объяснив им задачу – чтоб незаметно, но шаг за шагом наблюдали за мисс Уорси, их новой Хозяйкой, носит ли она кольцо круглосуточно или снимает в какие-то периоды, да и просто помогать ей, как старой Хозяйке во время беременности.
Я сообщаю свои соображения Рему, он сначала недовольно морщит нос, становясь смешным, но потом, увидев искреннюю мою озабоченность всем этим, кивает:
– Аппарируем вместе. Как там с едой?
– Думаю, отлично. Не зря же домовики такие крупные.
– Давай возьмём с собой шампанского, да побольше – устроим одинокой женщине праздник.
…  И откуда столько этой светлой, серебряной доброты в Реме? Не пойму, но жить с таким человеком – великолепие и роскошь, которых я – убийца двадцати пяти человек, из коих двое были безгрешны, как Ангелы, за что-то удостоился не иначе как от самого маггловского Бога.
– Хорошо, давай, но пусть это будет брют.
– Ты разлюбил полусладкое?
– С тех пор, как понял, что я – убийца Гарри, а мы любили с ним именно полусладкое, хотя начинали с брюта, конечно.
– Хорошо, хорошо, пусть будет брют, а из деликатесов что ей привезти?
– То, что при случае сможем съесть сами, то есть икру. С лимонным соком, – мудро, как мне кажется, заявляю я.
Ну, я пошёл в супермаркет. Если удастся аппарировать – сам понимаешь, если в одну сторо… 
– Да знаю я, я же там был с тобой после всех этих ваших, в общем, через несколько дней после полнолуния, когда рука поджила окончательно и стала вращаться в суставе.
– А-а, это тогда было, когда к нам старая леди прицепилась, что это мы идём под ручку.
– Да, и пришлось ей вежливо всё объяснить.
– Ну, так как не хотелось бы тратить на всё мероприятие целый день, я пойду.
– Только без мантии, а день придётся провести с твоей леди, это уж ты как хочешь – ей же смертельно скучно там.

******

Аппапарировали, и я даже не сразу признал свой замок – старые боевые знамёна вычищены и не выглядят такими уж древними, стол накрыт стерильной, накрахмаленной льняной скатертью и сервирован по всем правилам на одну персону. Да-а, в таком обеденном зале сидеть одной – для этого надо быть аристократкой не хуже, а, может, и лучше Драко, каким он стал теперь. "Ну, она тоже была далеко не девственница", – напоминаю я себе, чтобы не превозносить "Хозяйку" сверх меры, хотя воспоминание о ночи с ней – скорее положительное, а уж о сексе…  Может, я – бисексуал и не знаю об этом? "Мне никто больше никогда не будет нужен, кроме моего супруга Ремуса Люпина", – повторяю я себе. "Он – мой Король, я – его Королева". По-моему, внушительно звучит. И уж, тем более, никаких женщин.
– А мужчин, значит, можно? – спрашивает тоненький голосок Совести.
Да отстаньте все! Никого не хочу и не захочу, кроме Рема!
Вот с кухни, расположенной на первом этаже недалеко от холла, где мы продолжаем стоять, доносится нежный голос:
– А я те, бля, сказала, что, нахуй, сделать?!
В ответ писк:
– Ларри забыл только вилочку для рыбы положить. Пусть Хозяйка похвалит Ларри, и он накажет себя!
– Спасибо, бля, мой сладкий, педик ёбаный! Так сойдёт?!
– О, да, Ларри бежит себя наказывать, но Хозяйка так красиво говорит!
– Ёбаный в рот, спасибо, бля!
Она выходит из кухни, и первое, что я вижу – в её низком декольте нет кольца. Ах ты, дрянь!
Ну, мы с тобой ещё поговорим об этом… 
– Севви! Ремус! Какая честь! А что у Вас в руках, Рем? Подарок, да что Вы говорите, какая прелесть, – она вызватывает тяжеленную корзинку, которая уставлена массой бочонков с шампанским, но её рука не выдерживает тяжести.
Я перехватываю чуть не разбившийся подарок у неё из руки в последний момент и говорю зло:
– Вам нельзя поднимать тяжести и скажите, почему Вы не носите моего подарка?
– Мне стыдно признаться, но я порвала все цепочки Вашей покойной матушки, Севви, этим кольцом. Я знаю, что оно золотое, но цепочки тоже были золотыми. Я не понимаю причины… 
– И как давно Вы его не носите, драгоценная Хоуп? – спрашиваю я, еле сдерживаясь от волнения – я-то понял причину погибели маменькиных цепочек: они сделаны магами, под соответствующие золотых дел мастерам заклинания, а я сдуру разорился на маггловское кольцо, а теперь к нему маггловскую цепочку покупать. Я очень зол, прежде всего и именно, на себя одного. Я просто дурак, имбецил.
– Где-то дней пять не больше, за все полтора месяца, что вас не было. Я тут уже со стенами и украшениями на каминной полке в спальне Вашей матушки, разговаровала. Севви, я выбрала для себя именно эту спальню потому, что она самая обжитая и уютная, Вы уж простите мне самовольство. Я пробовала спать в других спальнях, но там голоса какие-то: мужской и юношеский, и о любви всё время говорят… 
– Только говорят? – настойчиво спрашиваю я.
– Ну, там ещё звуки поцелуев и какая-то возня, а так они тихие, словно при жизни всё от кого-то прятались по этим спальням… 
Но я не люблю теперь, чтобы чьи-то голоса мешали моему уединению здесь, да и привидений боюсь чужих. Я имею в виду не школьных, а ведь целый год Кровавого Барона боялась! – произносит она с некоторой гордостью, вот , мол, какая я нервная аристократка, а ты меня в ночь нашей любви так напугал, пёс бесчувственный, а, может, и словцо из репертуара для домовиков уже подобрала.
Странно, что мой голос сохранился в замке наряду с голосом Альвура. Я же живой и в мире Немёртвых был только дважды – перед Алхимическими Свадьбами, а остальное – по две-три минуты, пустяки…  Мистика какая-то, или у этого замка стены помнят последние события? Но почему тогда Хоуп не слышны предсметрные крики и стоны отца?
Похоже на то, что стены Гоустла обладают некой "звуковой памятью", но избирательной – помнят любовь, но не помнят смерть – только так можно объяснить ту звуковую галлюцинацию, что так не понравилась Хоул.
– Так снимайте же мантии, господа, эльф принесёт розовой воды для мытья рук, и начнём наше праздненство!
Вскоре мы уже сидим за льняной скатертью, и я прямо говорю Хоуп, что завтра же аппарирую к ней с новой цепочкой, которая, гарантированно, не перетрётся.
– Вы сами сделете её для меня? – с придыханием спрашивает она.
– Нет, – честно признался я, – но я точно знаю, где её взять.
– О-о, это…  икра, как же я её люблю.
Мы с Ремом переглянулись – похоже, нам ничего не достанется.
– Но мы ведь проживём и без рыбьих яиц, правда? – спрашиваю очень тихо.
– Конечно, – не выдежав, гоготнул Рем – у нас же есть свои!
– И это замечательно, – произношу я вслух, – что наш с Ремом подарок Вам так угодил.

******

Началась попойка – я только успеваю открывать нам с Хоуп бутылки, Рем справляется сам.
Пьём, чокаясь за всё на свете, как всегда, из горлышек. Я выпиваю бутылку первым, но, по-джентльменски, жду отстающего – им оказывается Рем.
– Ды вы не ждите меня, открывайте и пейте.
Мы так и делаем, и отрыв от Ремуса сначала достигает бытылки, потом двух.
– Просто я не напиваюсь, как ты, возлюбленный мой супруг, чтобы спокойно и без эксцессов доставить тебя домой, – шепчет он мне.
Тем временем Хоуп перепархивает ко мне на колени, а я её не сгоняю – всё-таки "первая и единственная". Она обвивает меня одной рукой за шею, и отрывается только, когда нужно открыть следующие бутылки, а потом потягивает из своей, всё так же, держа меня за шею, которая вскоре затекает, и я вежливо прошу Хоуп убрать её. С бурчанием, вроде: "Не очень-то и хотелось…  " она-таки убирает руку, но с колен не слезает:
– А не споёте ли Вы, монсеньор, какую-нибудь песню для меня и Вашего избранника?
– Спой, Север, – попросил и "избранник" глухим голосом, говорящим о том, что Рем свою дозу шипучки уже получил сполна. Да-а, это не скотч бутылками попивать… 
– Спою. Вам романтическую или не очень?
– Любую под твоё настроение, – ответил Рем.
– Тогда это будет коротенькое рондо, и, может, Ремус ты вспомнишь его начало. Только сейчас я сделаю так, чтобы оно не содержало магии стихов, о, чёрт, она во французком первоисточнике, и я не в силах его изменить.
– Может, тогда что-нибудь другое, более безопасное? – предложила Хоуп.
Не надо, ой, не надо говорить таких слов женщине, с которой отпетый гей спал, а ей понравилось, о, как понравилось.
Спою, пожалуй, Вайяна – он с с подтекстом:

Des amoureux de l`observance
Je suis le plus subget de France,
Car je serfs d`estre mandien
Et cerche le cotidien,
Mais nul en mon sac ryen ne lance.

"L`aumosne aulx freres, las, pour Dieu!"
Tout hault vois criant d`uis et huis,
Mes cherité ne treuve en lieu.
Si fais, je l`еémieulx que je puis.
L`un m`escondit, l`autre me tance,
Je suis mené a ceste dance
Des ans a je ne scay combien,
Et pour Dieu je m`esbahis bien
Qu`aultrment au fait on ne pense
Des amoureux de l`observance.

– О, я поняла: "Подайте братьям, ради Бога!" А кто это – Бог? Это Элохим из Библии?
– Это маггловское верховное божество, которое по иерархии выше нашего Мерлина, скорее, в понимании того времени, Святая Троица.
– Не может быть – главнее Мерлина всемогущего.
– Он был человеком, Мерлин, пусть и величайшим из всех волшебником, но творением Божьим.
– Но у меня, с детства приученной к Мерлину, как образцу, причём, недостижимому для нас, остальных волшебников, какими бы могучими они не были, нет понятия о человеке, более достойном поклонения!
– И у меня тоже.
– Вы специально путате меня, говоря, что Святая Троица – более могущественный человек, чем Мерлин, и даже самого Мерлина сотворил!
– Дело в том, что, мисс Уорси, Бог и человек – две большие разницы… 
– Не забивай головку хорошенькой девочке своей теологией, гнусной и развратной, – доносится со стороны Рема смешливый голос.
– Слушаю и повинуюсь, о мой супруг.
– К-как-ки-ие вы заба-а-вные, – смеётся Хоуп.
Да, со стороны, нас с Ремом не связывает ничего, кроме хороших шуток и любви к спиртному… 
Но общие на двоих душа, сердце и разум, наша тинктура – это не лезет в глаза не отягощённой излишним интеллектом Хоуп. Ну и ладно, выносит сына, родит, может, потом захочет замуж
"по-настоящему", с детьми, найдёт себе этакого Ареса Нотта, нет, такого, как Арес не найдёт, хотя и он согрешил с Хоуп, ну, значит, попроще… 
– А перевод? – требует, водя по моей нижней губе пальчиком, Хоуп.
Я оглядываюсь – Рем только что открыл себе бутылку и вежливо её пьёт: мол, "развлекайтесь, детишки…  "
– Ну Вы же сами кое-что поняли, больше, чем "Ради Бога!", говорю я в смысле: – "Ради Бога или Мерлина, перестаньте со мною заигрывать!"
А она уже откидывает лицо, как я перед поцелуями с Ремом. Ну уж нет, красавица, раз побаловались, теперь терпи ещё семь с половиной месяцев – родишь здорового Снейпа – младшего, клянусь всеми богами, расцелую.
– Хорошо, вот мой перевод:

В сём братстве… 
– Нет, спойте, ну, пожалуйста, ради Вашего дитя в моём чреве. Я уверена, ему тоже нравится Ваш голос, Севви.
Пою:

В сём братстве истинных влюблённых
Я – средь судьбою обделённых:
Насущный хлеб найти спешу
И подаяния прошу,
Но не сыскать щедрот хвалёных.

"Подайте братьям. Ради Бога!", – я чуть улыбаюясь ей уголками губ, она расцветает на глазах – гордится… 
Пред всеми я кричу дверьми.
Но гонят все меня с порога,
Нет Милосердья меж людьми.
Тычками фатов обозлённых
И бранью всех скупцов холёных
Который год себя крушу.
Я камень на душе ношу:
Нет Милосердьем просветлённых
В сём братстве истинных влюблённых.

– Браво, браво, не правда ли, Рем?! Ой, извините за недостойное обращение, уважаемый профессор… 
– Пусть будет лучше "Рем", чем "профессор" или как-нибудь ещё. Мы же все трое, здесь собравшихся, вроде, как одна семья, признаться, не без странностей, но всё же, впредь попрошу называть меня Ремом, прекрасная Хоуп.
– Вы так великодушны, Рем, что нисколько не ревнуете меня к Севви за то, что я сижу у него на коленях?
– Да, представьте, не ревную, зная о нём то, чего не знаете Вы, а это – очень немало. Ну захотелось Вам, Хоуп, покрасоваться у Севера на коленях, обнять его, поводить пальчиком по его губе, пожалуйста, всё, что угодно, лишь бы Северу было не в тягость. А глубинный смысл этой, не знаю, как назвать, песни-не-песни… 
– А флажолета, – вмешиваюсь я.
Меня поражает не показушная, а истинная логика Рема, которую он так, на первый взгляд, совершенно бесхитростно, выкладывет перед Хоуп – чтобы лучше дошло, наверное, и о рамках приличного и допустимого для нас обоих упоминает так деликатно, как может сделать только мой Рем. Мне хочется сбросить с колен Хоуп с её показной, хотя, наверное, живущей ещё в сердце любви ко мне, ведь тут не бывает мужчин, равно, как и людей вообще, и броситься зацеловывать такое родное, такое любимое лицо обожаемого супруга…  Но я сдерживаюсь, сам не знаю, отчего, оставшись сидеть с очаровательной, пустоватой куклой на коленях.
– Так вот, я хотел узнать у Вас, Хоуп, Вы поняли какие-нибудь два истолкования спетого и переведённого Севером флажолета?
– Ну, я нашла только один, а что, их два?
– Их великое множество, приложимое как к аспектам жизни, так и теологии, этике, истории науки, и, наконец, алхимии, – заявляет Рем, откинувшись на неудобном жёстком стуле с высоченной прямой спинкой так, будто сидит на диване, спокойно допивая бутылку и отдавая её домовику в ливрее (ужас и страшная безвкусица!) и протягивая руку за следующей. Я перехватываю руку, стараясь дать понять, чтобы отцепился от девчонки, но Ремус либо не понимает моего жеста, либо, что хуже, делает вид, что не понимает. Второе – точно хуже. Это означает только одно – скоро пить "мировую".
– Так какой же смысл из перечисленных уловили Вы, Хоуп? – противным, слишком вежливым тоном осведомляется Ремус.
Ремус, вообще-то, деликатен во всех отношениях, кроме одного – отношения к глупости. Это-то и позволило ему в итоге занять столь высокий пост в Школе, с ним считаются в Министерстве.
Его касалось и касается всё – от намеченного на травлю первогодками выбранного изгоя в любом из Домов, даже в моём, а я не очень-то интересуюсь студентами первых-вторых курсов, Рем говорит: "Зря"– до затягивания совместной работы и волокит в Министерстве магии, склонном к такому стилю работы вообще. И вот сейчас он впервые близко знакомится с женщиной, которая своей глупой недоделанной Авадой чуть не отправила в Посмертие его; женщиной, с которой был вместе его любимый супруг, бросивший его, в облике волка, со сломанной лапой за огненную стену, я знаю, должно пройти много времени, чтобы Рем подзабыл о том полнолунии, до сих пор по ночам поскуливает, как раненое животное; женщиной, которая, наконец, просто глупа. Он докажет ей это, несмотря на мою просьбу потому, что глупость нуждается в одном – искоренении путём просвещения или, если это невозможно, как в случае с Хоуп, поставлением глупца на место.
– Я поняла, что человек, от лица которого Севви так превосходно, – я киваю, мол, слышал комплимент, она опять очаровательно улыбается , вся светясь изнутри, – пропел нам флажолет, о, прекрасное и какое французское название, неудачлив в любви, во братстве всех влюблённых.
– Братстве "истинных влюблённых" , улавливаете разницу, уважаемая мисс Уорси? – поддеваю я.
– Но я забыла всего одно слово, а разница, конечно же, есть, mea culpa, – важно кивает.
– У Вас на всё такая короткая память, Хоуп? – теперь очередь Рема.
– Нет, некоторые вещи я буду помнить всю жизнь, – с намёком глядя мне в глаза, с чувством собственного достоинства. Да каким!
– Позволю себе огорчить Вас – не будь Вы здесь одни, где обычной для Вашего замка, ежедневной и еженощной кучи гостей никогда не будет, Вы быстро бы забыли обо мне, а не забыли бы столь быстро, нашлось, кому бы Вас утешить, и не одному, но многим.
– Позвольте, всё же, перебить Ваш любовный поединок, – опять вкрадчивым голосом бьёт зараза Ремус сразу по двоим, – но всё же, Хоуп, это не смысл. А простое изложение стихов в прозе.
Разве Вас не научили анализировать?
– Да сколько угодно, вот и профессор Снейп учил, ой, извините, Севви. Но, видимо, так недолго, что…  я запуталась, – признаётся она вдруг.
– Так вот, если бы Вы по-настоящему умели анализировать, – Рем подчёркивает "по-настоящему" – опять убивает двух зайцев, – Вы догадались бы, что речь идёт о стадии "нигредо", что означет… 
– Мисс Уорси из моих лекций должна помнить об основных трёх фазах алхимического процесса.
Вы ведь помните о стадии "нигредо"? – пытаюсь я, я, помочь ей, загнанной в угол нашими с Ремом могучими интеллектами, но то ли не понимающей своего положения жертвы, то ли не желающей смириться с ним.
– Помню. Это стадия разложения, гниения. Распада элементов. Со стадией алхимическим образом связана Земля, как планета, и всё, на ней растущее, в том числе и мы, люди, наши жизни, наши тела.
– Умница, Хоуп, сделала двоих здоровых мужиков одной цитатой из конспекта, – не выдерживаю я и тоже глумлюсь – уж очень по-студенчески, вызубренно звучит моя плавная речь на лекции в её изложении "отличницы", учащейся только по лекциям и уж, при крайней нужде, делающей самостоятельно выписки из опять-таки, мною продиктованных по названиям, книг.
– А с точки зрения этики что Вы можете сказать о спетом флажолете? – Ремус, явно, добивается своего – поставить на место.
– За что Вы так, Рем, зачем хотите сделать мне ещё больнее перед моим возлюбленным? Да, я глуповата и знаю это, но так унижать даму в присутствии… 
– Да, в чьём присутствии? – я спрашиваю слишком живо и знаю об этом.
– Я не могу говорить о…  таком в присутствии Вашего супруга, Севви. Это опорочит Вас в его глазах, – о, звучит многообещающе, – к сожалению, – добавляет она.

******

Реакция человека-волка проста и в то же время непредсказуема – он берёт новую бутылку, не допив старой и не отдав её "лакею" и выходит из столовой, направляясь в то единственное место, кроме холла, из которого он слышал голос Хоуп и эльфа, и расположенное в зоне ближней досягаемости, чтобы, услышав разъярённые вопли Хоуп, побежать спасать мою
"прекрасную", по его словам, "просто, венец творения", физиономию от ногтей женщины. Оказалось, что такие рваные царапины, которые я получил от Хоуп в прошлую нашу встречу после перемещения в Гоустл– Холл, очень плохо поддаются окончательному исцелению "без следа", даже моей мазью, которой я залечивал страшные и глубокие раны после взрывания котлов.
Вскоре с кухни послышался весёлый гогот Рема с припевом из тоненьких, подвывающих от смеха домовых эльфов.
– Я им щас задам смеяться, – двинулась с места Хоуп.
Но я удержал её за платье:
– Их веселит, не по злобе душевной, Рем, который и ушёл на кухню, чтобы дать нам поговорить. Вы ведь хотели что-то сказать мне в отсутствии супруга? Так говорите, а то он Вам всех эльфов опять разбалует.
– А пройти ко мне в спальню…  чтобы поговорить в более камерной обстановке?
– Не обсуждается. Только здесь и сейчас.
– Хорошо, – она поникла головой, – чем больше времени проходит с той ночи, тем больше я думаю о Вас, Севви. Скажите, почему?
– Я уже говорил, но повторю – это из-за того, что некому Вас утешить и, когда Вас обижал или не удовлетворял один мужчина, сразу же находился другой, на смену, а затем ещё другой, и первоначальная обида забывалась, а Вы просто шли по рукам.
Так это всё, что Вы хотели сказать мне, Хоуп?
– О, мой искуситель, – остальное она проделала очень быстро, выверенными, отточенными движениями: обняла меня за голову, надавливая на затылок и поцеловала.
Я был зол, как сам Ангел Смерти, но слов у меня не находилось. Это…  оказалось не столь отвратительным, как я себе представлял, этот поцелуй настоявшейся, как хороший коньяк, страсти потому, что любви в этом поцелуе-укусе не было ни грана. Только острая, как чили, пряная, как специи Востока, пламенная, как сама стихия Огня, Страсть.
Ну почему мне так везёт на страстных людей? Сначала Поттер, через восемь долгих месяцев Рем после Венчания, да ведь была ещё и Нимфадора, с которой мы не просто так по углам прятались, да в моих аппартаментах отсиживались, а тоже ведь целовались, да ещё как! И Хоуп, которой, от нечего делать, удалось составить картинку Сказочного Принца и прилепить её ко мне. Помнится, влюбилась в меня, наряду со множеством девиц, уже познавших плотскую любовь и имеющих официальных женихов из поколения Поттеров-Малфоев, то есть шести- , семикурсниц. Их идолом, едва проведя по одному занятию, стал я – несмотря на отсутствие
"любимиц" потому, что был любимый человек, правда, не очень близко подпускающий к себе, и противный характер, какой я им демонстрировал, в память о былых годах преподавания…  Так вот, я отпрянул от её рта, словно ужаленный этим поцелуем-укусом.
– Вам не понравилось, Севви?
– Я предпочитаю, во-первых, поцелуи моего мужчины (да, я так и сказал!), а, во-вторых, более медленные, углублённые, хотя мы с Ремом ради пикантности и целуемся, как Вы, Хоуп. Давайте забудем об этом. – продожил я мирно, успокаивая нас обоих.
– Я тоже мечтала о глубоком поцелуе, когда сначала сражаются языки, и лишь потом
"победитель" получает право войти на занятую им часть первым. А потом победитель с побеждённым меняются местами. Ведь любовь очень гуманна, и я не понимаю, как Вы можете с нелюдем… 
– Попрошу Вас, милая Хоуп, слезть с мох колен – они преизрядно затекли.
– Да Вы просто сгоняете меня прочь за то, что я посмела, осмелилась, в общем, сказала Вам то, что я думаю о Вашем супруге! – зло выплюнула она и уселась на стул рядом с моим.
– Интересно, нашёлся бы ли на свете другой такой супруг, вышедший из комнаты, чтобы оставить наедине своего мужа с его, мужа, любовницей?!А, что скажете?!– прорычал я на неё, но достаточно тихо, чтобы не прибежал Рем меня спасать.
– Но мы же были вместе всего лишь раз, разик, – промурчала она, изгибаясь всем телом ко мне.
– И одного раза переспать хватает на то, чтобы люди назывались любовниками всю жизнь.
А что, в замке Уорси считают иначе? – спрашиваю с настоящим интересом.

******

– И ещё – все ли страсти улеглись, чтобы позвать Рема с кухни? А то, как я слышу, у наших эльфов начинаются колики от смеха.
Только учтите, Хоуп, второй раз он на кухню или на экскурсию по замку не пойдёт. Я его не пущу. Так что, делайте или говорите, что Вам угодно, пока я не позвал его.
– Я люб-лю те-бя, Се-ве-рус Снейп, хоть ты мне и не веришь.
– Это ты сама себя обманываешь, Хоуп, я просто был с тобой ласков, как и подобает человеку чести с леди, какой бы она не была – честной или шлюхой. Считай, что я сделал тебе подарок за твой ещё только начавшийся труд потому, что я сподличал – сам знал, для чего я с тобою, а тебя-то и не спросил.
– Почему меня, мне интересно, почему ты выбрал меня, пусть даже для зачатия?
– Потому, что ты нравишься мне, как дитя, а на самом деле ты – очень взрослая женщина. Но вот, как взрослая женщина ты мне не нравишься. И я не люб-лю те-бя, Хо-уп.
– Но я – Хоуп и надеюсь. Почему ты не почувстсвовал любви в моём поцелуе? – требовательно спрашивает она вдруг.
– Я почувствовал огромную страсть, но без любви.
– Я тоже в ту ночь уловила все оттенки любви…  без неё самой.
– Значит, мы квиты и не любим друг друга.
– Да, выходит – это уже страсть, – подытоживает она.
– Это – всего лишь плотская страсть, – подытоживаю я.
– Зовите Рема, Севви. Мне жаль.
– Р-э-е-е-м! – кричу я, – Мы заждали-и-ись!
Мне тоже, Хоуп.
Рем, под пищание, уже скорее, жалобное, домовиков, покидает кухню и в несколько шагов добирается до нас, оценив передислокацию.
– А что же ты, Север, не звал на помощь? – хитровато улыбнувшись, спрашивает супруг, по простому присутствию которого я уже успел соскучиться.
– Сам справился, – отшучиваюсь я мрачно.
Страшно хочется одного – нажратися аки свинья и домой, только нас тут и видели. Но потом я вспоминаю про цепочку для кольца, и настроение моё становится хуже.
– Будете ещё пить, Хоуп? – с надеждой на возможный отказ спрашиваю я.
– Отчего бы и нет? – оживляется.
Как в жилетку плакаться о неземной любви, так только жилетку подавай, а у меня таковая имеется, и Хоуп, наблюдая, как я "безмятежно" раздеваюсь перед ней, по-просту выскользнувшей из платья и улёгшейся поверх простыни, безо всякой рубашки, отчего мне пришлось только хуже, дабы я оценил её красоту и тут же и возбудился (а мне для возбуждения понадобилась и стихия Огня и Земли, и волшебная палочка для заветного, самим придуманного черномагического заклятья, и даже…  собственная рука, в последний момет, когда я навис над ней, а лунная тень освещала строго мою спину), так вот, как плакаться в жилетку, это все мастерицы, а как выпить – тут же ушки торчком, а хвост отбивает невероятный ритм по земле.
– Север, открывай для всех, я что-то подустал смешить домовиков, а то у них чувство юмора своеобразное – то зальются писком от ерунды, а то три раза подряд рассказывай им один и тот же анекдот, чтоб дошло, ну, а потом так заверещат, что не знаешь, пора ли уже уши зажимать.
Я открыл каждому по бутылке. Все одновременно приложились, не чокаясь. Когда выпили, я всё же сказал:
– Лехаим!
Чем вызвал бурю эмоций на лице и в душе Хоуп:
– Но это же по-еврейски!
– А я на четверть еврей, причём обрезанный, – решив доконать бедную женщину, выложил я.
-как, я, наследнца графов Уорси, переспала с обрезанным почти-что-евреем?!
– А что в этом такого – еврейский благородный чистокровный род Малбион, ведущий происхождение с шестого века (тут я приврал потому, что не знал истины)? И чем он хуже других древних родов? – специально задал я риторический вопрос.
– И вы, Рем, знали об этом "лазиле в мешке"?
– Разумеется, я слишком долго не давал покуситься Северу всерьёз на меня, вот и приходилось заниматься грешком рукоблудия. Тогда я это почувствовал, ощутил, так сказать, своей правой рукой…  А узнал об этом от Севера ещё раньше – на Рождество, когда я был волком, цивилизованным, конечно, с остатками человеческого мышления.
– Разве такое возможно, Севви? Это, как в сказке – Принц и его ручной волк… 
– Это кто здесь Принц и кто его ручной волк? – возник Рем. – Да я этого Принца за красивую, согласен, голову, и нет его, Принца-то. Однако всё держится не на одних рефлексах, но и на воле разума человечьего, потому и жив Ваш Принц, а меня Вы сколь угодно можете считать кровожадным и беспощадным зверем. Только ошибаетесь Вы, ведь это я его люблю, а он – меня. Вот так и живём.
– Да хватит вам цепляться к словам друг друга! – кричу я, – Давйте все втроём выпьем "мировую".
– Хорошее предложение, парень.
– Сам ты такой же парень.
– А кто бы спорил, – перешучиваемся мы.
Хоуп молчит, видно, уязвил её "нежные" чувства человек-волк.
Но свежеоткрытую бутылку придвигает к нашим.
Мы произносим соответстующий тост и выпиваем, каждый по пол-бутылке зараз. Пена, кажется, не пошла только из ушей, но мы, как истинные джентльмены, вытаскиваем по большому батистовому платку с индивидуальными вензелями и прочищаем носы от едких, шипучих пузырьков.
Нам сём мы решаем наше присутствие законченным и, оставив Хозяйке ещё ведёрко с тремя бутылками и наскоро мило распрощавшись, причём Хоуп сама напомнила мне о цепочке, аппарируем прочь из Гоустла.

******

0

15

Оказавшись дома, я рассказываю Рему, как сглупил с кольцом. И после обеда мы снова, на этот раз аппарируем, к супермаркету. Уж очень не хочется идти по жаре, потому и выбираем это время дня, когда, после ланча, все запирают окна и и двери балконов, а сами включают кондиционер на "холод". Продуктовый отдел, несмотря на скидки в это время суток, практически пустует. Но еды дома было ещё достаточно, поэтому мы сразу направляемся в ювелирный бутик, где создаётся впечатление, что, чем меньше безделушка, тем она дороже. Меня узнали – профессиональная память или у них так мало клиентов? – поблагодарили нас, уже обоих, за визит. Интересуются, чго бы мы хотели, потом пошли какие-то специфические названия маггловских украшений, но я всё вертел головой, как будто онемел. Наконец, Рем подходит к витрине с цепочками и покызавает на неё. Мы выбираем цепь, скорее, а не цепочку. Нам сказали, что она мужская.
– Зато я буду уверен, Рем, – заявляю я, напыжившись, в ответ на его многочисленные "против".
– Ну хорошо, пусть будет по-твоему, – голос рассерженного Рема трудно не услышать, и к нам подходит продавец– консультант, чтобы предложить свои услуги. Я тотчас же ввожу его в курс дела, отбрасывая тольо слово "магические " о разорванных цепочках. Он сразу же достаёт приятную на взгляд, явно женскую, но, также очевидно, очень прочную цепочку. Мне очень важно, что, во-первых, она маггловская, как и кольцо, а, во-вторых, достаточно крепкого плетения. Я плачу, хотя, представляя приблизительно, сколько котлов и каких лекарственных зелий придётся сварить, внутренне распаляюсь от злобы на эту, Мордреду в пасть, девку.
Сколько же нежных или, напротив, страстных утр, пропущенных и потерянных для нас с Ремом потому, что надо бежать вниз, ставить котлы, а ведь для некоторых из зелий, за которые я, в поисках денег примусь, основой будет моя кровь… 
Сколько дней, в которые он будет спускаться в подвал, чтобы лишний раз увидеть меня и перекинуться парой фраз, не отвлекая… 
Но приходит мысль, освежающая, как прохладный душ – я трачу эти деньги не на украшение для ненавистной (а ненавистной ли?) женщины, а для того, чтобы она могла носить средство связи с ней – зачарованное кольцо, которое укажет мне любое изменение её, а, значит, и моего наследника, состояния в её утробе…  Она ведь так склонна к выкидышам!

******

Решено! На оставшиеся деньги я прикажу магглам сделать нормальную деревянную, не столь роскошную, как в потолок, тоже винтовую лестницу. Сегодня пусть и приступают, а мы с Ремом отлевитируем нашу кровать в танцевальную залу. Понимаю, что звучит глупо, но в доме только две отремонтированных комнаты, так что выбор не велик – хорошо, что он вообще есть.
– Рем, как ты думаешь, в какое время мне посетить Гоустл-Холл, чтобы с меньшей долей вероятности встретиться с Хоуп? – спрашиваю после аппарации домой.
– Рано утром, конечно, она же ещё спит, когда ты на ногах. Разве ты не видел, какое у неё заспанное лицо? Спит, небось, до полудня, а ты что думаешь, она делает по утрам?
– Я, как-то, об этом не думал.
– Аппарируй в обеденную залу и положи цепочку на стол – она женщина, сразу увидит золото.
– Ты – моё чудо, Рем! – заключаю его в объятия и целую в губы креко-крепко.
"Ибо сильна, как смерть, любовь" – вспоминаю я "Песнь Песней", которую Гарри Поттер знал практически наизусть, как и я.
И вот, теперь для меня наиболее нужен и важен человек, который, прочитав её, сказал с чувством:
– Красиво, но очень всё это устарело, все эти сравнения, построения фраз…  я понимаю, что в этом соль, но не могу принять и полюбить это произведение так сильно, как ты. Лучше символисты в твоём переводе. Прочти вот это, как, бишь, его, "Большое путешествие".
– Нет, ты путаешь. Оно, хоть и о блужданиях души, но не посмертных.
И называется "Плаванье" знаменитого на весь маггловский мир Шарля Бодлера. Но оно такое длинное, я боюсь, мои мозги расплавятся.
– Ну, тогда , хотя бы фрагмент о человеческих самке и самце, об опиуме и те ужасные строки о маггловском Боге… 
И я, смочив волосы холодной водой, читаю:

Но чтобы не забыть итога наших странствий:
От пальмовой лозы до ледяного мха,
Везде-везде-везде – на всём земном пространстве
Мы видели всё ту ж комедию греха:

Её, рабу одра, с ребячливостью самки
Встающую пятой на мыслящие лбы,
Его, раба рабы, что в хижине, что в замке
Наследственном – всегда-везде – раба рабы!

Мучители в цветах и мученики в ранах,
Обжорство на крови и пляску на костях,
Безропотностью толп разнузданных тиранов, –
Владык, несущих страх, рабов, метущих прах.

С десяток или два – "единственных религий",
Всё сплошь ведущих в рай – сплошь вводящих в грех!
Подвижничество, так носящее вериги,
Как сибаритство – шёлк, как сладострастье – мех.

Болтливый род людской, двухдневными делами
Кичащийся. Борец, осиленный в борьбе,
Бросающий Творцу сквозь Преисподни пламя:
– Мой равный! Мой Господь! Проклятие Тебе!

И несколько умов, любовников Безумья,
Решивших сократить докучный жизни день
И в опия морей нырнувших без раздумья, –
Вот Матери-Земли извечный бюллетень!

Бесплодна и горька наука дальних странствий.
Сегодня, как вчера, до гробовой доски –
Всё наше же лицо встречает нас в пространстве:
Оазис ужаса в песчаности тоски.

Рем всё ещё бормочет последнюю строку – он любит, чуточку вслух, повторять сделанные переводы, некоторые из которых знает наизусть не хуже меня.
Я как-то раз попросил его почитать мне излюбленные строки, но он отнекивался, пока не
"признался", что у него нет таланта ни в пении, ни в декламации. И это с его-то голосом? Да кого он здесь одурачить хочет! Просто он стесняется, ну, а, раз так, пусть его, слушает.
– Люблю я этот отрывок особенно сильно: там ведь и о нас, геях; и объяснённый тобой сюжет поединка в ночи меж Ангелом и Иаковом, распространённый на всё маггловское человечество; о таких, как наш незабвенный Гарри…  а самое сильное в конце "оазис ужаса в песчаности тоски". И как магглы не поубивали друг друга после такого Откровения-то?
– Они пытались. Два раза. Две Мировые войны за пятьдесят лет. Не без участия магов, особенно во Второй, самой кровопролитной, спровоцированной Геллертом и подхваченной, как простой вызов в магической дуэли, нашим Альбусом.
– А то, что они были геями… 
– И ими же остались, по крайней мере, Альбус, так он до такой степени меня за человека не считал, что продемонстрировал мне воспоминание юности, переполненное Гриндевальдом, как мои воспоминания с одиннадцати лет пропитаны Альвуром.

******

– А Альбус ещё в начале моей работы в Школе и на Орден, так сам выбирал себе невинных мальчиков покрасивее, опаивал их чем-то в составе чая, который выступал в роли катализатора, по моим прикидкам, угощал Всевкусными Орешками и…  растлевал. Потом они всё равно ничего не помнили. Всё в духе Альбуса – приятно, и без страха быть разоблачённым.
Я даже одного Драко в кабинет к нему не отпускал, шёл с ним.
– Так откуда о всей этой мерзости знаешь ты, Север?
– Мне не повезло, и я видел вот этими вот глазами.
– Почему же он не заавадил тебя?
– Из-за очередной сочной попки? А шпион-то у него один я был.
– И что он сделал?
– Спокойно вышел из постанывающего от "приправы" к чаю мальчишки, натянул ему шоссы, аккуратно заправил рубашку, поправил мантию и галстук. И сказал мне:
– Ты о чём-то хотел сказать мне, Северус?
И тогда я накинулся на него чуть ли не с кулаками, ведь развить в достаточной степени стихийную магию к двадцати годам я ещё практически не мог за те два года со времени её полноценного проявления. А он мне:
– Успокойся, Северус, мальчик мой, ведь ты видел, что юноша сам захотел стать Посвящаемым. Он даже плакал оттого, что не удалось сбыться его мечте, но ты ведь не о нём пришёл разговаривать, верно? Сядь, да сядь же, мне надоело твоё мельтешение перед глазами, рассказывай, за чем пришёл.
И я так порадовал его информацией о готовящемся рейде на семью Аврора, настолько бесстрашного или просто глупого, заведшего четверых детей, а жена-полукровка носила под сердцем пятого, что он выудил несколько воспоминаний в Омут Памяти и сказал мне:
"Смотри". Там-то я всё про них с Геллертом и узнал.
– Запомнил? – строго спросил он.
– Да, всё – от начала до конца.
– Теперь ты знаешь, чем страшна неправильно разделённая любовь.С тех пор я разработал невиннейшее зелье, которое может совратить и завзятого холостяка, и довольного семьянина, а не только пылкого юношу, как все эти… 
И смотри, узнаю, что разболтал – поплатишься своей попкой, а она у тебя очень недурственна, только я сделаю так, что ты будешь помнить о своём позоре, и ещё – я ведь могу быть не только ласков…  А теперь – ступай, мальчик мой.
– Я всё никак не могу тебе до конца поверить – мне кажется, ты со мной не полностью окровенен.
– Ты прав, Рем, но это – не то, о чём ты сейчас подумал так громко – он не насиловал меня. Только морально, но с каким же ожесточением… 

******

– Иди ко мне, так много грязи увидевший и таким светлым в душе оставшийся, Север, я утешу тебя… 
Через некоторое время я понял, что не хочу ничего, кроме "утешения". И снова мы сплетались в ласках и расторгали объятия потому, что так, переплетясь во взаимных объятиях, было слишком жарко – в наш дом ещё не поставили кондиционер. Намаявшись, я предложил:
– Пойдём, в ванну залезем. Включим воду попрохладнее, и как в прошлый раз, покувыркаемся в ванне вместе.
– Тебе, правда, понравилось тогда? Это же придуманное мною действо.
– Правда, очень, иначе, как бы я обошёлся без твоей руки?
– О-о, так ты уже и без Правящей руки можешь?
– Смог только тогда, единственный раз, а хочется повторить.
– Сказано-сделано, – оживился Рем, – идём.
На этот раз нам и снимать-то особо нечего – вернувшись из супермаркета, мы разделись до самого шёлкового белья.
Зато, пока прохладная ванна наполняется, у нас есть время поласкать друг друга, не изнывая от жары. Рем ласкает, покусывая, мои соски и живот, я – всё его упругое тело. Он ведь так легко возбуждается.
Но этого мало, я беру член Рема в рот, лаская головку, отчего он блаженно стонет, а потом захватываю член целиком, потом снова выпускаю изо рта, проходясь волнообразными движениями языка по всему стволу, он жадно и нетерпеливо снова пихает меня бёдрами, мол, забирай его и не играйся. Я послушно выполняю его беззвучные просьбы, и, когда он кончает, придерживаю его за ягодицы, чтобы не вырвался, как обычно это делаю я.
– Эх, Рем, тебе бы чуточку больше терпения, и ты бы узнал, что такое – Рай на Земле, но ведь ты вечно торопишься, – мысли в голове.
Я выпиваю его всего. Приятная солёность и сладость одновременно.
Я облизываюсь, поднимаюсь с колен и с наигранным неудовольствием говорю:
– Твоё нетерпение при минете делает меня вконец несчастным – ведь я не могу показать тебе всего своего мастерства в этом виде любви.
– Это не любовь, а прелюдия.
Я обвожу пальцем контуры тонких губ и заявляю:
– А ведь многие пары обходятся практически без анального секса – только взаимными минетами потому, что они – самое, что ни на есть настоящее произведение искусства любви.
– Но мы ведь не бросим обычный секс, правда, Север? – как-то Ремус слегка пугается.
– Конечно, нет, но им тоже бы стоило уделять больше внимания. А теперь – в воду. Я прыгаю вслед за ним и поднимаю пену брызг. Он смеётся, и мы начинаем плескаться.
А потом, награвшись, переходим к главному – любви.
На этот раз я двигаюсь вместе с Ремом, помогая ему нагнать волны побольше, чем прежде, и у нас, объединёнными усилиями, получается. Скоро волны начинают переплёскивать борта ванны, но мы продолжаем движения. Наконец, я останавливаюсь,телом не давая волнам захлёстывать Рему в лицо, и тут же кончаю, опять без рук. Только через несколько долгих секунд он нагоняет меня, и его излитие, несмотря на предыдущий минет, я чувствую всем анусом. А потом белёсоватая водичка устремляется из меня к поверхности воды.
– Вот это да-а, – говорим мы, практически, хором, удивляяясь способностям друг друга к чудесам, житейским, плотским. Но, всё же, таким милым чудесам.

******

– Давай вымоем друг дугу спины, – предлагаю я.
– Конечно, – смеётся Рем.
А я вот с Гарри много смеялся, а теперь – реже стал, но Рем утверждает, что улыбка меня очень красит, настоящая, искренняя, которой, почему-то, всё меньше места в моей жизни. И наши посиделки в развилках яблонь с песнями и выпивкой, на освежающих вечернем и ночном ветерках всё никак не начнутся, а ведь пора – наступил август, и через неделю сначала Рем, а ещё через неделю после него – я, отправимся в Хогвартс. И не будет этого огромного, нежилого, но всё же, своего, дома с этим роскошным окном во всю стену, не будет яблоневых развилок с посиделками тет-а-тет, да, много чего не будет, как хорошего, так и плохого, как, например, разложившегося тельца трёхмесячной Хоуп и её призрака на третьем этаже.
Я знаю, это – из-за суеты, я просто позволил каким-то гобеленам приобрести над собою власть. Вся эта суета с моральной подготовкой к "случке" с женщиной с целью воспроизвести даже не себя, а свой улучшённый вариант, да если бы я только захотел, одно Incendio и горят, и кружатся в воздухе кусочки гобеленов-подделок, магических копий. Их же всегда было можно новых понаделать…  Горе мне, горе, приносящему беду подобно предку моему Малефицию, который обрёк свой будущий род на несчастья в женитьбах и замужествах.
Кто станет очередной моей жертвой – милая Хоуп, женщина-девочка в душе, или, я даже боюсь подумать это имя ?.
…  Рем снова смеётся надо мною – с губкой в опустившейся руке, сжатой так, что мыльная пена брызжет во все стороны, с низко повешеной головой, с выпяченной нижней губой и остекленевшими глазами – таким он передразнивает меня, и хотя я понимаю, что он хочет развеселить меня утрированием моих нынешних черт и позы, действительно нелепых, согласен, я не могу даже ему, единственно близкому человеку, моему Королю, Льву, признаться в своих раздумьях.
Я сейчас, после отличного занятия любовью, хочу рвать одежды и посыпать голову пеплом и прахом, по обычаю библейских героев и друидов.

******

Сегодня я встал раньше на целый час, а потому мой мужчина ещё крепко спит. Не позавтракав, лишь приведя себя в порядок, я аппарирую в Гоустл-Холл, где только на кухне слышится какая-то возня неугомонных эльфов. Оттуда высовывается сморщенная, как печёное яблоко, голова, и вот уже предо мною коленнопреклонённый старый эльф.
Я сволочь, я – последняя сволочь в этом сволочном мире, ну хотел же вчера поговорить с эльфами, знавшими маму во время беременности, так нет, послал вместо себя на кухню Рема, да ещё и не объяснил, что нужно было сделать! Вот хлопнется где-нибудь Хоуп об пол, и нет наследника. Ладно, с Чарами гобеленов вчера разобрался, но теперь, когда от меня требуется только одно – сделать, причём на расстоянии, её жизнь здесь безопасной, ведь если случится непоправимое – и столько лишнего сразу судьба по счётам предъявит!
– Поднимись с колен, домашний эльф, нет, эльфиха.
Я принимаю твоё преклонение колен тем, что ты узнала меня, так?
– Гикли слушает своего единственного Хозяина, которого носила ещё вот таким, – показывает что-то маленькое, – на руках. Гикли помнит леди Персуальзу, к которой была приставлена, как к временной Хозяйке, когда ещё эта достопочтенная леди была в тягости Вами, Хозяин. Гикли не хочет признавать новую Хозяйку, ибо она – не супруга Ваша, но Гикли знает, что новая Хозяйка носит во чреве от семени Вашего, и потому, хоть и нехотя, но подчиняется Ей.
Втайне обожаю манеру излагать речи у старых домовиков! Она столь плавна и покойна… 
– Гикли, Хозяин желает позвать и остальных домашних эльфов, чтобы были у мамы в рабах, так назови их имена.
– Их нет, они умерли много раньше, когда Хозяин, ещё мальчик, уезжал учиться в Школу, от руки… 
– Мне неприятно слышать имя прежнего Хозяина.
– Только один Хозяин на всём белом свете понимает Гикли.
–  Тогда Хозяин приказывает Гикли быть с новой Хозяйкой. Её положение здесь, как у…  узницы и случись с ней что-нибудь, у неё будет выкидыш наследником того графского рода Снейп, которому ты всегда служила. Второй раз зачать Хозяин не сможет. Будь рядом с ней, наблюдай за каждым её шагом, а также смотри, носит ли Она кольцо вот на этой цепочке, – я достаю футляр и вытаскиваю цепочку, чтобы Гикли могла её рассмотреть получше. У Хозяйки только одно кольцо, которое влезет на эту прочную цепочку, ты не ошибёшься, даже если не разглядишь его.Через месяц я прибуду сюда со своим…  э, мужчиной, тогда ты мне расскажешь, заведя условным знаком – грохотом поварёшки, на кухню, носит ли Хозяйка кольцо, а, если синимает, то когда. У Хозяина будет подарок для Гикли. А если Хозяйка родит здорового малыша, я сделаю Гикли Матерью всех эльфов замка Гоустл. Ты будешь довольна?
Гикли снова упала мне в ноги и, тихо постанывая, разрыдалась.
– Простите старую Гикли за несдержанность, то, что обещает Хозяин – это, это… 
Гикли не отойдёт от новой Хозяйки теперь ни на шаг, ни за что, можно…  нашими методами?
– Можно и нужно, иначе она прогонит тебя, Она очень своенравна и дурно воспитана.
Я прохожу в обеденный зал, кладу на стол цепочку и разукрашенный футляр, привычно взглядываю на стул Альвура, а в душе…  тишина и покой.
Они заслужили тишину и покой в Посмертии, с Гарри… 
– Да не потревожу их светлые души лишним воспоминанием, – произношу слова из Отповеди Мерлину об умерших и убиенных.


******

– Ну, все дела поделали, – говорю я Рему, – правда, если за месяц, не дольше, от кольца снова не будет никаких "известий", придётся, откладывая всё, мне одному попасть в Гоустл, чтобы посмотреть, носит ли она кольцо вообще.
Ух, что я с ней сделаю, если узнаю, что не носит!
– От кого ты это узнаешь? Положишься на её честность? Честность, она знаешь от какого слова происходит?
– Я узнаю всё от старой эльфихи, дуэньи Хоуп, с которой я мило так побеседовал сегодня вместо завтрака. Эта Гикли, эльфиха, я ей такое пообещал в случае рождения здорового младенца… 
– А выполнишь?
– Ей-Мерлин, эльфы-то старые, они любую неправду или даже недомолвку за лигу чуят.
А я хотел бы перекусить… 
– Да будет тебе завтрак, я что-то разоспался от духоты, а разбудить-то и некому! – Рем даёт мне ощутимый шлепок, – а муженёк-то всё по девкам бегает и, кажется, скоро добегается.
Он встаёт, с ним – его достоинство, – ну что, сам раздеваться будешь или тебе помочь?
– улыбается он, и делая жест рукой, предотвращает мой вопрос:
– А завтрак – после. А то опять жарко станет, в воду лезть придётся, а мне уже скоро надоест.
– Хорошо, – легко соглашаюсь я, – но при одном условии – без особо извращёных фантазий. Не сейчас.
Так ты бы помог мне раздеться, шалун, – я вихляю бёдрами, как женщина.
– А у тебя неплохо получилось. Думаю, нашлись бы и другие ценители твоего жилистого скелета, – поддевает он меня, уже снимая жилет.
– Это о ком ты ? – деланно интересуюсь я.
– О гей-клубах, конечно, и танцевать бы не пришлось – так бы и ходил по специально для тебя сотворённому подиуму с твоей-то спиной прямою, да время от времени вот так, как передо мной, вихлял бы бёдрами. Отбоя бы не было.
– А деньги?
– Там хорошему тацору, знаешь, сколько платят.
– Надеюсь никогда этого не узнать.
– Да ты гордый, что ли? – под этот риторичекий вопрос с меня стягивают шоссы.
– Вот, что значит "беседа, проведённая в правильном ключе".
Приятель, прими поздравления, у тебя стоит.

******

Я начинаю мелко хихикать, потом громче, а потом и вовсе смеюсь во всё горло.
С меня стягивают последний оплот цивилизации, и и я, сначала раздвинув слегка ноги, чтобы Рем мог улечься на меня, затем закидываю их ему на многострадальные поначалу, когда мы только осваивали эту позу, плечи.
Он входит в меня размеренно, и только его частое, неровное дыхание говорит о том, чего ему эта выдержка стоит. Вот, вошёл. Я насаживаюсь ещё немного, и мы начинаем новый гимн Любви, нежной и страстной, смеющейся и рыдающей, болтливой и молчаливой, такой, какая Она есть меж нами двоими.
И, есть! Мы уж во второй раз за этот месяц кончаем одновременно! То, что с Альвуром было желанно, но не свершилось; то, что с Гарри, я всё чаще снова называю его Гарри вместо холодного, как при нашем знакомстве, Гарольда или Поттера, так вот, с ним такое случалось практически каждый раз, а с Ремом это так долго было моей несбыточной мечтой, и ведь вот же. За первым разом, через какое-то время, другой, а потом и представить себе жизни без вот таких вот больших и маленьких счастий не сможем.
Наконец, многоруконогое тело распадается в нас, двух потных голых мужчин, которые через мгновение вскакивают и несутся наперегонки к двери ванной, успевают оба практически в один и тот же короткий миг коснуться её ручки.
Значит, побеждает снова Любовь. Мы чинно заходим по одному, и Рем быстро говорит:
– Я в ванну. Ты знаешь, мне только гелем ополоснуться. А потом плавай себе, как уточка, если скажешь, я тебе завтрак в ванну подам.
– Нет уж, в размокших крошках от тостов я плавать не собираюсь. Иди в ванну за так, я сегодня добрый. И плавать долго не буду – есть хочется.
Я умываюсь и не успеваю добриться, как Рем уже вылезает из душа, пользуется каким-то покупным, а не моей варки, парфюмом и поясняет, держа в руках изящный, стильный флакон с распылителем (маггловское изобретеньице-то, и старое):
– Дамы из Министерства ну просто задаривают, а мне потом их подарки на себя изводи. Не то, что твои-то, Север, нежные, пряные, а воняют их парфюмы спиртом. На, понюхай.
Запах вроде ничего. Но тяжеловат для Рема. Ему что-то воздушное нужно, солнечное, даже зимой.
– Ничего. Как подарком, попользуйся некоторое время, а потом мне отдашь – на опыты. И те парфюмы, которые сразу не понравились, тоже. Разлагать их буду на спирт и отдушку и сравнивать по другим признакам – влянию на обоняние, потливость. Что-нибудь ещё придумаю, а то не печатался давно, но это уже в Школе, а здесь… 
– Что это ты руками с намыленной бритвой размахиваешь? А ну, положи на раковину.
– Ну, в общем, ты не находишь, что сегодня было бы замечательно выпозти после захода солнца на наши развилки?
– А скотч будет?
– А, всё будет. Гулять так гулять, как говаривал Долохов.

******

За завтраком чувствую небольшой укол на "заговорённой" части безымянного пальца – у Хоуп произошёл контакт с кольцом: либо она притронулась к нему, либо, если вот так несколько дней палец позудит и перестанет, одела его на шею. А все платья у неё – с декольте, то есть контакт с кожей будет обеспечен, да оно бы и без прямого контакта сработало, через ткань, и мне не так бы хотелось чесать и чесать до крови заговорённое место.
Как же хорошо, что на меня выглянула из кухни именно старая эльфиха Гикли, да ещё и узнала, как родного, будто "мальчик, уезжавший в Школу", ничуть не изменился. В следующий мой визит в замок надо попытаться выяснить, где могила Альвура, и есть ли она вообще… 
Но в принципе не вежественно выбросить труп твоего самого ненавистного врага, над победой о котором даже, предположим, мечтал с пелёнок, если этот враг столь же или более чистокровен, нежели ты сам. Точно так же было и с Гарри, которого выставили, как ферзя на линии атаки в последнем периоде с одиннадцати лет, и он некоторое время даже мечтал убить (страшно звучит для подростка!) Лорда. Убив же его практически в честном поединке, столь велики были сила и умения Светлого рыцаря Гарольда, последний устроил честное захоронение поверженному противнику на его семейном кладбище, хотя оба противника были полукровками. Места тогда лишнего не было, вот и схоронили верящего в Бессмертие, но очень жестокого в средствах достижения оного, Лорда рядом с ненавистным ему отцом – христианином, но самое страшное для Лорда в Посмертии – магглом.

******

Покалывание не прошло, значит кольцо она всё же одела. Какие-никакие, а первые её собственные золотые украшения, вот только не знает эта благородная чистокровная клеймёная сучка Хоуп, для чего они подарены ей "женихом-искусителем", второе слово из её репертуара.
То есть, я мало, что Прекрасный Принц, но теперь ещё и возведён в ранг Искусителя. Прямо, Сатана какой-то, извиняюсь перед собой за столь возвышенное сравнение.
Ну, что ж, она хотела, чтобы я стал её персональным Искусителем, только жить ей за это придётся в столь же персональном Чистилище. Вот, что означет порою для нас наша собственная глупость или павлинье желание "покрасоваться" перед другими, тем, кто тебе ни по какому либо из прав – рождения, брака, настоящей любви, в это определение я не включаю похоть, либо страсть без любви, наконец, смерти, не принадлежит.
Вот только не маловато ли будет сил у Гикли, если Хоуп, к примеру, начнёт падать с лестницы, ведущей из галереи второго этажа в обеденный зал? Ведь она крутая. Но эльфы славятся среди волшебных рас своею силой и сообразительностью…  Поймёт, что не удерживает сама, позовёт пару-тройку разъевшихся лоботрясов с кухни. Они, хоть и не уважают Гикли, как старую, выжившую из ума старуху, но на помощь Зову придут, это точно, не будь они домашние эльфы.
…  Я с утра сижу в саду, в тени дерев, меж трав. Подбираю культурное наполнение вечера и ночи, чтобы наше тет-а-тет не вылилось бы в очередную попойку, хотя и таких вот попоек вдвоём с Ремом у меня давненько не было…  Нет, за мной – сначала песни. А когда большинство соседей ляжет спать – декламация стихов. Тут нужно очень тонко угадать со стихами – будет далеко за полночь, когда я начну читать их, поэтому браться за нечто пусть невероятно красивое, но длинное, типа того же "Пьяного корабля", который Рем слышал лишь урывками, когда я две недели переводил его, не стоит – память в подвыпившем состоянии очень коротка, но избирательна. Поэтому я даже не помню, целовались ли мы с Хоуп в ту ночь? И я благодарен своей памяти за то что она ещё многое о той ночи хранит в себе, не спеша, да это, наверное, уже и невозможно, делиться всеми подробностями со своим незадачливым хозяином.

******

В сад выходит Рем, одетый в довольно экстравагантные широкие льняные (ого!) шоссы и рубашку с коротким рукавом в тон, чуть темнее их.
– Эй, муженёк, – окликаю я, – где ты такими пречудными шоссами обзавёлся, а мне не сказал? Я тоже такие хочу.
– Поздно хотеть, пора надевать и носить, – он потянулся, – неужели не видишь, голова твоя чёрная, лохматая, что штанишки-то маггловские? Ну, не сердись. Просто упарился я по такой жаре в шоссах плотных ходить, у меня аж раздражение началось. Да, там, где ты подумал. А штанишки-то я на позапрошлое Рождество, заметь, покупал на тряпочном базаре в Марчпоул, они китайские, – пренебрежительно говорит мой супруг, и я взвиваюсь:
– Китайские? Там что, больше не носят халатов и чёрных шапочек с помпонами, а женщины, скажешь, не убирают с помощью служанок свои прекрасные, гладкие, как шёлк, волосы в сложнейшие причёски, тратя на них по полдня?
– Север, ты прикидываешься, что ли, или прикалываешься, как говорит молодёжь, ну, то есть, нарочно шутишь?
Этого там уже второй век, как нет. Там теперь и власть другая, а люди, люди – всё те же.
И Рем рассказал мне пару анекдотов о современных властях Китая, называющих себя
"общинниками" и, почему-то "красными". Я ничего не понял, но грустно улыбнулся – какие-такие общинники в императорском Китае? Видимо, мои представления о Поднебесной слишком устарели.
Надо взять из библиотеки Блэков нужную книгу осенью, в золотые денёчки, которые я не люблю больше жаркого лета в Лондоне только за то, что летом ночи коротки и нежны тепловатой прохладой, а в индейское лето днём ещё слишком жарко, чтобы гулять, да и дождей мало, ночи же длинны и холодны.

******

Мы сидим развилках, подстелив сложенные вчетверо мантии. Мне, правда, придётся не только пить, петь и читать стихи, но и обеспечивать питием Рема – он сидит так высоко, что не наползаешься вниз-вверх, с его-то темпами потребления скотча. Сразу договариваемся, что допиваться до раздвоения в глазах не будем, а то я его с дерева не отлевитирую, даже стихийной магией. Насчёт последнего я немножко приврал, чтобы, опять-таки не напивался. Мы сюда пришли на природе побыть, а не свиньями, так, что назавтра стыдно станет.
На том и поладили. Выпили: по два стакана Рему, а мне пол-стакана коньяка, и то тяжело пошло, как бы голос не подсел.
– Спой. – просто говорит Рем.
– Тебе сразу и по-английски? – без какой-либо задней мысли спрашиваю я.
– Нет, старофранцузский, – он мечтательно закатывет глаза, – в общем, на мой слух так же романтичен, как и современный французский, только я в первом совсем мало понимаю, а потому – он для меня – энигма в музыке, переливающихся гласных, кстати, менее картавых. Чем в нынешнем, этот твой, – он пытается изобразить различные звучания "р" в старо- и современном француском языках, выходит у него плохо, и я помогаю ему по возможности.
– Вот тебе Ода Парижу на средневековай лад, сойдёт?
– Ты пой, пой.

Quant j`ay le terre et mer avironneé,
Et visitE en chascune partie
Jherusalem, Egipte et Galilée,
Alixandre, Damas et la Surie,
Babiloine, le Caire et Tartarie,
  Et touz les pors qui y sont,
Les espices et succres qui s`i font.
Les fins draps d`or et soye du pays,
Valent trop mieulx ce que les François ont
Riens ne se puet compare á Paris.

C`est la cit sur toutes couronnée,
Fontein et puis sene et de clergie,
Sur le fleuve de Saine située:
Vignes, bous a, terres et praerie.
De touz les biens de ceste mortel vie
  A plus qu`autre citez n`ont;
Tuit estrangier l`aiment et ameront,
Car, pour deduit et pour estre jolis,
Jamais cité tele ne trouveront:
Riens ne se puet compare a Paris.

Mais elle est bien mieulx que ville fermée,
Et de chasteaulx de grant anceserie,
De gens d`onneur et de marchans peuplée,
De touz ouvriers d`armes, d`orfaverie;
De touz les ars c`est la flour, quoi qu`on die:
  Touz ouvraiges a droit font;
Subtil engin, entendement parfont
Verrez avoir aux habitatsns toudis,
Et loyaulté aux euvres qu`ilz feront:
Rien ne se puet comparer a Paris.

– Ну как?
– Это , это и есть настоящая магия стихов, а вовсе не строчки, от которых глючит. Хотя, когда от стихов, произнесённых на родном языке, глючит, это тоже чудненько.
Похоже, Рем растерялся от необычно простой, напевной мелодии и несёт чушь. А если…  он пьян? Тоже, как и я разучился пить, так вот почему в Гоустл нас так развезло от шампанского, не от виски, а от веселящего напитка?!
Мы потихонечку обретаем состоние настоящей пары, во всех отношениях, ну, а, прежде всего, в сексуальных, как это и происходит у молодожёнов, и мы, поэтому, стали меньше пить, чем раньше, когда были "простыми друзьями". Ну да, я ведь догадывался о чувствах Рема ко мне, он несколько раз, я уверен, специально "проговаривался", не в силах просто сказать: "Люблю тебя", да и я вёл жизнь бирюка, оскорблённого и униженного и, как полагается в романах Достоевского, которых прочитал немного из-за слишком большого количества совпадений с моей реальной жизнью, так, что мне стало впервые после той попытки суицида страшно за свой рассудок, наслаждался и упивался своим оскорблением и унижением… 
– Север, не охота тебя беспокоить, но пришло время для моего иссушённого жаждой стакана и перевода, наконец, этой приятной песни по Париж, весёлый город, с которым никакая другая тамошняя деревня в то время и не сравнилась бы, я ведь верно понял рефрен?
– На удивление верно, ты просто попал в десятку. Скоро никакой перевод тебе станет не нужен.
– Ну, ладно зря расхваливать меня, лучше налей-ка.

******

– Но на ближайший час только один, прошу…  Рем, а то тебя, выражаясь твом языком так
"заглючит", это ведь от слова "галлюцинация"? Так вот, если у тебя уже появились первые знаки галлюцинации… 
– Север, Север, Севви, не будь занудой, дамам это не нравится, – протянул он "женским" голосом.
– Ладно, сейчас спущусь и налью, и себе налью, – говорю я вдруг упрямо, мол, ну, что же мы так обабились, что не можем и выпить по-мужски?!
– Вот, держишь?
– Ага.
– Не пролей.
– Угу, – шумно отпивает, – ни капли.
– Так тебе переводить или ты сам такой умный, что всё понял? – алкоголь полетел по венам, бросая в жар и какую-то агрессивность, которой раньше при питии благородного напитка не обнаруживалось.
Это что-то новенькое – агрессия от расслабляющего напитка.
Но я пресилил себя и жажду запить этот огонь хотя бы простой водой, прочистил горло и запел тихо:

Я видел много, утвеждать посмею,
Морей десяток, множество сторон –
Ерусалим, Египет, Галилею;
Дамаском и Каиром поражён,
Я видел Сирию и Вавилон,
  Все гавани и все базары,
Все пряности и сласти и отвары,
Парчу и шёлк, что блещут, как зарница,
Но пусть скромней французские товары,
Ничто, ничто с Парижем не сравнится.

Сей град всех превзошёл красой своею,
На многоводной Сене заложён,
В нём вольно мудрецу и грамотею,
Лесов, лугов, садов исполнен он.
Нет града, что б, как он, вас брал в полон
  Изяществом угара –
Всех чужестранцев опьяняет чара.
Красой и живостью пленяют лица.
Как отказаться от такого дара?
Ничто, ничто с Парижем не сравнится.

О, сколь он краше с толчеёю всею,
Чем город, что стеною окружён,
Отрадно здесь купцу и казнодею,
Златокузнец и медник восхвалён;
Здесь всех искусств расцвет осуществлён.
   У столяра и кашевара
Ума премного, рвения и жара –
Всяк ремесло своё развить стремится,
Вещам надёжность сообщает яро.
Ничто, ничто с Парижем не сравнится.

– Ну что, сходится с твоим?
– Конечно, ты – чемпион по переводам, да и пению, тоже.
Это Позднеее Средневековье?
– Да, видишь, ты уже не путаешься в маггловской истории Франции, и вопросы задаёшь грамотные.
– Ещё бы, столько лет выслушивать простенькие баллады Раннего Средневековья и сложные рондо, а как недавно ещё и выяснилось, флажолеты, тьфу, язык сломаешь, Позднего! Ведь в этом году зимой будет семь лет, как ты спел мне впервые…  Как сейчас помню: "Из всех цветов прекраснейшая Роза", ведь так это было? Ответь, не бойся, я приму любую твою реакцию.
– Я помню, – сглотнув подкативший к горлу комок.
– Знаешь, мы были "настоящими" друзьями недолго, не больше года, а потом я впервые кончил с твоим именем на губах и понял, что пропал.
– В смысле?
– В том смысле, что завести с тобой амуры у меня не было и шанса – я ведь видел, как развивался твой стремительный роман с Тонкс и чем это закочилось для вас обоих, я был уверен, что ты – натурал и подступиться к тебе, оплёванному и без моего участия, не смел со столь "грязным" предложением руки и сердца…  Но, о, боги, как я тебя желал тогда, когда ты ещё не мыл волосы и не употреблял иных парфюмов, кроие того, что всегда сопровождал тебя – запаха сушёных трав и цветов, горечи полыни, которые только относительно не так давно познал в аромате абсента.
Но напиток не понравился мне по вкусу, в отличие от тебя, так сладко пахнущего… 
Я любил тебя так сильно, так преданно, что только диву давался…  как ты не ви-дел мо-ей люб-ви? Если бы ты в тот день не затопил меня золотом, струящимся из твоих глаз при каждом взгляде на меня, и не сказал: "Пойдём", что теперь сталось бы со мной? Наверное, окончательно бы спился. Когда мы пили на спор с тобой, я всегда выпивал, когда ты уже сомлел, ещё парочку стаканов скотча сверх того, что мы выпили вместе…  Это, для отвода глаз, как бы подтверждало мою победу над тобой.

******

Но…  однажды, после такой пьянки, где Гарри был нашим рефери, помнишь?
– Да, и очень хорошо.
– Так вот, я услышал около твоей Святая Святых, я имею в виду, спальни, голоса. И в одном из них узнал твой, сначала абсолютно пьяный, а потом, столь же абсолютно, но трезвый. Поняв, что Гарри признаётся тебе в любви, я ушёл в гостевую и накрылся подушкой, чтобы не слышать итога ваших прений.
Я всегда считал и считаю, что, оказавшись свидетелем чужого разговора о любви, следует удалиться, как можно дальше потому, что этого требует вежество наших предков, да простит мне Мерлин всеблагой это выражение, ибо меня отверг род, но всё же, это мнение остаётся со мной. Клянусь, я не успел услышать ничего, кроме изменения тональности и резкости произношения твоего любимого голоса.
А теперь вопрос: как тебе удалось либо столь мастерски меня перепить, хотя это в принципе невозможно, либо так же мистическим образом протрезветь за пару минут до состояния "как стёклышко"? Только, прошу, не приплетай к теме выпивки стихийную магию, ладно?
– Это произошло незаметно для меня самого. Испугавшись, что, воспользовавшись моим плачевным состоянием, я буду взят силой из-за почти животного желания, испытываемого по отношению ко мне Гарри, по неясным до сих пор для меня причинам, среди коих довлел страх, я мгновенно протрезвел, словно всплыл из толщи воды, не дающей мне свободно двигаться, наверх, и меня подобрала спасательная шлюпка, понимаешь меня?
Так вот, я – потомственный в неизвестно каком поколении волшебник, испугался более сильного меня юнца и…  протрезвел. Вот и вся "мистическая" история, Рем. Рем! Рем! Ты заснул?! Просыпайся! А то свалишься с ветки! Ау-у! Ре-э-э-м!!!
– Я, я, я…  тут ! Здеся я! Кто это, ты, Север?!
– Да, представь себе, ты чуть не заснул на своём "насесте", а здорово было бы, если б ты оттуда приземлился без Wingarium leviosa и моих стихийных Чар!
– Куда уж здоровее: подо мною – десяток ярдов, а то и больше, и если ты действительно считаешь, что это было бы здорово, нам больше не по пути с тобой, Северус Ориус Снейп! – под конец своей воистину патетической тирады пьяный Рем почти орал в голос, оскорблённый "в лучших чувствах" ко мне, неблагодарному супругу.

******

Кажется, придётся стихией Воздуха потихонечку "сдуть" его с насиженной развилки и положить, для начала, на землю, а потом, когда самому полегчает, и отольёт кровь от глаз, отлевитировать Репа в "голубую" комнату с гобеленами.
И пусть их чаруют, всё равно мы будем преспокойно спать… 
Но пока подожду, чтобы Рем замолчал и поутих. Ведь о времени левитации я должен его заранее предупредить, иначе он испугается и ка-а-к разорётся, так, что соседи полицию вызовут… 
– Север, Север, ты ещё споёшь что-нибудь? – во внезапно наступившей тишине, длившейся не меньше десяти минут, раздаётся голос почти совсем трезвого Рема.
– Как тебе-то удалось так быстро протрезветь? – спрашиваю с истинным изумлением.
– Это всё свежий ночной ветерок – он из меня всю дурь да лишний алкоголь выдул.
– А что, там, наверху, ветерок?
– Как будто ты в подземелье…  У тебя он тоже есть, но немного слабее.
Я прислушиваюсь к себе и понимаю, что абсолютно трезв, ай, хорошо!
– Так ты чувствуешь его сейчас –  как раз порывчик.Чуешь?
– Да, видно и раньше обдувало, но я впал в какое-то оцепенение.
– Я тоже, – отвечает Рем задумчиво.
Но ведь мы не допились до скотского состояния, мы, вообще, только начали…  Не понимаю.
– Я тоже, – теперь пришла моя очередь сказать эти слова.
– Так ты споёшь?
– Трезвым?
– Ну да, а что в этом такого.
– Просто раньше я никогда не пел на трезвую голову.
– Так попробуй же! Я хо-чу пес-ню.
– Дай минутку, я подумаю, что петь…  А , вот, вот это подойдёт. Как же я давно не пел этой песни! Спою, сколько вспомню:

Les biens mondains, les honneurs et les gloires
Qu`on aime tant, desire, prise et loe
Ne sont qu`abus et choses transitoires,
Plus tost passans quele vol d`un alloe.
Fortune en tient le compte en son escroe
Et les depart a l`un plus, l`aultre mains
Et puis leur tolt et et hoste hors de mains
Et pour ce dy, et sur cela me fonde,
Atous propos que de soirs et de mains
Ce n`est que vent de la gloire du monde.

Земные блага, почести и слава,
Что всякий любит, славит, жаждет, рвёт, –
Лишь мишура, минутная забава,
Стремительней, чем ласточкин полёт.
Им в грамоте ведёт Фортуна счёт:
Одним поболе даст, другим помене,
А то отнимет всё, склонясь к измене.
Как бы не льстило нам её вниманье,
Мы знаем во времён извечной смене
Житейской славы разве что дыханье.

– Вот и всё, что я помню полностью из этого рондо, а остальное – фрагментами, поэтому петь и время от времени проговаривать "Тра-ла-ла!" не хочу.
– А почему рондо?
– Потому, что в следующих двух куплетах повторяется рефреном последняя строчка про житейскую славу. И вообще, не уверен я, что это – рондо, потому, что первая и последняя строчки не повторяются. Всё же эти две песни, что я спел сегодня, как ни странно – баллады.

******

0

16

Глава 4. Прыг-скок.

Прим. авт.: в данной главе читателю предлагается один из вариантов "игры в бисер", то есть, заданы точки отсчёта – начало и конец, а литературные зарисовки переплетены искусным образом с учётом временного фактора, но не линейно, а как фрагменты паззла, который автор предлагает читателю самостоятельно собрать. Не пугайтесь, это не сложно, но интересно, поверьте.

…  – Мне плохо, Мерлин, как же больно! Живо-о-т!
Он же сказал, что придёт, как только со мной что-то случится! И. вот она, цена Его слова… 
Почему Он не чувствует? Он же сказал, что почувствует любое ухудшение моего состояния!
– Хозяйка! Пусть Хозяйка оденет цепочку с кольцом, Гикли умоляет! Ведь Хозяин говорил, чтобы Хозяйка не снимала его не днём, ни ночью!
– Что же мне, спать, что ли в нём?! И вообще, заткни ебальник, старая блядь, не до тебя мне… 
– Гикли не уйдёт, пока Хозяйка не оденет кольцо. Возьмите, пожалуйста.
– Бо-о-ольно! Ма-ма-а-а!
Тогда старая эльфиха, видя, что у Хоуп начинаются ранние роды, а дело это происходило на четвёртом месяце беременности, совершила незаконное действие – по щелчку её длинных заскорузлых пальцев кольцо оказалось прямо на груди Хозяйки, и пусть покарают её прекрасные, высокие, длинноволосые боги-предки, если Гикли сделала это зря. Хоуп в беспамятстве от боли каталась по кровати, но кольцо по-прежнему покоилось на её груди.
…  Северус спал, отдыхая от предыдущей бессонной ночи с Ремом. Уже наступило воскресенье. Вдруг он ощутил во сне пронзающую боль в пальце, в мозгу пронеслось: "Странные нынче пытки у Лорда" и…  проснулся от боли в заговорённой части безымянного пальца.
– Хоуп! С ней что-то стряслось.
Он посмотрел на часы – она всегда спала в такое время, но ей больно, это, очевидно, выкидыш. Он снял пижаму, влез в сюртук на голое тело, забыв даже застегнуть его, и шоссы, быстро призвал зеркальце в индивидуальной упаковке, купленное специально для такого случая в маггловской аптеке, и аппарировал.сразу в комнату мамы… 

******

…  – А ну, просыпайся, дрянь, – две пощёчины, правда, несильных, – просыпайся, сучка, кому говорю.
– За что, Севви?! За что Вы бьёте меня?
– За то, что, во-первых и в главных, ты не носишь кольца, а я ведь сказал тебе, что оно – единственное средство связи между нами, а, во-вторых, за попытку аборта! Выкинуть моего ребёнка! Вот теперь я спрашиваю у тебя, Хоуп – за что? Он-то ни в чём не виноват.
– За нашу последнюю встречу, когда Вы, Вы, Севви, были со мной так грубы! А ведь, меж тем, я так ждала Вас, ждала и мечтала о чуде – что Вы сами, по собственному желанию поцелуете меня и пройдёте со мной сюда, где нас ждал изысканный обед, неплохое вино из Ваших погребов и множество свечей, парящих в воздухе… 
И вовсе не затем, чтобы Вы, Севви, переспали со мной, я знаю – мне нельзя, потому-то Вы и изолировали меня от общества, но, чтобы Вы оценили мои старания сделать нашу жизнь красивее, чем она есть в повседневности. Для того, чтобы в моей комнате раздался Ваш голос. Для того, чтобы Вы, Севви, спели для меня.
А что я получила я взамен? Официальный, сухой, светский разговор "ни о чём", строгий взгляд, профессорские, жёсткие, отточенные движения – ничего личного, что выдавало бы в Вас, Севви, Человека со страстями, желаниями, стремлениями.
Вы даже любовь к Вашему оборотню не выказали.
Мерлин, Вы были словно из хрусталя, таким непрочным и хрупким, что у меня не хватило смелости пригласить Вас к себе…  Мне кажется, Ваша тогдашняя напыщенность тотчас взорвала бы Вас, Севви, изнутри, а я хочу, чтобы Вы жили, жили, несмотря ни на какие внешние обстоятельства типа профессуры и деканата.
Неужели Вы живёте только студентами?! Тогда Вы очень изменились с лета, и мне обидно, что мой Искуситель оказался настоящим "сухарём", слышите, Севви?
– А, да, я слышу, просто вспоминал моменты нашей предыдущей встречи.
– В любом случае, она отличается от теперешней…  Нет, я не хотела аборта, я желала кровотечения, просто и безболезненно уснуть от потери крови, но это…  оказалось слишком больно, и я думала, что у меня будет выкидыш, но злость на Вас, Севви, была сильнее боли, и я отказалась по собстсвенной воле приложить к себе Ваше кольцо, дабы отомстить Вам, Севви, за Вашу холодность и упёртость своей смертью и смертью Вашего наследника… 


******

…  Хоуп лежала на окроваленной простыне, её ночная рубашка, тоже с декольте, которое выгядело ужасно нелепо на задравшемся вверх одеянии, была по подолу тоже вся в крови, густой, женской крови оттуда. На груди её, несмотря на извивания и болезненные судороги, было словно прикреплено кольцо с цепочкой.
– Эльфийская магия, – думает Снейп, – если бы Гикли не сделала этого…  Но сначала посмотрю, не слишком ли поздно.
Северус силой раздвинул сопротивляющейся женщине ноги, и она заголосила, завыла, как раненая волчица, залез ей во влагалище зеркальцем, нажимая и прощупывая низ живота, несмотря на истошные вопли Хоуп.
– Значит, есть ещё силы, если так вопит, – думает Снейп, удовлетворившись увиденным в утробе. Там, внутри, длинный , искусственного происхождения, порез на стенке влагалища, не более. Он-то и кровоточит так обильно. Северус быстро остановливает кровь "фирменным" заклинанием, и говорит:
– Гикли, можешь выходить. Ты сделала это не напрасно. Ты – молодчина, Гикли, я в тебе не ошибся.
Из стены выглянула испуганная эльфиха.
– Выходи целиком, Гикли. Хозяин хочет отблагодарить Гикли.
Та с интересом и уже без страха подошла.
– Хозяин дарит Гикли свою одежду, ты ведь понимаешь, что это значит?
Эльфиха взмахнула тонкими длинными ручками и заплакала тихонечко.
– Но прежде я хочу попросить Гикли, станущую сейчас Свободной, не покидать Хозяйку с дурным характером до родов и дарю ей честь обмыть новорожденного Снейпа, наследника.
– Гикли согласна, согласна на всё, лишь бы стать Свободной Матерью.
Снейп снял сюртук и укрыл им эльфиху, оставшись в одних шоссах.
– А теперь скажи мне, о, Свободная, как и где порезалась хозяйка?
– Я не знаю, зачем Хозяйка сделала это, но она засунула себе…  между ног самопишущее золотое перо леди Персуальзы и несколько раз повернула, Гикли хотела остановить Хозяйку, но та лишь скрипела зубами, вестимо, от боли-то такой. Ни одна эльфиха не накажет себя…  так, даже, если Хозяева будут оченно злы на неё. А Хозяйка-то исчо беременна, как можно делать такое?!
Я сказала Хозяйке всё это, но она лишь обругала меня очень плохими словами, на что Хозяйка мастерица, и пробовала выгнать Гикли из вот ентой вот ванной, но Гикли так просто не выгонишь, нет, она сопровождала стонущую и плачущую Хозяйку до кровати, и у Хозяйки пошла…  оттуда кровь, да такая густая, что Гикли подумала – это воды отошли. А потом сделала непростительное – прилепила к её груди кольцо Хозяина, дабы Хозяин почуял беду и появился.
– Ещё раз говорю тебе, о, Свободная, ты всё сделала правильно, иначе Хозяйка умерла бы от потери крови, а вместе с ней и плод. Ты спасла жизнь наследника, о, Свободная. Хочешь ли ты что-нибудь ешё в качестве подарка.?
– О, нет, великодушный сэр Северус Снейп, Гикли больше всего хотелось свободы, и великодушный сэр Северус Снейп подарил её Гикли… 

******

…  – А Вы знаете, что сейчас очень сексуальны без этих вечных Ваших слоёв одежд, в одних шоссах? Я видела Вас, Севви, таким, только в ту ночь.У Вас прекрасная фигура, тонкокостная, такая же породистая, как Ваше лицо.
– У меня слишком узкие для мужчины плечи.
– Не без этого, но такое строение делает Вас на вид беззащитным и уязвимым – любой благородной женщине это понравилось бы, и она захотела бы взять Вас "под крылышко". Я прощу Вас за пощёчины только, если Вы…  ну, к примеру, наиболее невинное, споёте.
– Вы, надеюсь, шутите, Хоуп, милая?
– Нет, я совершенно серьёзна. Спойте, пожалуйста.
– Чтобы я был ещё сексуальнее?
– Может быть.
– Вот за что не люблю женщин – за их уходы от ответов на, казалось бы, просто заданные вопросы.
-только за это или ещё за то, что у них нет пениса?
– Вы невозможны, Хоуп. Нельзя нам с Вами вести беседу в таком непристойном ключе.
– Отчего же? Я говорила с мужчинами и о женских гениталиях и…  кстати, узнала для себя много нового. Но я ведь прошу Вас рассказать только, почему Вам не нравятся женщины… 
– Ответ на этот вопрос прост, и Вы, милая Хоуп, слышали его, но не придали значения. Так вот, чтобы понять, отчего мне нравятся мужчины, стоит только раз переночевать в любой гостевой спальне Гоустл– Холла.
-то есть, один из этих двух голосов – Ваш?
– Да, юношеский. Этот разговор Вам вместо песни. Храните свято тайну этого замка, когда покинете его… 

******

…  – Ты можешь теперь говорить "я", "мне", "меня", то есть от первого лица.
– Гикли слышала, будучи ещё ребёнком, песни о Свободных эльфах и знает, что они говорили так, как рассказывает великодушный сэр Северус Снейп, но Гикли не может сразу привыкнуть к такому Высокому слогу.
– Понимаю. – вздыхает Северус, – А скажи-ка мне, о, Свободная, носила ли Хозяйка кольцо и когда? Это очень важно для меня.
– Хозяйка носила кольцо около месяца после того, как великодушный сэр Северус Снейп привёз цепочку. Она любовалась золотом, целовала его и говаривала:"Так Он всё-таки любит меня" и ожидала Вас. Вы появились в один из дней, когда Хозяка было особливо возбуждена ожиданием, а потом, после отбытия великодушного сэра Северуса Снейпа перестала его одевать, словно бы хотела что-то доказать.
Гикли ежедневно и перед сном говорила Хозяйке, что носить кольцо оченно нужно, но Хозяйка лишь раз за разом прогоняла…  м– м– меня и обзывалась дурно, очень нехорошо. Но Гикли приходила по ночам и пела особые колыбельные, которых не слышат уши, но слышит голова, о том, что нужно носить кольцо. И Хозяйка на следующий день надевала его, но, ближе к обеду уже снимала снова, печалуясь и долго держа его в руках или положив пред собой на постель. Хозяйка всё больше лежит, не прихорашивается вовсе, ест много сладкого и плачет.
– Буди-ка ты Хозяйку, о, Свободная, мне надо поговорить с ней наедине. Строго наедине, поняла?
– Конечно, конечно, великодушный сэр Северус Снейп, Гикли только разбудит Хозяйку и уйдёт из комнаты совсем. Только у…  м-м-еня есть одна просьба: уж Вы не особливо ругайте-то Хозяйку, чай, по Вам убивалася.
Хозяйка леди Хоуп, Хозяйка… 
– Да знаю я, блядь, что я Хоуп, чё надо, пизда заморская? Уж и поспать не дают в собственном доме, – последние слова она произнесла неразборчиво, скрываясь от Северуса в сон, столь ценный после часов непереносимой боли.
– О, Свободная, ты можешь удалиться, я сам разбужу Хоуп… 

******

…  – Север, давай выпьем ще, – прозносит-таки Рем, и я легко соглашаюсь – надо немного затуманить мозги, не помешало бы для весёлости, а то мы сидим на деревьях, как два нетопыря, и грустим, хотя на самом деле-то всё замечательно – не хватает только градусности в теле и, особенно, голове.
Выпили – я создал себе рюмку для планомерного, но медленного потребления коньяка, а Рем выпил из своего стакана, в кои-то веки, огневиски, довольно крякнув.
Некоторое время посидели молча, "усваивая" выпитое. Я окончательно понял, что рюмка, а не стакан – мой размер. Ну а Ремусу всё подавай стаканами, и здоров же он пить – и огневиски, и скотч, и даже, один раз пробовали, ликёр, не помню какой, я его сам сотворил, как и Гарри банановый ликёр в своё, вернее, в его, время.
– Ты стихи-то читать собираешься или как?
– Студенты в таких случаях говорят: "или где?"
– Правда? А, это они так прикалываются.
– Не хватало только двум профессорам начать "прикалываться" то есть, говорить на школьном сленге. Да буду, буду я читать, если тебе этого хочется. Но учти, поэм я читать не стану, а если и выберу что-то длинное, то и подсокращу, оставив только соль, центр, пойдёт на таких условиях?
– Хорошо, только ты до одной строфы-то не сокращай.
– Да ладно тебе "прикалываться". Итак:

В сиянье царственном, что в заросли густой
Вонзает в сердце тьмы своих лучей иголки,
О девы, чьи тела свекают наготой,
Вы – мира светлого прекрасные обломки.

Когда идёте вы вдоль буксов золотых,
Согласно, весело, переплетясь телами,
Ваш хоровод похож на ряд шпалер живых,
Чьи ветки гибкие отягчены плодами… 

Вы, с вашей нежностью и тишью без конца, –
Прекрасный сад, куда не досягают грозы;
Рассадник летних роз – горячие сердца,
И рдяные уста – бесчисленные розы.

Поймите же себя, величьте власть чудес!
Коль вы хотите знать, где пребывает ясность,
Уверуйте, что блеск и золото небес
Под вашим светлым лбом хранит тепло и страстность.

Весь мир сиянием и пламенем покрыт;
Как искры диадем, играющих камнями,
Всё излучает свет, сверкает и горит,
И кажется, что мир наполнен только Вами.
… 

******

…  – Что же, Вы, Севви, уже покидаете свой замок и меня, в том числе? Что-то Вы слишком торопитесь – впереди воскресенье, Вы сможете отоспаться завтра, то есть, уже сегодня… 
– Чего Вы хотите добиться этим разговором, милая Хоуп? Лучше распорядитесь наполнить негорячую ванну, чтобы Вас переодели и сменили Вам постельное бельё.
– Что, Севви, не нравится запах женских кровей?!
– Ну что Вы, Хоуп, я в этой жизни обонял и детскую кровь. Меня, прежде всего, волнует Ваше нежное тело в заскорузлой рубашке и на таких же, скребущих кожу, простынях.
– Ах, какой же Вы гуманист… 
– Ничто человеческое мне не чуждо. Это маггловский афоризм.
– А, если я лягу в ванну, Вы посидите со мной в той комнате?
– Ну, уж если Дама не отпускает, придётся посидеть, – прозносит смиренно Снейп.
– Да. я Вас не отпукаю потому, что ревную Вас, Севви, к Рему. А Вы ведь тотчас после возвращения побежите ему докладыватьсы, несмотря, – Хоуп вытянула шею и взглянула в окно, – на уже ранний час. Или я не права, и вы не настолько близки?
– Мы близки, даже слишком – короткая единственная ночь, что была вчера, не включала ни песен, ни стихов, ни хорошей выпивки, а только одну постель.
– И Вы жалеете об этом.
– Нисколько. Я мог бы провести бесчисленное количество таких ночей с моим супругом, и не пожалел бы…  Мы собираемся переезжать друг к другу, чтобы жить, как нормальная семья, а не встречаться по три раза в день за преподавательским столом и одну ночь в неделю – с пятницы на субботу, но пока не решили окончательно, кто к кому переезжает. Я склоняю Рема к переезду ко мне потому, что моё жилое пространство фактическри не лимитировано, и я – его доминанта, но он не хочет эгого переезда чувствами, хотя разумом понимает, что я прав.
-то есть, иными словами, мужу унизительнно переезжать к жене. Вы ведь "жена", Севви?
– В нашей паре нет такого деления. Любой из нас может выполнть обязанности мужа.
– Ах, скажите, какое равноправие! Прямо-таки очаровательное единодушие! И эта пара, такая образцовая, не может решиться, чтобы жить вместе. Вы боитесь школьных кривотолков?
– Гикли! Наполни мне тёплую, негорячую, смотри, ванну, ой, что это? Севви, это Ваш сюртук?
– Да, я подарил этой замечательной эльфихе свободу. Теперь надо по законам вежества обращаться к ней так, без упоминания имени: "О, Свободная, наполни эту ванну негорячей водой!"
– Да что это за представление?.

******

…  К концу ноября, перед Хеллоуинским балом, Рем переехал к Северу в его бесконечное трёх– , а местами, и четырёхмерное пространство бывшей Выручай– комнаты, и пара мужчин зажила настоящей, как летом, общей супружеской жизнью.
Однажды Рем напомнил Северу, что тому хорошо бы аппарировать в Гоустл, ведь он обещал Хоуп, и она, наверняка, его ждёт.
– Знаешь, судя по отсутствию покалывания в пальце, могу практически гарантировать, что она опять не носит кольца, несмотря на внушения, типа гипноза во сне, поющимися Свободной.
– Вот и аппарируй, посмотри на неё, приободри, внуши ей сам, наконец.
– Она настолько упряма, что не поддаётся даже эльфийскому внушению, а это о чём-то, да говорит.
Они лежали, обнявшись в тишине наступившей ночи, и легко ласкали друг друга.
– А…  ты, Рем, не смог бы побывать там со мной? – спрашивает внезапно Северус.
– Чтобы опять просидеть на кухне, смеша эльфов скабрезными анекдотами?
– Нет, просто, пока поговорю о пустяках с Хоуп, утешу её, по твоему выражению, ты мог бы побеседовать со Свободной… 
Я же не могу разорваться. А хотелось бы поговорить с каждой в отдельности. Я просто не хочу противопоставлять Хоуп и Свободную, а то Хоуп её со света сживёт, она же так дурно воспитана, что, если бы не Цисса в промежутки просветлений, Хоуп до сих пор разговаривала бы на школьном сленге.
– После ночи празднования Хеллоуина будет неучебный день. Так, если я с завтрашнего дня приналягу на дела, может, я и смогу выбраться тобой в Гоустл.
– Помоги мне. Очень прошу, Рем.
– Хорошо, я аппарирую тобой… 

******

…  -такие законы установили наши предки, милая Хоуп, и теперь нельзя их не выполнять, каждый раз обращаясь к Свободной, нужно превозносить её над остальными домовиками… 
– Но я не хочу превозносить какую-то там выжившую из ума старую…  эльфиху.
– К сожалению, ничем не могу помочь Вам, милая Хоуп, я не намерен променять Свободную на десяток здешних болванов, мне жаль. Свободная выхаживала ещё мою беременную мать, и она хорошо знает, как хрупко здоровье женщины в положении.
Они перешли к ванне, где уже вовсю плескалась вода.
– Что ж, раздевайтесь, а я пока отвернусь.
– Разве Вы меня обнажённой не видели?! – сорвался на крик голос Хоуп, – Не отворачивайтесь же, прошу.
– О-о, милая Хоуп действительно думает, что выглядит хорошо для стриптиза? – искренне удивился Северус, – Ну, давайте, я потерплю.
– Всего лишь потерпите…  – выдохнула Хоуп с сожалением.
– А Вы думали, смотреть на окровавленную до пояса женщину доставит мне удовольствие? Не такой уж я извращенец, хоть и не таких вещей насмотрелся у Лорда.
– Я поняла, Вы любили меня только здоровой и красивой, тогда, а теперь, больная, я Вам противна.
– Во-первых, Вы не противны мне, Хоуп, даже в засохшей крови, а, во-вторых, я не любил Вас тогда и не люблю сейчас, и мы говорили с Вами об этом ещё, когда выгнали Рема на кухню. Тогда, летом, мы сошлись с Вами во мнении, что это была лишь мимолётная страсть, помните?
– Но разве страсть – это ничто?
– Страсть, не подкреплённая любовью, действительно ничто. Я ведь и люблю Рема, и пылаю страстью к нему – вот это настоящая, страстная любовь.
– А я думала, ваши отношения стали спокойнее.
– Напротив, мы с Ремом любим друг друга всё ярче и сильнее, но, давайте не будем об этом.
– Но почему? Мне интересно узнать о жизни гомосексуальной пары, как можно больше. Меня это заводит.
– На что, милая Хоуп? Вам нельзя перевозбуждаться , как и испытывать сильные раздражающие эмоции – это может плохо сказаться на Вашем самочувствии, – мягко, не повышая тона, разъясняет Снейп очевидные вещи женщине, уже лежащей в ванне.
Он наблюдает поздний ноябрьский рассвет в окно ванной и говорит:
– Ну, чтож, мне пора, а то моё непоявление к завтраку заставит беспокоиться, по крайней мере Рема и Элизу Синистру. У нас с ней платоническая "любовь" среди телескопных монтировок. Да и Вы вылезайте, оденьтесь в чистое, лягте в чистую постель и поспите, пока не проголодаетесь.
Царапину я Вам залечил. Прощайте, до следующей встречи.
– Когда?
– Уже в этом месяце, и больше так не делайте, Мерлином всеблагим заклинаю… 
Северус аппарировал в Хосмид. Только теперь он осознал, что на улице – ноябрь с пронзительным ветром и накрапывющим дождём, а сам он – в одних шоссах, и каковы будут разговоры профессоров, один из которых обязательно увидит его в таком виде, ну уж Рему-то он всё объяснит, а как быть с остальными? Они с Ремом обязательно придумают… 

******

…  Настало первое декабря – крайний срок аппарации в Гоустл– Холл, а то там Хоуп уже заждалась столь желанного и обещавшегося быть гостя. Но мужины не могли и подумать об аппарации после бессонной ночи, начавшейся ещё на праздничном ужине, плавно перешедшем в Хеллоуинский бал, и закончившейся тренировкой по спортивному сексу – воплощению ещё одной из прошлых фантазий Рема, для которой нужна была некоторая сноровка – Север лежал на животе, а Рем, сидя на кровати, клал его колени опять-таки себе на плечи, придвигался ближе к Северу, приподнимался на колени, выгибая дугой тело того, и входил в него с довольным рычанием, выпуская отностельно безопасного сейчас зверя. Север, несмотря на выгнутое дугой тело и некоторую растянутость в области мышц живота, чувствовал истинное наслаждение под натиском зверя, который так ему нравился, что они опять кончили одновременно, а ведь Рем только успел коснуться его мошонки…     
Потом они долго лежали, обняшись и слушая перестук сердец…  И так и незаметно заснули, не размыкая объятий… 
Наутро чистые, выбритые, словно помолодевшие из-за приятного занятия любовью и крепкого сна, они впервые вдвоём вошли в Большой зал и уселись на своих местах за столом, чувствуя зверский голод.
Они вовсе не обращали внимания на шок, парализовавший практически всех студентов – и девушек с неразделённой любовью к Снейпу, втайне или даже открыто ненавидящих заместителя Директрисы, и юношей, предпочитающих тайком любить друг друга – за то, что вот эти двое, спокойно сидящие за преподавательским столом, имеют право жить вместе и любить, не скрывая своих чувств.
Наконец, появился завтрак. Супруги, не сговариваясь, начали с очень горячей ещё и от того более вкусной традиционной яичницы с беконом, обжаренной с обеих сторон. Потом пошли бесконечные тосты – с маслом, сыром, плавящимся на горячем поджаренном куске хлеба, различными джемами и даже деликатесом – жидкой халвой, которая была представлена тремя сортами.
Внезапно Снейп поморщился, как от зубной боли,и, не сказав коллегам ни слова, выскочил в соседнюю с Большим залом небольшую комнату, где начал яростно чесать заветное место на пальце.
– Она вызывает. Мерлин! Боги! Ну почему ей так не терпится?! Но теперь-то я оденусь полностью, чтобы не демонстрировать потом Школе стриптиз.
Северус уже двинулся прочь из комнаты в аппартаменты, как к нему подскочил запыхавшийся, красный, как рак, Ремус.
– Ты удрал, не думая о последствиях, а все тут же напали на меня – отчего и почему…  И я должен был выкручи… 
– Рем, мне нужно одеться и дойти до зоны аппарации как можно быстрее. Идём, по пути в аппартаменты расскажешь.
– Да что тут рассказывать – наговорил всякой ерунды про халву и больной зуб…  Я с тобой, ладно?
Северус вместо ответа крепко обнял Ремуса и поцеловал… 

******

…  И они придумали – Север ходил собирать особые целебные грибы в Запретный Лес, а для этого надо, чтобы на маге было как можно меньше одежды. Вот Север и оставил тёплую мантию при входе в Лес, но, когда вернулся, не нашёл её, а долго-то искать холодно, он и так весь продрог, вот и вернулся с обнажённым торсом и без грибов, которые Лес забрал обратно, а мантию – так и вовсе украл.
По Школе и, особенно, среди преподавательниц, ходили слухи о полуобнажённом Снейпе. Рассказывали, что у него безволосая красивая грудь, как у колдунов из "Ведьмополитена" и других женских журналов; что Люпину просто повезло с таким лакомым кусочком, как Снейп;
что, достанься он кому-нибудь из нас – женщин, а он, наверняка, бисексуал, не был бы таким худющим. Да много чего наплели женские языки… 
До студенток тоже дошли слухи о том, какой профессор Снейп "душка". И уж, кто больше всех мечтал отворожить профессора Снейпа от профессора Люпина и приворожить к себе, были, как всегда шести– и семикурсницы – девушки "опытные", как в отворотах– приворотах, так и в выведении прыщей у своих кавалеров. Студентки упорно, несмотря на прочитанное
объявление в колонке "Светской хроники" "Пророка" ещё летом о Венчании двух профессоров, проходившем под рубрикой "Пикантные новости", варили различные привороты и даже, однажды, одной девице удалось-таки добавить немного варева в кувшин с тыквенным соком, и профессор пил из кувшина, как и другие профессора, но… 
В "Пикантных новостях" упоминались как стоящие позади, тоже профессора Хога, но, как ни странно, женщины, так и гости. И если о Малфое и его амурных похождениях рассказывалось в девичьих спальнях на ночь, то о мисс Хоуп Уорси разузнали только, что у неё был скандальный брак всё с тем же Малфоем, в результате расторжения которого она снова оказалась у родителей, бедняжка, но вот почему она оказалась среди двоих (всего лишь!) гостей, оставалось загадкой… 

******

…  Они аппарировали, взявшись за руки, прямо в комнату матери Севера, где, по его мнению, должна была находиться Хоуп. Её там не оказалось. Тогда они кубарем спустились по крутой лестнице на второй этаж – на галерею, опоясывающую сверху обеденный зал по периметру. Наконец Рем сообразил и воскликнул:
– О, Свободная, явись перед господином Северусом Снейпом!
Тотчас из ниоткуда материализовалась Свободная:
– Великодушный сэр Северус Снейп, простите Гикли, что не явилась сразу – Хозяйке оченно худо. Она выпила вина, и теперь у ней живот болит. Идёмте, я проведу Вас к ней.
Хоуп оказалась в одной из гостевых спален на третьем этаже, слегка прибранной усилиями Свободной. Она была без сознания, и только изредка судороги пробегали по её телу с уже заметным животом, выросшим практически за месяц. Увидев его, Снейп почувствовал гордость и…  какую-то тягу обнять эту женщину, защитить её от всех напастей., но вслух только сухо произёс:
– Рем, надо найти бутылку или стакан, из которых она пила, поможешь? Тогда иди в одну из спален, обжитую, со множеством безделушек на каминной полке – это комната моей мамы, а теперь – и Хоуп.
– Странный выбор, – пробормотал Люпин и вышел.
– Хоуп, очнись, – громко сказал Северус, гладя её лицо, повторяя пальцами его черты, такие прекрасные и расслабленные сейчас, в промежуток между судорогами.
И она очнулась, полежала немого, наслаждаясь неведомой, но очень чувственной, лаской, а затем обеими руками схватила ладонь Северуса, поднесла к губам и начала страстно целовать.
Вдруг её снова пронзила судорога, более сильная, чем предыдущие.
– Мне надо вызвать рвоту, – прошептала Хоуп.
– Скажите, милая Хоуп, что Вы выпили?
– Вино из подвалов, всего один глоток, было очень мерзко, меня замутило, и я пропала в какой-то темноте.
– Это был обморок. Скажите, Вы пили белое или красное вино?
– Белое, простите, я помню, Вы, Севви, говорили, чтобы я не пила белых вин потому, что они безнадёжно испорчены временем, но Вы не прибыли в ноябре, как обещали, и я приняла этот яд… 
– Не волнуйтесь, в этот раз у меня с собой "походная" аптечка, которую я составил специально для экстренных визитов к Вам.
Вот, выпейте противоядие.
Она выпила и через несколько минут уже спала – так действовало противоядие на испорченное белое вино, а вообще-то диапазон действия этого, да и других антидотов в аптечке Северуса, был чрезвычайно широк. Он специально отбирал многофункциональные лекарственные зелья, особенно из области отравлений, потери крови и гинекологии, с которой пришлось разбираться отдельно.
– Это не яд, это просто потускневшее вино, но Вы беременны, Хоуп, и, виднмо, сейчас в таком состоянии, что Вам вообще нельзя ничего, содержащего даже остатки спирта…  К счастью, Вам не досталось более– менее приличного вина из погребов. Это Мерлин или сам маггловский Бог спас Вас, так благодарите же их обоих, Хоуп.
– Я буду…  бладогарить, ой, я что-то не так сказала, простите, Севви, у меня был глубочайший сон.
– Я и так говорил всё это, скорее себе, просто мысли вслух, простите, милая Хоуп, что разбудил Вас.
– Слышать Ваш голос, Севви, поверьте, это – огромное счастье для тех, кто Вас любит… 

******

…  Они выпивают ещё: Север – рюмку коньяка двумя большими обжигающими глотками, Рем – скотч – ровно один стакан, налитый доверху, четырьмя, таким же обжигающими глотками. Скотч дешёвый, но это единственный сорт в "Башке Борова", а аппарировать по такой погоде любит только Север, но он в это время разбирает одежду Рема и вешает её в общий безразмерный гардероб, чем Рем терпеть не может заниматься, а потому просто покупает дерьмовенький скотч и возвращается, продрогший.
Теперь, когда в комнате уже протоплено и пахнет сухим деревом, несмотря на неразобранные пока сундук и пару коробок, в аппартаментах, если не уходить в дальние, пустые комнаты, тепло и уютно. А что ещё нужно для чувства дома? Может быть, только привычка – привычка ходить домой не на второй, а на пятый этаж, привычка после работы ежедневно и еженощно делить жилое пространство с другим человеком, другим, со своими привычками и уже изученными за лето странностями, но любимым.
Летняя практика совместной жизни очень помогла им теперь, когда они, наконец, съехались в бывшую Выручай– комнату, чтобы окончательно, перед глазами всей Школы показать, что, да, мы – одна семья, и примите нас такими, какие мы есть на самом деле потому, что очень трудно быть супругами перед Мерлином и людьми, но при этом встречаться раз в неделю, да и то – на вечер и ночь. А где же место поэзии? Доброй неторопливой выпивке? Любви не потому, что сегодня ночь с пятницы на субботу, а когда захочется? Простому обмену фразами?
Не было всего этого. И ради одного приходилось жертвовать всем остальным… 
Теперь они сидят "на чемоданах" и пьют за будущую совместную жизнь, за тинктуру, которая так удачно поддерживает их союз, за Венчание, позволившее им пережить незабываемый летний медовый месяц, который, на самом деле, всё не кончается потому, что, реализовав прежние свои фантазии, Рем принимается фантазировать дальше, а с Дамой Фантазией он – на "ты".
Уже наступило воскресенье, они оба устали накануне складывать вещи Рема и левитировать их на новое место, каждый раз проходя по три этажа, причём Север колдовал с помощью волшебной палочки во избежание кривотолков.
Оба залезают на нерасстеленную кровать и, держа друг друга за руки, не замечают, как засыпают… 

******

…  Хоуп медленно вышла в обеденный зал, где сидели Рем и Север. Рем рассказывал, что он узнал от Свободной, к которой так легко постороннему не подойти, и только рассказав старухе об их с "великодушным сэром Северусом Снейпом" отношениях, был допущен к тайне обитания Хозяйки. Вошедшая была ещё больше похожа на привидение некой беременной женщины, чем, когда лежала в полутьме спальни.
– Хоуп, Вам надо было вернуться к себе, лечь и поспать хоть немного, мы с Севером подождали бы, пока Вы проснётесь.
– Да, милая Хоуп, я, как Ваш персональный колдомедик, подтверждаю слова Рема.
– Вы и вправду подождёте меня? А если я засну на всю ночь?
-тогда здесь останется Север, ведь правда, ты бы остался?
– Почему бы и нет, Рем. У меня завтра как раз занятия только со второй пары, и если бы милая Хоуп была столь любезна приказать подать мне ужин и завтрак, я бы остался.
Я провожу Вас, Хоуп.
– О, будьте так любезны.
– И это небесное создание кроет матом домашних эльфов, – подумал Снейп, – и– зу– ми– тель– но!
Хоуп всем телом прижалась к Снейпу, стараясь "выжать" как можно больше удовольствия для себя от этой "прогулки" по замку. Северусу тоже хотелось обнять женщину, и на второй лестнице, словно помогая ей, устав бороться с желанием, сделал это. Хоуп в тот же миг повернулась к Снейпу и, стоя выше его, стала жадно целовать в губы. Тот мгновенно вспомнил описание поцелуя, которого жаждала женщина, и, поразился ещё тогда его сходству с мужским, а потому ответил ей, разжав доселе плотно сжатые губы.
Её язычок ворвался внутрь мгновенно, захватил пространство и подчинил его себе. Этот неожиданный натиск был столь силён, что у Северуса перехватило дыхание, и он выдохнул с неизвестно откуда взявшимся приглушённым стоном. За этот буквально вырванный стон Снейп решил взять реванш, вторгнувшись в рот женщины. Она впустила его без боя, словно только этого и ждала. Её дыхание участилось, глаза закрылись, она вся принадлежала Северусу, как когда-то…  Он вспомнил свой стыд во время зачатия, перешедший в страсть, похожую на ту, что охватила его сейчас, вспомнил о Ремусе и…  разорвал поцелуй.
– И это всё? – спросила в одночасье пришедшая в себя Хоуп, – Всё, на что Вы, Севви, способны в отношении меня? Или Вам мешает уже мой живот, который только начал расти?
Да я вообще удивляюсь, как такой холодный человек, как Вы, смогли зачать дитя! Да, в Вас пробуждается страсть, но тотчас же гаснет, или это Вы, Вы сами, Севви, гасите её разумом, который силён в Вас более, чем у всех мужчин, что были со мной?!
Отвечайте же! Я требую ответа!
– Во-первых, успокойтесь, милая Хоуп, и вспомните, с чего всё началось сегодня, когда я вытаскивал Вас из обморока, и здесь, на лестнице, когда я обнял Вас, не сумев сдержать порыв. А, во-вторых, Вы угадали, когда говорили о роли разума – я действительно давлю разумом чувства, которые кажутся мне неправильными, например, те, что возникают у меня поблизости.от Вас.
– У Вас, Севви, в голове всё вывернуто наизнанку – с отрочества Вы считали нормальными отношения с мужчинами, а вот чувства к женщине для Вас – неправильные. Подумайте над этим на досуге.
– Но я ведь люблю Рема, не так ли?.

******

…  Северус вымотался, укладывая Хоуп спать. Она почти уже засыпала, как вдруг снова просыпалась и требовала Снейпа то спеть ей рондо или балладу, можно без перевода, то прочитать стихи, ведь Северус как-то незаметно для себя, рассказал Хоуп о работе над переводами.
Причём, после требований, изложеннных совершенно ясным голосом, она проваливалась в забытье надолго, но всё вновь повторялось с заданностью мелодий музыкальной шкатулки.
Рем внизу ждал Севера за остывающим обедом, давно уже поданном эльфами, и разговаривал со Свободной.
Та, выяснив в общих чертах, как мужчины любят друг друга, в ответ на удовлетворённое любопытство рассказывала о поведении Хозяйки всё больше и точнее, и Рем лишь удивлялся памятливости старой эльфихи.
Наконец, появился Север, с посеревшим лицом:
– Она не хотела спать, – только и сказал он и рухнул на стул.
– Зачем же великодушный сэр Северус Снейп маялси сам, а не позвал Гикли? Я, то есть Гикли, уложила бы Хозяйку спать минут за пять, тока бы колыбельную Хозяйке спеть, и на ужо спит спокойно.
– О, Свободная, я не сообразил позвать тебя. Вы уже переговорили с Ремом?
– Да, ужо всё росказала. Кушайте, господа хорошие, – произнесла эльфиха и отправилась на кухню ненадолго, а потом на свой боевой пост – к Хозяйке.
Северус взмахом руки подогрел неаппетитно выглядящую пищу и спросил:
– Ну, и что тебе рассказала Свободная? Носила ли Хоуп кольцо?
– А ты как думаешь? Разумеется, носила в те дни, когда ждала тебя, как примерная студенточка, готовящаяся к проверочной. А в остальное время – нет, но были случаи, когда она плохо себя чувствовала, тогда она подходила к подзеркальному столику, где хранится у Хоуп твоё средство связи, и долго держала в руках и прижимала к груди твоё кольцо.
– Странно, а я не чувствовал покалывания в пальце.
– Видимо, она скорее пугала себя тем, что ей плохо, и она одна, а на самом деле всё было не так уж печально.
– Ну, может быть, – произнёс в глубокой раздумчивости Северус.
– А в остальное время она ест шоколад и подсоленную красную рыбу и всё грустит да плачет. По тебе ли, по родителям, по веселью замка Уорси – это неизвестно потому, что Хоуп никогда в слезах не проговаривается ни о чём.
Вот и конец истории, а, да, ещё переживает из-за живота – ведь скоро платья , захваченные тобою, станут ей малы, а она обызательно хочет новые, для беременных, но с декольте. Так что придётся нам побегать по Диагон Аллее и, в итоге, уверен, заказать пошив платьев у Малкин.
– Да ты в своём уме, Рем? Мы же всё для себя к Венчанию покупали у неё! А тут вдруг – платья для беременных. Остаётся один вариант – мой портной Гюстав… 

******

…  Рем решил остаться и поужинать в Гоустле – еда здесь выглядела откровенно дико, но была очень вкусной – лучше, чем в Хогвартсе.
– Если Хоуп не выйдет к ужину, я аппарирую домой, вернее, в рабочий кабинет – у меня ещё полно дел на завтра, так, что, скорее всего, просижу за работой всю ночь, а завтра весь день просижу на Тонизирующем зелье.
– Лучше весь день клевать носом, чем пить его. У меня же от него инфаркт был, помнишь, ну, когда Гарри вернулся?
– Ещё бы не помнить – уж мы с ним страху натерпелись. Но ведь ты, если мне память не изменяет, просидел на этом зелье несколько дней, а я собираюсь – всего один.
– Делай, как знаешь, но я тебя предупредил.
– О чём спорим, джентльмены? Не могу ли я чем-то помочь? – раздаётся бодрый голос Хоуп, спускающейся с галереи вниз.
Северус тотчас вскакивает и стремится предложить руку даме. Она с радостью принимает помощь и с каким-то злым удовольствием смотрит на Ремуса. Превосходство светится в её взгляде:
"Ты никогда не будешь беременным; за тобой никогда не будут так ухаживать; ты – не женщина, чтобы пред тобою преклонялись".
Ремус смотрит на пару, медленно, слишком медленно спукающуюся вниз, и читает всё это во взоре женщины.
– За что она меня так ненавидит? За Севера? Но это глупо – он сам сделал выбор между женщинами и мужчинами.
Он посылает женщине ответный взгляд:
– Тебе не отнять его у меня. Он любит меня, а не тебя, а преклоняется пред тобою лишь потому, что ты – хрупкий, как оказалось, слишком хрупкий сосуд для его наследника.
Женщина читает взгляд Ремуса и, так как возразить ей нечем, отводит глаза и с неприкрытой страстью глядит на Северуса, он ловит её пылающий взор, но не отвечает на него, глядя прямо, на Ремуса.
Наконец, войне взглядов положен конец потому, что Северус с Хоуп, всё ещё висящей на нём, что смотрится уже неприлично, подходят к столу, и Снейп усаживает свою даму на стул.
Подходят крупные эльфы в ливреях, ужасные и смехотворные одновременно, и ужин начинается… 

******

…  – Ну, что? Готово? – спрашиваю я Гюстава.
– Да, все – под растущий живот и с декольте. По-моему, получилось даже не смешно, а вполне симпатично. Вот, посмотрите хоть одно, профессор Снейп.
– Мне некогда, так что укладывай всё в сак. Она и посмотрит. Там, у себя.
– Всё готово, профессор Снейп.
– Ну, тогда моли Мерлина, чтобы твои платья пришлись бы ей по вкусу, – говорю я и аппарирую с неохотой.
Пожалуй, с большей неохотой я отзывался только на Зов Метки.
– Севви! Севви! – кричит она, в цепочке с кольцом на располневшей груди.
И, вообще она сильно располнела за последние пол-месяца, а ведь для отёков ещё слишком рано…  Платье на ней едва не расползается по швам, и я понимаю, что без эльфийской магии и тут не обошлось.
Как бы новые платья ей не подошли, а– а, скажу, что не понравились, пускай Гюстав поработает ещё.
– Я привёз Вам новые платья, Хоуп, – говорю я как можно более серым голосом.
– Севви, Севви, миленький, спасибо тебе! – она бросается мне на шею, целуя лицо.
– Перестаньте, Хоуп, лучше посмотрите платья – подойдут ли они Вам, впору ли они? Наденьте хоть одно и покрасуйтесь передо мной, – уговариваю я эту безумную, но она уже вцепилась в мой рот и не даёт дышать свободно, так, что рано пли поздно придётся разжать губы – лучше уж раньше…  И я тону в потоке внезапно вспыхнувшей от её поцелуя, страсти, страсти без любви, но обжигающей, как перец чили, который кто-то неведомый силой заставил меня разжевать и проглотить.
Я приподнимаю её бережно и усаживаю на стол – теперь удобнее целоваться, и мы предаёмся этому занятию до головокружения… 
Потом просыпается разум и говорит привычные слова: "Стой! Запретная зона!". Я не смею ослушаться и отступаю на шаг, прерывая тактильный контакт, как, когда-то, в прошлой жизни, с Гарри, на что он очень злился. И Хоуп злится, до слёз, барабанит кулачками по столешнице.
– Опять этот проклятый разум, господствующий над чувствами, не дающий им выхода! – кричит она в исступлении.
– Мисс Уорси, я даю выход своим чувствам в незапрещённых отношенииях с Ремом, – говорю я как можно спокойнее.
– Подойдите на шаг ближе, не бойтесь, я не буду больше приставать к Вам, поверьте, Севви.
Снимите меня со стола, на который Вы так невежливо посадили меня, что теперь приходится снова просить Вас.
Вот так, благодарю, – и она ударила меня по губам, снова, как когда-то.
И хорошо же ей удаётся бить мужчин! Наверное, практика сказывается. По крайней мере, мои тонкие и нежные губы не выдерживают её удара и кровоточат. Мне остаётся лишь, в прямом смысле, зализывать ранки и ссадины.
Я уже не спрашиваю: "За что?" потому, что знаю ответ:
За главенство разума над чувствами к ней, хотя , какие же это чувства – просто животная, несовершенная, не дозволенная мне мне, как супругу мужчииы, страсть к женщине. И пусть она трижды права, что с сексуальной ориентацией у меня всё повёрнуто с ног на голову, но я не изменю сложившихся установок – любить мужчину – ради этой скользкой гадины, так и мечтающей сломать нам с Ремом жизни, разлучить нас, но тинктура живёт и прекрасно себя чувствует в нас обоих до тех пор, пока я не оказываюсь рядом с Хоуп.
Может, это моя тинктура испорчена?.

******

…  – Я настоял, чтобы в нашем доме в Уэст– Энде, где ремонт был давно закончен, стояла небольшая ёлочка, и когда Рубеус принёс нам её в Хогвартсе, аппарировал с ней в дом и бросился наряжать.
– А ты пока быстренько, туда-обратно, аппарируй к Хоуп, – предлагаю я.
– Я лучше по саду пройдусь и полетаю, а то уже давно я что-то не гулял.
– Как знаешь, а то ей сейчас, перед Рождеством, особенно одиноко.
– Я же сказал ей, что, кроме экстренных случаев, ноги моей там больше не будет.
– А когда роды?
– По плану – в апреле, в конце.
– Послушай, Север, но ведь ей элементарно не в чем ходить.
– Я уже в середине месяца дал координаты замка Гюставу.
– И что он?
– Шьёт по снятым меркам платья для баременной "на вырост", с учётом роста живота. Он мне даже показывал эскизы зачем-то, так там под грудью – целое море мелких складочек, так, что, дай Мерлин, надолго хватит потому, что он же деньги берёт не только за пошив, но и за конфиденциальность, мать его к Мордреду за пятку, – смачно ругается Север.
Он делает это редко, даже слишком, но уж если ругается, то вот так, витиевато и жёстко, видимо, портной содрал с Севера немало сотен галлеонов за "молчание", вот Север и злится, что приходится потакать желаниям этой шлю…  Надо быть осторожнее и думать тише.
– Да ладно, шлюха – она шлюха и есть, и всё ты правильно думаешь, только не глуши меня так своими мыслями, ладно?
Ну и как, спрашивается, жить в одном доме с легиллементом? А ведь живу и радуюсь, и вообще, что-то я сейчас такой счастливый…  Надо будет напроситься с Севером в центр Лондона, погулять, потолкаться в толпе горожан, ищущих смысла в красивых коробках с рожденственскими подарками, посидеть где-нибудь в тихом Челси за чашечкой кофе под смену караула гвардейцев, а то Север совсем перестал пить его и, соответственно, угощать меня этим терпким ароматным напитком…  Вот, может, Север, глядя на меня, пьющего "чужой" кофе,
вспомнит, наконец, о нашей извечной, ещё со времён Больших Полнолуний, традиции и возродит её? Вот было бы здорово… 
Я выглядываю в окно  – как раз напротив застыл в трёх ярдах над стылой грязью, Север, раскинув руки в каком-то очень, до невозможности знакомом, но откуда, не могу понять, жесте. Вот он медленно полетел дальше по саду…  Везёт же, умеет левитировать не за счёт палочки, что весьма утомительно, а…  управляя стихиями. Я продержался бы в воздухе меньше минуты, а Север кружит и кружит по саду. Надо бы с ним доехать в подземке до Эппинг-фореста – вот там бы и я погулял, и Север полетал всласть.
Но сначала – в центр, можно даже добраться до Сити, посмотреть на последних банковских служащих, передвигающихся пешком, а большинство – в машинах, торопящихся успеть на своё, пусть и более короткое, чем у остальных британцев, Рождество.
Все хотят счастья, потому и будут делать друг другу, может, и ненужные и не от души, но официальные подарки типа "Семейству Смит от тёти Джейн" и всё в таком духе. У меня есть подарок для Севера – небольшие настольные часы с секундной стрелкой, которые пригодятся ему в лаборатории вместо песочных. Не сразу, конечно, но постепенно, Север оценит преимущество моего подарка перед старинной практикой переворачивния песочных часов.
А вот что подарит мне Север? Обязательно ведь что-то подарит и засунет в носок.
Как у него получилось в прошлом году засунуть коробку из-под зимних ботинок, немаленькую такую, в самый большой, но, всё-таки, носок, оставалось для меня загадкой, каковой тогда же казалась мне жизнь с Севером. Я ощущал себя своего рода соломинкой, за которую ухватился утопающий в горе утраты Север. И вот теперь…  а все ли карты нашей совместной жизни раскрыты?
– Пожалуй, нет, не все, – думаю я, глядя в окно на "танцующего" в воздухе Севера… 

******

…  – Как Вы считаете, Рем, какого рода отношения более нормальны для полноценного мужчины – с женщинами или с себе подобными? – невинным голосом спрашивает, осмелевшая после выигранной, по её мнению, войны взгядов, Хоуп.
– Я считаю, полноценный мужчина в праве попробовать оба вида отношений, "примерить" их на себя, а потом сделать выбор.
– А, простите за личный вопрос, у Вас, Рем, был выбор?
– Нет, не было, но я – не образец для подражания, я – всего лишь ликантроп, а не полноценный мужчина. Вот у Севера, как полноценного мужчины, выбор был, и не раз, но, как видите, он склонился к своему полу.
– Как Вы, Рем, думаете, почему?
– А почему меня никто не спрашивает, когда речь идёт о столь серьёзном деле, как выбор спутника жизни?
– Потому, что Ваши действия, Севви, рациональны и предсказуемы, а вот мнение Вашего спутника жизни для меня суть тайна, которую хочется узнать. Вы ведь знаете, Севви, насколько любопытны женщины… 
– Значит, мои действия предсказуемы? А то, что Вы, милая Хоуп, сделали из меня Прекрасного Принца – Искусителя и до сих пор добиваетесь моей любви, но безрезультатно… 
– А то, что было сегодня, тоже "безрезультатно"?
– Погодите, вы что, сегодня спали вместе?
– Нет, Рем, она больше никогда не дождётся этого, но мы целовались, вернее, Хоуп целовала меня, а я не сопротивлялся, а потом я быстро пригасил ответные чувства разумом…  .
-то есть, у тебя-таки возникли сексуальные желания к этой шлюхе?! Север, что я слышу? Ты целуешься с женщиной… 
– Но с Нимфадорой я ещё как целовался, этот поцелуй можно считать вообще детским!
– Детским?! Хотела бы узнать, начиная с какого возраста дети так целуются!
– Послушайте, Хоуп, это Вы специально сцепили нас с Ремом, как бульдогов на собачьих боях, так побудьте теперь в сторонке, а не то мы, объединёнными усилиями, Вас же и загрызём, – высказывается, дрожащий от нетерпения доказать свою правоту перед Ремусом, Северус.
– Рем, неужели ты забыл, как нам хорошо вместе? Ты ведь никогда не ревновал меня к Тонкс!
– Если помнишь, мы стали друзьями только после её гибели, – с неприкрытыми горечью и обидой произноит Ремус.
Как же! В его, можно сказать, незримом, но присутствии, супруг целуется с женщиной, что само по себе дико для Рема, хоть и с будущей матерью наследника Снейпов, но зачем? Обслужил один раз по необходимости и всё. Зачем продолжать эти болезненные для всех троих отношения, сводя их к романтическим?

******

0

17

******

Я сносила все платья, полученные перед Рождеством, и теперь они стали безнадёжно малы, несмотря на все ухищрения старухи–эльфихи. Я взяла с подзеркального столика цепочку с кольцом и приложила его к груди, мысленно вызывая Его, сконцентрировавшись на мыслях о Нём – это сделать просто, я ведь и так всё время только о Нём и думаю.
Вскоре Он появился, явно в перерыве между занятиями, всполошной и нервный:
– Зачем Вы позвали меня, милая Хоуп?
Я решила помучать его и сказала светским ласковым тоном, сохраняющим намёк на интимность:
– Мы так давно не виделись с Вами, о, Севви.
– Хотите вновь ударить меня? Я – к Вашим услугам, только поскорее.
О, вот Его больное место – время, так будем же тянуть лазиля за хвост. Ему придётся попрыгать вокруг меня, чтобы угадать причину вызова, а в том, что она есть, Он не сомневается.
– Нет, я вовсе не желаю стать источником Вашей боли, Севви, поверьте.
– Верить женщине? Это абсурдно по определению.
– Да кто Вас научил так думать о нас, женщинах? У Вас, что, была плохая мать?
– Не касайтесь святыни  –  какой бы она ни была, она до конца дней моих останется моей мамой! Но Вы, кажется, чего-то хотели, милая Хоуп?
– Вы зовёте меня "милая", хотя в душе относитесь ко мне, как к Вашей собственности, вещи, принадлежащей Вам, Севви, по праву победителя. Вы смеете утверждать, что мои родители счастливы судьбою дочери, но чем Вы можете это подтведить? Вы не привозили их послания к Вам, значит, я должна смотреть Вам в рот и верить каждому Вашему слову?
– Скажите, зачем Вы позвали меня, Хоуп, и я забуду Вашу обвинительную речь. А-а, я понял, Вам нужны новые платья, не так ли ?
Я чуть не плачу оттого, что Он раскусил меня так быстро, и киваю.
– Так зачем же были все эти разговоры, если дело можно решить проще?
Я не успеваю даже приготовиться, как Он сгребает меня в охапку и начинает зацеловывать не только моё лицо, но и шею, и груди… 
Я ошарашена таким натиском, и всё, что могу – целовать его волосы, пахнущие травами, неведомыми, дикими, первозданными, как Он сам – необузданнный, непредсказуемый, непокорный. Его можно избить, но в следующий раз, через несколько месяцев, он придёт с поцелуями, столь страстными и трепетными, что может даровать лишь девственник, ну, или в его случае, почти что девственник, такой трогательно неопытный… 

******

…  – Рем, прости, слышишь? Такого больше не повторится… 
– Просто ты – би, – выплёвывает, как оскорбление, Ремус.
– Что ж, если даже и так, то вторая сторона моей предполагаемой, заметь, бисексуальности, вовсе не развита, – уже спокойно говорит Снейп, – а эта женщина и святого совратит, поверь, ведь теперь она делает вид, что хрупка и беспомощна…  По кому или чему Вы плачете, мисс Уорси?
– Это – моя тайна, и я ничего Вам не скажу об этом, а то Вы слишком загордитесь.
– Вот видишь, Север, она открыто признаётся в том, что убивается по тебе.
– Но я не говорила этого!
– Тогда назовите имя, – потребовал Северус спокойным, но с нотками отчаяния, голосом.
– Нет.
– Тогда до родов наследника ноги моей здесь больше не будет! – не сдерживаясь, кричит Снейп, – А если Вы, Хоуп, устроите такое же представление, как с самопишущим пером, то пеняйте на себя. Я, конечно, подлатаю Вас, но не останусь более необходимого для целительства времени рядом с Вами, раз Вы настолько чудовищно не умеете себя вести!
Хоуп заплакала:
– Да, я убиваюсь, прежде всего, по Вам, Севви, и лишь потом – по вечному веселью, царящему в замке моих родителей…  .
– Но Вам осталось пять месяцев, даже немного меньше, и Вы свободны.
– А что, мои рара и maman – не тревожатся обо мне?
– Я написал им обо всём на пяти листах пергамента, но они не ответили сразу, а лишь некоторое время спустя, что они счастливы такой судьбе дочери, и не желают ей ничего лучшего, чем разродиться здоровым, крепким наследником семьи Снейп, далее шли в ход комплименты моим семье и роду, в целом.
– Так между вами не было ничего более стоящего, чем поцелуй на лестнице? – наконец, дошло до Ремуса.
– А что, этого мало для супруга после Венчания?!
– Так, Север, где твоя мантия? Нам пора аппарировать, прекрасная Хоуп, а то мы с Севером и так засиделись у Вас сегодня.
– Вы, Вы прощаете Севви, Рем?
– Ну, конечно, ведь он у меня – такой шалун. Например, с профессором астрономии Элизой Синистрой у них вообще роман, так что же мне, задушить его за то, что он бабник?
– Ну, Ваше дело. Севви – Ваш супруг, и только от Вас, Рем, зависит, насколько можно ему потакать, но поцелуй был, правда, Севви его тотчас же прекратил.
– Ну, и какие ещё нужны доказатетельства его верности мне? А то раздули из мухи слона…  Он же молодой, симпатичный, увлекающийся мужчина, мой Север, так что ж мне с ним делать?
Я выбираю – прощать и жить дальше, как ни в чём не бывало.Север, ты готов?
– Да, – появляется Северус в мантии и слизеринском шарфе. Он обнимает сидящего уже в мантии Ремуса, и они аппарируют… 

******

…  – Рем, о, Рем, я больше никогда не останусь с этой сумасшедшей Хоуп с глазу на глаз!
Рем продолжал развешивать носки на каминной полке – это были маленькие носочки, вероятно, с запонками, галстучными булавками, письменными принадлежностями и, наверняка, с чем-то ещё, о чём нельзя сразу догадаться, не будь Рем самим собой.
– А, подожди, знаю, – всё так же, не оборачивась, произносит он, – раз я чую запах крови, значит, тебя опять побили, Север, и скорее всего, ударили прямо в твой похотливый рот, я прав? – он резко разворачивается ко мне, носочек падает из его рук, – да, к сожалению, я прав.
Что ж она тебя…  так изукрасила к Рождеству, что ты напоминаешь сытого вампира, незарегистрированного, конечно?
– А что, я так ужасно выгляжу? Вроде бы студенты от меня не шарахались… 
– Более, чем ужасно, а дети, наверное, подумали, что это зверь профессор Люпин так врезал невинному агнцу профессору Снейпу, дабы утолить свои животные инстинкты, – улыбается Рем, – ладно, пошли в ванную и сразу в зеркало лучше не смотри, а, впрочем, когда ещё такое увидишь.
Я смотрюсь в зеркало – ничего особенного, от Лорда я возвращался иногда – вот это было настоящее зрелище…  А тут, подумаешь – губы в крови, кровь на подбородке и мелкие потёки на воротничке.
– И всё-таки она умеет драться, – почему-то с гордостью думаю я.
Я смываю кровь, так и есть – две глубокие почти параллельные царапины и сеточка мелких, сбегающихся к этим двум. Рем уже принёс оранжевую мазь, мне остаётся только наложить её толстым слоем на ранки, что я и делаю.
– Шпашибо, Рэм, – с дикцией пока будет плохо – толстый слой мази мешает говорить нормально.
– Ах, ты моя змейка слизеринская, шипящая, – подтрунивает он, – через сколько часов ты сможешь выйти в Большой зал? Всех преподавателей и даже часть студентов ждут сегодня, чтобы наряжать пять ёлочек, симпатичных таких, но наша всё равно лучше.
– К вэчэру шмогу.
– Ты говори, говори побольше, ты так "шмешно" говоришь… 
– Мнэ нелза. Нужен покой.
– А, ладно, тогда можешь пойти в спальню и прилечь.
– Я, мне…  Обэзбол… 
– Понял, сейчас принесу. Тебе один или два?
– Два.
Непослушными губами, я зажимаю горлышко флакончика, чтобы не пролить содержимое… 
Ухожу в спальню, ложусь на покрывало, купленное Ремом, напоминающее то, что в Лондонском доме – а ля шкура волка и…  засыпаю.
…  Слышу рассерженнные голоса: Хоуп лидирует, за ней – Рем, я молчу. Прислушиваюсь – дело, кажется, обстоит в том, что Рем застал меня в постели Хоуп, она, конечно же, не беременна и не расплылась ещё. Сидит, как ни в чём не бывало в парадном платье и на повышенных тонах объясняет Рему, чтобы он…  прекратил охоту за мной потому, что я и телом, и душой принадлежу теперь ей, милой Хоуп, и собираюсь узаконить наши отношения, сделав её графиней Снейп, приняв в семью, чтобы её прекрасное лицо украшало родовой гобелен, и сделать новорожденного, которому отец, то есть, я, никак не придумает имени, законным наследником рода, подчистив, конечно, не самостоятельно, а через нотариуса, некоторые даты, чтобы дитя оказалось рождённым в законном браке – скорее всего, изменить дату будущего Венчания на более раннюю.
Рем же доказывает, что я уже обвенчан с ним (как, с мужчиной?) и мы прожили вместе больше года в счастье и довольстве и даже размахивает, подальше от Хоуп, магической копией свидетельства о Венчании. Я, почему-то, хорошо вижу документ, в котором действительно записаны наши с ним имена, а также имена стоящих позади.
Значит, прав Рем, а я ему просто-напросто изменил с другой женщиной, но…  ведь Рем – мужчина, как же я мог быть ему полноценным супругом, ведь я до одури люблю женщин?
Ничего не понимаю. Поэтому молчит мой двойник во сне, да и я ухожу из этой реальности… 

******

…  Я, наконец-то, получила своё – и платья, что пока чуть велики мне, но я понимаю, что это ненадолго, и поцелуи, жаркие, как летнее солнце, бля, и Его разбитые в кровь губы. А поделом, Мордред побери, не надо было первым прерывать поцелуй, которого я так жаждала, глубокий, доходящий прямо туда, где, как мне показалось, даже пошевелилось дитя, от страсти неуёмной, терзающей меня каждый час пребывания в этом Мерлином забытом грёбаном замке с вечно пиздящими на кухне домовиками. Как их, мать твою, не гоняй, всё равно в итоге затусуются туда и ищи их в скопище таких же ёбаных пучеглазок. Нет, не могу думать о них, как леди, вот и не буду думать. Вообще.
Буду жить только эмоциями. Кручусь возле магического зеркала, а оно вдруг как брякнет:
– Ну и разожралась ты, милая.
Я ему:
– Да беременная я, а неразожралась. И, вообще, ты с прежней хозяйкой на таком же сленге общалось?!
– Нет, я с ней по-хранцюзськи говаривало.
– Это вот таким-то голосом пропитым?
Зеркало обиделось и замолчало. И правильно, а чё оно возникает, когда не спрашивают, оно ж – вещь, а вещи должны хозяевов слушаться, а не лезть с глупостями. Подумешь, я на шоколадной диете может! А что мне делать, если сладкого и солёного хочется? Правильно, положить на кусок шоколада молочного, сладкого, с изюмом, кусок сёмги подкопчёной слабосолёной и…  ам! Вкуснотища необыкновенная. Это мой собственный рецепт. Я слышала про дур, которые солёные огурцы в варенье окунают. Так это ж некрасиво, во-первых а, во-вторых, ой, я уже, как Севви начинаю разговаривать, это прогресс, так вот во-вторых, это не аристократично потому, что дешёвка всё – и огурцы, и варенье. Они бы ещё в домашнее варенье окунали – вот позорище на весь женский род!
А надену-ка я вот это, малахитовое, что-то оно мне цветом напоминает, словно на колдографии видела, да разве бывают маги с таким цветом глаз… 

******

…  – Север! Очнись, мать твою к Мордреду! Очнись, Мерлином всемогущим заклинаю!
– Да здесь я, что ты раскричался.
– Очнулся! – мужчина крепко обнимает меня и целует взасос, а мне это, ох, как нравится… 
Нет никаких других реальностей, есть только эта – с любимым Ремом, грузом грехов смертных за спиной, да с беременной наследником рода графов Снейп женщиной по имени Хоуп Уорси, не женой, не подругой, а просто самкой, вынашивающей дитя.
– Я не мог дозваться и добудиться тебя целых полчаса! Ты лежал, словно впал в магическую кому, я уж подумал – не прокляла ли она тебя невербальным… 
– Я просто спал, – отвечаю слабым голосом.
– Ну, и что тебе снилось? – с неподдельным интересом спрашивает Рем.
Мне стыдно за содержание сна, но я решаю, наконец, открыться самому близкому и любимому человеку в проблеме, преследующей меня последние несколько месяцев, поэтому не спеша рассказываю приснившееся уже здоровыми губами.
– Эх, ну и занесло тебя, Север, в такие дали, что, мне кажется, разобраться с твоей проблемой сможет только…  как бишь его… 
– Целитель душ. Но этот вариант не подходит, прежде всего, для нас с тобой. Объясняю: целитель, увидев в моей душе ростки гетеросексуальности, тут же накинется на них и начнёт взращивать, подавляяя основную для меня, гомосексуальную, сущность. И в итоге искусственной подпитки извне результат может стать печальным – я просто разлюблю тебя. А теперь, внимание, вопрос: нам это надо? Ответ: нет, ни на какую духовную целостность я не променяю любовь к тебе.Так уж лучше мне просто держаться подальше от соблазнительных молодых особ, что, при моём "несветском" образе жизни легко достижимо. Я же не бросаюсь целоваться с той же Элизой, хоть и знаю, что в глубине души она была бы не против.
– А твои студентки? Их разделяют с Хоуп считанные годы. Не начнёшь ли ты отвечать на их заигрывания?
– О, нет, в этом можешь быть уверен, Рем. Студенты для меня – существа бесполые, так сказать, объекты обучения и педагогической деятельности, не более.
– Но ведь ты, помнится, танцевал на Выпускном с мисс Уорси. Это повергло профессорский состав в настоящий шок.
– Да, я вспомнил, но это был "белый" танец, это мисс Уорси пригласила меня, буквально умоляя, а в глазах уже застыли слезинки от моего будущего отказа, и мне…  просто стало жаль девчушку, чья незавидная доля – лорд Малфой – демонстративно не танцевал с невестой и подпирал стену Большого зала. Вот и вся романтика. А, да, ещё она тщилась признатся мне в любви, о которой я знал с самого прихода в Школу, как и о многих других студенческих "любовях", проявившихся либо после первого занятия в классе, либо несколько позже.
– То есть, ты не был влюблён в Хоуп тогда.
– Нет. Но она – Хоуп, и она надеялась… 

******

…  Мы аппарировали в Лондон в пятницу вечером, на сутки. Стоял конец февраля, но тонкой полоски снега, наметенного как-то раз в декабре, уже не было, а воздух пьянил ароматом талой воды и пришедшей ранней весны.
Север, наконец-то, перестал ломаться и читает проникновенным голосом, предупредив, что это – очень красивое, но "холодное" стихотворение, и сейчас я чувствую холод даже телом, хоть и согреваюсь скотчем:

Это где-то на севере, где, я не знаю,
Это где-то на полюсе, в мире стальном,
Там, где стужа когтями скребётся по краю
Селитренных скал, изукрашенных льдом.

Это – холод великий, едва отражённый
В серебряном зеркале мёртвых озёр;
Это – иней, что точит, морочит бессонный,
Низкорослый, безлиственный бор.

Это – полночь, огромный скелет обнажённый
Над серебряным зеркалом мёртвых озёр,
Это – полночь, что точит, морочит, хохочет,
Но раздвинуть руками гигантскими хочет
Холодный и звёздный простор.

В дали полуночной, безвольной
Это – смолкнувший звон колокольный,
Это – убранный снегом и льдами собор.
Это – хор похоронный, с которым без слов я рыдаю,
Литургия великого Холода в мире стальном.
Это – где-то, – не в старом ли северном крае?–
                   не знаю!

Это – где-то, – не в старом ли северном сердце?–
                    в моём!

– Ну, Север, это – лучший из твоих переводов на сегодня, из коротких стихотворений, конечно. Меня аж арктическим холодом до костей пробрало… 
Плесни-ка мне ещё стаканчик, спасибо, вот только в конце я не понял слов "собор" и
"литургия".
Голос с нижнего насеста ясно объясняет непонятное.
– Ты не очень напивайся-то, Рем, – добавляет голос, – а то ведь у нас вся ночь впереди. И ты обещал мне показать нечто невероятное в постели.
– Э-э, извини, Север, кажется, показывать новую позу придётся завтра ночью, в Школе, потому, как я немного пьян и боюсь причинить тебе боль своей неуклюжестью. Прости, Север, своего пьяного волчка.
– Да, что я, без новой позы не проживу? Баловство всё это. Вот уж кто тут виноватый по-настоящему, так это я. Прошу, выслушай меня.
Я даже протрезвел немного от такого вступления.
– Я весь внимание.
– Сегодня, в перерыве между парами, что пришлось очень кстати, меня вызвала Хоуп. Она, поняв, что я ограничен во времени, стала надо мной издеваться, долго и мучительно, но я терпел, спрашивая лишь, зачем она вызвала меня, как вдруг мне в голову, глядя на её платье, пришла мысль.
Я сказал ей: "Вы вызвали меня потому, чтоВам, милая Хоуп, очевидно, нужны новые платья", и вырвался из её ловушки сам, она даже заплакала по этому поводу, а после я сгрёб её в охапку и стал целовать.
– Что ты целовал ей, кроме, естественно, лица?
– Шею, грудь, а в общем всё, что не было прикрыто материей, скажем так.
– Ну, хоть ноги ей не целоваал, и на том спасибо. Да, попал ты, Север, но я не думаю, что есть серьёзный повод для печали: как только Хоуп родит и вскоре вернётся в замок Уорси, она, похорошевшая после родов, я слышал, так всегда бывает с молодками, быстро начнёт навёрстывать упущенное время изоляции и вынужденного воздержания, занявшись своим любимым делом – мужчинами.
И Хоуп забудет тебя – если не сразу, тогда отправит тебе приглашение на очередной бал, но, так как ты не ответишь, они забудет вовсе о твоём существовании. Вот и всё.
– А я уже не уверен, смогу ли я не ответить на зов Хоуп.
– Что ж, мне остаётся только предложить себя в качестве замены этой…  нехорошей женщины.
Я знаю, что Север раньше со спокойной совестью называл её шлюхой, но на этот решаю состорожничать потому, как ведь мне неизвестно до конца отношение Севера к этой…  женщине, назовём её так.
Продолжаю вслух:
– Вот только быть для тебя постельной игрушкой вместо Хоуп мне как-то не хочется.
Это унизительно для меня.
– Ты отказываешь мне в любви?
– Извини, пока да… 

******

…  Хорошо летать зимой на морозце, а весной, на Пасхальных каникулах, в собственном саду – ещё краше! Каникулы, слава Мерлину, и прости, маггловский Бог, в очередной раз не совпали с самим праздником Пасхи. И от этого несовпадения становится на душе, отчего-то, легче, словно отменили трудную и для студентов, и для дальнейшей проверки профессорами, контрольную работу. Рем привалился к "своей" яблоне и попивал, смакуя, дорогой скотч, не торопясь напиться, а, напротив, растягивая удовольствие. Север "танцевал" перед Ремом в воздухе, держа рюмку ароматного конька…  Полная идиллия, но…  вдруг у Северуса закололо палец.
– Рем! Кажется, роды, – еле слышно прошептал позеленевший Снейп.
– Колет?
– Ещё как! Одеваемся быстро, я беру инструменты… 
– Ты,что, сам собираешься…  принимать роды сына?!
– А кто же, кроме меня? Иначе надо звать кодомедика – специалиста по женским проблемам, еле выговорил, а потом стирать ему память, а это дело подсудное, сам знаешь. Так что, остаюсь только я.
Пошли одеваться и аппарируем сразу в её комнату.
– А не рановато ли тебе становиться отцом? Я так считал, что только в конце месяца… 
– Ты не забывай одеваться-то, Рем, что ты такой несобранный? – довольно сердито прозносит Снейп, – как будто тебе роды принимать.
– Упаси меня Мерлин! Я даже не знаю, как…  там всё у них устроено.
Просто я очень переживаю за тебя…  и за Хоуп тоже. Ты ведь не вывернешь её наизнанку, чтобы получить на руки наследника? – позволяет себе пошутить Ремус.
– Если надо будет – выверну, – жёстко отвечает Снейп, не замечая шуточности вопроса.
– Ну, что ты, право, успокойся, ведь я всего лишь пошутил, – робко говорит окончательно одевшийся, держащий мантию на руке, Ремус.
– Зато я совершенно серьёзен, – всё так же отвечает Северус.
– Север, не смей так говорить, она же живая, – внезапно резко меняет тон Ремус.
– Брось. Я уже всё давно и прочно для себя решил, и за те две минуты, что остались до аппарации, ты меня не переубедишь, Рем, – так же кардинально поменяв тон, говорит Северус мягким, пропитанным негой голосом. Такой голос хорош в постели, но перед принятием родов сына он абсурден и указывает лишь на неадекватность говорящего.
Но время не повернуть вспять – Северус укладывает в сак небольшой чемоданчик, видимо, с инструментами, о которых Ремусу даже страшно подумать, и бежит в подвал за Кроветвором, откуда выносит в карманах мантии, по-видимому, весь запас зелья.
– Вот видишь, я – не садист. Я забочусь о будущей матери, а, кроме Кроветворного зелья и нюхательной соли ей пока ничего не понадобится… 

******

…  Мы снова сидим в развилках, поблизости набухшие почки – природа готовится стать матерью
цветов и трав. Пасхальные каникулы – прекрасное время, чтобы уединиться в большом городе, имея в запасе огромный, почти только что отремонтированный дом со всеми благами маггловской цивилизации, включая те-ле-ви-зор и ещё одно устройтсво с английским, но совершенно непроизносимым названием, дающее доступ в и-нет, мировую, вернее сказать, глобальную сеть, дающую ответы на все вопросы, главное – их правильно задать, но Север разбирается и в этом лучше меня – он читал специальную литературу, и сейчас я у него – единственный, но очень любимый, не бесполый, студент.
В доме Линки ещё топит камины потому, что на улице сыровато, и зачастую наши с Севером уроки заканчиваются в полуголом виде на ковре у каминной решётки в борьбе за доминирование. Он слишком тонкий, мой Север, и я мог бы каждый раз брать массой и выигрывать, но это – неинтересно, поэтому чаще я даю ему фору, а он умело ей пользуется. Север говорит, что эти околокаминные баталии возбуждают его ещё со времён жизни с Гарри, но я не ревную, ведь Гарри больше нет, а есть я, здоровый, сорокатрёхлетний человек-волк, любящий Севера больше самого себя, как мне кажется. Просто не было героического случая спасти Северу жизнь, как это сделал Гарри, вовремя и правильно сварив Кроветворное зелье для него. Ну, эту ерунду я бы и без рецепта сварил.
…  Итак, мы сидим, подложив старые и новые мантии, лишь бы было побольше слоёв под задом, в развилках: я – в высокой, аки птица, Север – значительно ниже, ярдах в полутора от земли.Мы пьём потихоньку излюбленные напитки, сегодня Север, наверное, решил напиться и выпил уже второй стакан огневиски, объявив хвастливо:
– А помнишь, как я тебя вчера завалил?
Я равнодушным голосом отвечаю:
– А вспомни, чем это кончилось? Я всё равно был сверху.
– А в таком акцепте разговор вести будешь, я тебе вообще читать не стану. Ну и что, что ты был сверху? Это оригинальная поза, да ещё возле камина… 
– Всё, умолкаю и беру слова обратно. Если тебе понравилось, так ради Мерлина ж, я просто подумал, что ты обиделся на меня за вчерашнее.
– Почему ты так подумал?
– Ты с утра и за завтраком со мной не разговаривал вообще.
– Если бы ты знал, чем я занимался, тебе было бы смешно.
– Ну, рассмеши меня. попробуй.
– Я подсчитывал, когда стану счастливым папашей, представляешь?
– Не-а, – отвечаю я беззаботно… 

******

…  Мы аппарировали в Гоустл-Холл.
Моё прежнее видение о суровом, но добром целителе, спрашивающем, чью жизнь спасать – матери или ребёнка, кануло в воды реки Забвения, и у меня впервые появилась настоящая надежда на то, что моё Предвидение окажется целиком ложным, и жизням обоих ничто не будет угрожать… 
Но что это? А, так и есть– жуткие, разрывающие голову и сердце женские вопли, в которых преобладает мучительный природный зов: "Ма-а-а-м-а-а-а!" Я читал где-то у моего любимого Диккенса – так кричат роженицы, когда уже совсем пора.
Север побледнел, услышав крики, сделал боевую стойку, буквально пригвоздил меня к месту тяжёлым взглядом, что-то неразборчиво прошипел, и ринулся в дверь её комнаты.
– О, Свободная, ты управилась без меня…  Я дарую тебе честь обмыть младенца, насллл-е-едннни-и-к-а-а!
– Великодушный сэр Северус Снейп пускай приглядит за Хозяйкой. Ужо не нравится мне, как она притихла!
– Боги, Мерлин, она, она… 
Он выскакивает в коридор, ко мне, вешается на плечи:
– Я так и не застал её в живых. Хоуп, милой Хоуп тоже больше нет…  И она ушла в Посмертие.
Отчего, скажи, Рем, отчего я приношу любимым людям смерть?
Она сейчас пересекает мир Немёртвых, не останавливаясь в нём, а вскоре услышит голос Мерлина всеблагого, который поименует её и пустит в Посмертие.
– Да, так. Я был у входа, но чей-то голос не пустил меня дальше, – вторю я.
– И я там был, когда отравился после гибели Тонкс, и меня не пустил дальше Голос…  А вот Хоуп, такую милую, такую желанную, впустит, – сглатывая нервный комок в горле, сипит Север.
Север даже не плачет молча, а убивается. Лицо его, когда он поднимает голову, чтобы набрать побольше воздуха в лёгкие, кажется мне искажённым гримасой отчаяния, это так портит его породистость и природную необычную красоту…  Я даю ему свой платок. Он наскоро прочищает нос. Осушает глаза.
– От чего Хоуп скончалась?
– Я ешё не осматривал её, но, видимо, ребёнок, пробиваясь на свет, порвал её изнутри – у, маленький ублюдок, убийца! Иначе говоря, это я обрёк её с самого зачатия – она была слишком узкобёдра, чтобы рожать традиционным способом…  Но я, честно говоря, тогда надеялся, что все вопросы с её родителями решатся. Они действительно будут рады судьбе Хоуп, милой Хоуп, и я смогу вызвать целителя, чтобы тот сделал всё возможное для родовспоможения, включая и Кесарево… 
Я не перебиваю его.
Входит Свободная:
– Дитятко спелёнуто.Желает ли отец взглянуть на наследника?
– Позже, о, Свободная, – с достоинством произносит Север, и я знаю, почему: ему просто нужно привыкнуть к тому, что у него нет больше Хоуп, его милой, даже "желанной", вон оно как, женщины, а вместо неё есть сын – наследник Снейпов, ради появления которого на свет всё и было сделано, а Север уже ненавидит его за убитую им мать.
Вдруг он остнавливает, сразу видно, обиженную эльфиху и говорит спокойно:
– Принеси его и оборудуй новую комнату для младенца. Эта не подходит. В ней умерли две женщины.
Эльфиха возвращается с крошечным кульком:
– Вот, смотрите, господин хороший. То – сынуля Ваш.
Север нерешительно берёт свёрток и заглядывает в сморщенную мордашку.
– Смотри, Рем, вылитый Снейп, и носик при нём фамильный. Младенец открывает глазки – бусинки чёрного цвета, а кто бы сомневался и, кажется, смотрит на отца с укором.
– Возьми, о, Свободная.
– Великодушный сэр Северус Снейп доволен?
– Ребёнком в общих чертах и твоими дейстиями – да, доволен. Не доволен только, что Хозяйка умерла при родах. Нет, – останавливает он эльфиху, – в этом не было твоего упущения, просто…  так сложилось. И не забудь про комнату для младенца.
– Ему всё Вашенское пойдёт, с чердака?
– Да! – кричит Север в исступлении, трясясь всем телом… 

******

…  – О, Свободная, скажи мне, где могила Моальворуса?
– Признаться, отродясь и имени такого мудрёного не слыхивала, сэр Северус Снейп.
– Так звали моего наставника, когда я был отроком.
– А, того красивого паренька, с коим у Вас, извиняюсь, амурчики бывали?
– Да, я именно про него я и спрашиваю.
– А его, миленького, схоронили…  так трудно объяснить, идёмте, покажу. Авось, Мерлин и прекрасные Боги дадут сил старухе для праведного дела.
Токо Вы уж не обессудьте – заросла могилка его, могу только место показать, но точно.
Жалко мне было вьюношу-то , вот и решилась я проследить за прежним Хозяином, папенькой Вашим, сэр, посмотреть, али он на дорогу, вопреки обычаям вежества старинного, бросит, дак ведь далеко, до дороги-то… 
Вот, пришли. Обычная луговина, эльфиха подходит к месту под раскидистым орешником и говорит, почему-то шёпотом:
– От здесь,– показывая на совершенно непримечательное место. Я беру палку, с которой шёл, и втыкаю её на указанное место.
– Альвур, о, Альвур, – только и удаётся сказать мне. Больше нет слов, есть только подзабытые эмоции. Вдруг я осматриваю поляну как бы свежим взором:
– Боги! Ведь это тот самый луг, на котором мы с Альвуром стреножили лошадей и целовались до боли в паху, потом снова и снова, а затем отчищали наш костюмы для верховой езды от налипших травинок и соломинок, возвращаясь, как победители.
Что ж, ещё один факт в сторону того, что отец не знал о наших игрищах на этом лугу, иначе не похоронил бы Альвура в таком приятном для его тела и духа, месте.
– Помоги мне, о, Альвур – прими рядом тело усопшей страдалицы за любовь, её звали Хоуп, и она всегда надеялась, что я полюблю её в полную силу.
Я так и не смог преодолеть свои убеждения ради её желания ко мне. Она – женщина. Ты же, о, Альвур, сам того не желая, я знаю, привил мне любовь к собственному полу. Я даже женат на мужчине, теперь это можно, Альвур, вот только сейчас мой супруг страдает весьма, видя, как я успел проникнуться чувствами к женщине, ему абсолютно чуждой.
Рассказав обо всём праху Альвура, я немного успокоился и отправился назад в одиночку, позволив Свободной передвигаться её собственными эльфийскими способами, о которых ни один волшебник, как и полагается человеку, не ведает…         

******

…  Наконец, выпустив кучу домовиков, Север зовёт меня внутрь – попрощаться с Хоуп. Я вхожу и вижу на разложенной, но перестеленной постели Хозяйку замка, не доводившуюся, по всем законам логики, Северу никем, кроме любовницы, но, вместе с тем, являвшуюся его Избранницей. Он неловко стоит в углу комнаты, у занавешенного тюлем окна. Неловко, как громадный ворон, собственная анимагическая форма, которую я всё же раз видел с позволения Севера; ворон, которому давно уже пора лететь, но невидимая рана делает полёт невозможным. Пока. И я перевожу взгляд на тело умершей маленькой, толстенькой, но измождённой последними предсмертыми усилиями, женщины, которую эльфы переодели в платье для беременных из её последней "коллекции", малахитового цвета – цвета глаз страстного Поттера.
– Ты выбирал…  платье?
Кивок.
Платье для беременных смотрится ужасным издевательством над понятием материнства из-за полного отсутствия живота у мёртвой роженицы.
– Как ребёнок?
– Наелся эльфийского молока от какой-то молодки и спит. А что ему будет? – непреднамеренно необдуманно проговаривается Север о своих истинных чувствах к чаду.
– Он, ведь ты дашь ему имя, будет жить на попечении домовых эльфов твоего замка? – осторожно выспрашиваю я, пока Север окончательно не замкнулся в себе и не перестал реагировать на меня.
Снова кивок.
– А ты?
– Что я?
– Ну-у, твоё присутствие, – как можно более лаконично поясняю я.
– Я буду папа – Воскресенье.
– А-а…  если он приболеет? Я имею в виду – маленькие дети часто болеют, вот даже у нас в Школе первогодки болеют… 
– Я понял, Рем, но на то ж они и есть, домовые эльфы.
– Слушай, – говорю я твёрдо, – сколько мы здесь ещё пробудем?
– Хоуп умерла два часа назад, если схоронить её поскорее, то мы свободны. Выпрашивание благ у Мерлина для неё можно совершить завтра дома.
– Ты забыл, что не можешь аппарировать, так как ты – её родственник, сутки после смерти и вообще творить магию.
– Ну, а ты на что, супруг мой ненаглядный? Не перенесёшь счастливого отца в наш дом, что ли? – в голосе его скрытая, но еле сдерживаемая какой-то плотиной, издёвка.
– Я-то? Да я готов хоть сей же момент утащить тебя отсюда. Пойдём, – я хватаю его за руку и начинаю вытягивать из комнаты. Я знаю – я сильнее, – ну что встал столбом?! – ору я на него, – Помогай давай!
Внезапно плотина рушится, и он падает в изножье постели, где лежит мёртвое тело, и начинает целовать голые, уже сизые, одутловатые от отёков ступни волшебницы и причитать. При мне. Такое безобразие. Просто за то, что изолированная от общества шлюха умерла при родах не очень-то нужного, как оказалось, наследника. Просто за то, что эта шлюха, даже будучи беременной и некрасивой, очаровала его до такой степени, что он целует ей, мёртвой, ноги и плачет громко, впервые в жизни слышу, как громко может плакать Север, навзрыд, захлёбываясь рыданьями.
Я начинаю искать платок, а нахожу…  флакончик Успокоительного, неразбавленного, как обычно варит Север, зелья. Мерлин ли всеблагой послал его мне, дабы уврачевать беснующегося?
Я не полагаюсь на то, что Север спокойно возьмёт его из моих рук и выпьет, но насильно, задрав ему голову, вливаю весь флакончик, тот сразу же начинает кашлять, я стучу его по спине – запивать нельзя , и он внезапно успокаивается.
– Кто эта мёртвая женщина? – произосит он чужим, но таким знакомым, грудным, бархатистым голосом… 

******

…  Мы снова в Лондоне. Здесь облачно и сыро, словно в другой стране. Север от безделья, ведь он не может даже зелья варить, уходит в сад переводить, на развилку, и я, поджидая обед, а значит, и время выпрашивания семьёй (какая дикость, я в её семье!) всевозможных благ для духа умершей у Мерлина всемилостивого, там, в Посмертии. Помнится, когда мы с Севером проводили эту церемонию в прошлый раз, я только корчил несчастное лицо, а в душе у меня всё пело – " я целовался с Севером", а в этот раз – всё по-иному, мы с Севером – уже семья с июля, а по его счёту, да и понимаю я, что он прав, с конца мая. Вот только жизнь наша наладилась после Венчания, хотя назвать налаженной жизнь двух любящих мужчин, когда один из них влюблён, хоть и слегка, в женщину, назвать не у каждого язык повернётся…  Нет, я, конечно, всё понимаю, Избранница – это святое, святее жены, хотя какой дурак, будь это хоть Мерлин, так сказал? Прожить всю, ну, или почти всю жизнь с одним мужчиной или женщиной, а в случае женщины сильны и законы ранней помолвки, и сравнить эту жизнь с девятью месяцами одобренного всеми сторонами…  ой, а ведь, судя по той оплошной оговорке Севера, родители Хоуп не смирились с судьбою дочери. Желая, – вот глупые или мало им одного раза? – вновь выдать дочь замуж за этого жирного, как бочонок, лорда Малфоя. Но чем же не угодил им выбор такого же лорда, графа Снейпа? Ведь поэтому-то и не было их на похоронах, а, судя по тому, что несчастную Избранницу даже после смерти, которую они, наверняка, почувствовали, не забрали с собой аппарировавшие родители, ведь дал же им Север координаты? А, может, не дал? Спрошу, конечно, но понятия чести для Севера значат очень много, значит, не захотели тело дочери-то единокровной забрать да похоронить со всеми почестями – они ведь тоже графы, Уорси-то, на фамильном кладбище, ну, пусть даже, и не в фамильном склепе, всё же лучше, чем вот так, посреди луга…  Хотя глаза Севера лучились при виде этого, именно этого места под орешником, но он, Север, то есть, всё же не совсем в норме аж до сих пор, словно и не прошло более суток с часа гибели Избранницы. А ведь, выходит, Уорси свою дочь из рода исключили, даже без её ведома, но это и к лучшему, а то бы она сыночка не выносила, а вон он, "убийца" –каким крепким оказался, да вот беда – Северу не в радость даже собственный сынишка… 
Значит, и меня вот так же зароют, а то ещё и без гроба в яму кинут – изгой же я есмь.
Всё, хватит плакаться, Линки уже обед подал.
Открываю окно и кричу:
– Север! Обед!
Потом прибавляю, тише:
– Ритуальный… 

******

…  Я понимаю, что, даже наплевав на запрет творить магию из-за усопшей Избранницы, которая в магическом мире означает больше, чем даже жена, с которой венчался, Север, будучи в таком состоянии, вряд ли наколдует что-нибудь серьёзнее воды, и принимаюсь наколдовывать коньяк сам. Севера надо срочно выводить из ступора! Это грозит помешательством – две такие потери за три года! Я, конечно, и не собираюсь сравнивать по силе чувства к Гарри и Хоуп, тем более, что я сейчас тоже в мандраже, но, естественно, сила первого чувства была на несколько порядков выше, а впрочем, о том ли я сейчас думаю? Боюсь, что нет. Эмоции, чувства, мысли…  весь этот хоровод самоанализа Север продемонстрирует мне уже очень скоро, – и вот ещё немного дубовой бочки, я говорю, немного! Вот так. Это, кажется, можно пить. Не усыпить бы ещё Севера этим пойлом!
Принёс. Он опять стоит в углу, как раненая птица, не могущая улететь, и смотрит на её тело с болью, но теперь ещё и с отвращением."Что, Севви, проняло или ты просто сходишь с ума?"
– Выпей, Север, это коньяк, твой любимый, а вот не надо на меня смотреть, как на отравителя, я – твой супруг, Рем, Ремус Люпин, если помнишь такого.
– По-о-мн-ю-у, – блеет он.
"Мой" коньяк налит в стакан ровно наполовину,и я протягиваю его Северу:
– Выпей, это коньяк, твой любимый.
Боги, только бы он его нюхать не стал!
Он, слава всем богам, пьёт всё и сразу, несколькими жадными глотками. Потом долго тяжело дышпт открытым ртом, с жадносью глотая воздух, и…  улыбается.
– Ты испугался моего мгновенного помешательства? Да, человек-волк?
Киваю.
– И создал специально, небось, для изгнания "духа злаго" вот эту гадость, под гордым названием "КОНЬЯК "? Так?
Киваю осторожно.
– Так ты своего добился – я пришёл в себя, и мне ужасно стыдно вспоминать, что я тут вытворял! У-ух, пойду эльфов проверю, – он проносится мимо меня к открытой двери со стаканом в руке, и если гроб ещё не готов… 
Думаю, не ошибусь, если скажу, что многие суденты пожертвовали бы в разумных пределах выходыми данными своих Т.Р.И.Т.О.Н., чтобы услышать…  как ругается хорошенько выпивший профессор алхимии и зельеварения, Мастер Зелий, Северус Снейп.
Но гроб оказался готов… 

******

…  Время обеда прошло, да и прошений Мерлину, моими стараниями, было много. После суток вынужденного лишения магии ничего, всё равно, не хочется – ни летать по саду, ни варить зелья, хотя сроки уже поджимают, хочется снова окунуться в океан стихотворений, сидя в развилке и потягивая настоящий качественный коньяк… 
Рем, кажется, тоже теперь ожидает, что старшего Уорси вот-вот вызовет меня на дуэль. Я ли не давал им координат замка для того, чтобы смогли они забрать тело дщери своей и похоронить её по чести, как подобает графскому достоинству! А сегодня ещё и Рем подлил масла в огонь, спросив, послал ли я чете Уорси координаты замка для погребения дочери. Неужели он смог усомниться моей честности в таких вопросах?! Хотя он не со зла, он просто не видел, как Мориус на подлёте перехватил их бомондовскую крашеную под орла сипуху, не вырвав, правда, у той ни одного пёрышка, с письмом, где старый граф сообщает мне, что тело Хоуп Снейп, (венчался я с ней, что ли ?!), не будет забрано из окрестностей замка графов Снейп Гоустл-Холла на перезахоронение, "ибо не дщерь она единокровная есмь, но блудница, достойная всяческого поругания и поношения", не сдержавшая обещания Чести жениху лорду Малфою, а унесённая мною, "аки татем в нощи", "случившаяся же сука" et cetera…  Нет никакого желания и дальше построчно вспоминать письмо похотливого старикашки, если бы не одно "но": в конце своих тирад, от гнусности которых меня пробивал холодный пот, он всё же решился, честь по чести, на отдельном листе того самого бархатистого плотного пергамента, на котором, видимо, по законам бомонда, велась переписка всего дома Уорси, ведь именно на такого качества пергаменте, только ещё и надушенном, я получил первое послание от Хоуп, в котором она клялась, что нет её вины или действий в настоящем (тогдашнем) состоянии Рема, так вот, я получил официальный вызов на дуэль за честь семьи благородных чистокровных графов Уорси.
Мне указывали, да, именно так, не брать, как секунданта супруга, "ибо заране греховен соуз двух мущин, кои ложе делят", а я из принципа, чтобы старикану не было к чему прицепиться, позову Драко – он обожает дуэллинг! Хоть имя этого старикашки теперь знаю: Протриус Альбус (ну, конечно!) Уорси, там же прилагалось официальное, по всем канонам, но, вот незадача, отречение от живой дочери, а не от останков. Значит, Мерлин всемогущий не засчитает, по крайней мере, это отречение истинным, и в Посмертии Хоуп не будет поименована Изгоем… 

******

…  У меня странно приподнятое состояние – будто я борзая, с которой сняли шлейку, но мы идём вовсе не на охоту, а предавать земле останки Хоуп.
Уж не знаю, каких антидепрессантов, да он и слов-то таких не знает, набросал в "коньяк"мой добрый Рем, но чувствую себя летящим над невидимой бездной в беспричинной радости и, одновременно, страхе, что вот сейчас разверзнется вся пропасть, в которой одна лишь чернота и безрадостность, и она поглотит меня, и вновь захлопнется. А что там, в этой черноте, и не узнать – до того страно лишь подумать о ней… 
Могила выкопана, а так как тело Альвура, очевидно, просто сбросили в яму, нет и дощечек от старого гроба, одну из которых я забрал бы на память.
– Ну и пусть – память наша в сердцах, разумах, душах, а не в "сувенирных" дощечках. Без неё даже лучше, – так уговариваю я сам себя.
Рем погружён в скупое молчание и собственные мысли. Ему откровенно трудно принимать участие в погребении. Я тоже больше думаю об Альвуре, нежели о милой Хоуп, вот уж привязалась, как мантра, если "милая", значит, Хоуп.
Ну, вот чем, чем меня могла приворожить Женщина? Что особого было в её характере, что отличало бы её от других высокородных шлюх британского бомонда? Только её уверенность в том, что она заполучит меня, только потому, что она – Хоуп и надеялась на это всё относительно короткое время, что знала о моём существовании. Ведь за время нашего полного расставания и её весёлой жизни в замке Уорси она спала с каждым, кто только мизинчиком позвал бы её…  А вспомнить её невинных жертв – Ареса Нотта, девственника Элиаса Эйвери, ведь парню было уже шестнадцать, значит, подобно тем же Гарри, Драко, Аресу хранил невинность для кого-то любимого? Именно так – "любимого" потому, что семейство Эйвери ещё со времён старших Пожирателей Смерти и их сыновей придерживалось гомосексуальных идеалов, хотя это и не помешало каждому Эйвери из старшего поколения зачать по ребёнку, неважно, продолжателю рода или нет, они, Эйвери, брали количеством… 
А, вот, наконец, и старенький, лет ста семидесяти, волшебник, который проведёт и похороны, и представит от лиц присутстующих волшебников, то есть нас с Ремом, Отповедь Мерлину об умершей благородной чистокровной Хоуп Алоизе Уорси, Избраннице благородного чистокровного графа Северуса Ориуса Снейпа и пусть только попробует, зараза, спросить, кем приходился умершей второй присутствующий волшебник. Хотя, нет, не спросит, это не входит в церемонию, а оно ему надо?
…  Церемония, проведённая, надо сказать, с пейзанской доброжелательностью, завершена.
Рем спрашивает меня, не хочу ли я посмотреть ещё раз или наречь сына, но я отказываюсь, помню только, что надо восстановить полностью обрушившийся антиаппарационный барьер с тех пор, как я его во гневе после памятного вызова Лорда, подчистил, а антимаггловский я не трогал – он так и стоит.
Рем прехватывает меня поудобнее для себя и аппарирует… 

******

…  Я ждал, ждал этого момента с тех пор, как тело Хоуп не забрали на перезахоронение. Но то, что отречение матери, в отличии от моей собственной, оказажется "липой"! Ну везёт же Хоуп и в Посмертии – теперь она – не Изгой, как, например, я. Но я не понимаю, почему Север не зовёт меня быть его секундантом! Или это старый Уорси ему мозги вправил, что, мол, супруга нельзя. И подумать только, кого он собирается взять на моё законное место – этого кабанчика Малфоя, в неверности которому Хоуп осудили родители, как мне расссказывал Север. Так для Малфоя – это просто балаган, со смертью персонажа, в данном случае очевидно, папаши Уорси! А я бы отнёсся к делу со всем пиететом…  Ну, да Северу лучше видно, может, он оставил меня, просто, чтобы было к кому возвращаться?
Он всё занят либо котлами, либо заказчиками, за ними приезжающими, либо, наконец, переводом чего-то, видимо, огромного. В постели он ведёт себя, как смиренник, любовью не занимаемся вот уже четвёртую ночь, не считая первых суток, когда "нельзя". Однако, когда умер Гарри, мы уже в первые же сутки целовались, да как! Но я не обижаюсь – ко мне в любое время суток можно подойти приласкаться или получить огромный заряд накопившейся любви. Но Север не хочет ни того, ни другого, и эта пауза всё больше меня тяготит… 
Завтра, на пятый день от исхода духа Хоуп из тела, по закату солнца, состоится дуэль, на которой меня не будет, но я также не смогу выполнять роль "ждущего дома" потому, что завтра же с утра – мне срочно нужно вернуться в Школу, чтобы успеть доработать с Министерством программу сдачи С.О.В. и Т.Р.И.Т.О.Н. в этом году.
Значит, если Севера ранят – он аппарирует в этот дом, чтобы распоряжаться специально для этой цели оставленным Линки, но что будет, если Севера ранят сильно, так, что он вскоре после аппарации потеряет сознание, или наложат под конец Silencio ? Просто истечёт кровью потому, что это не мудрая Свободная, которую Север всё же сделал Матерью эльфов своего замка? А это, кстати, высочайший титул, которого может достичь домовой эльф, даже будучи мужчиной, ведь известно, что у домовиков – матриархат… 
А всего лишь почти ровесник Севера, ну, раза в два его старше, Линки, который сам, без команды, ничего не сделает, а будет только смотреть на умирающего Хозяина и не пытаться даже ему помочь потому, что не знает, чем? Нет, после заката я должен, я обязан быть в этом доме!

******

…  Я варю зелья, сложные, требующие множества по-разному обработанных ингредиентов, и много магии, включая всё – от выбора металла котла и материала ложечки, до вербальных заклинаний. Я знаю, они дороги, такие зелья, но не это прельщает меня в них, а именно сложность текстуры и изготовления. Поэтому же я занимаюсь стихами и, поэтому мне не интересен никакой, даже самый сложный секс, всё равно сводимый всём к тем же движениям, и пусть Рем не обижается, что я не хочу его – я не хочу секса вообще.
Перевожу сейчас очаровательный флажолет про крольчат – это о старости, надо будет обязательно спеть Рему по нотам именно это! Интересно, догадается он, почему из всей кипы переведённого я выберу именно это? Делаю пометочку в записной книжке, где у меня всё о заказчиках. Надо же и Рему место отвести – если не в постели, то, хотя бы в этой книжице… 
Читать буду уже в наших аппартаментах в Школе – после дуэли я намереваюсь переехать туда, может, самое крайнее, на следующий день, а здесь оставлю до лета, до которого не так уж и далеко, Линки – пусть наводит чистоту и уют ежедневно. Хочу вернуться в обжитой, хотя бы эльфом, дом.
К завтрашней дуэли даже готовиться не стану – вот ещё, победить старикана, он да Хоуп – счёт пошёл до тридцати! Хотя, в принципе, Малфой после первой дуэли – с Уорси, опять забыл, как его зовут, да и не суть важно, может бросить перчатку мне – "во оскорбление чести невесты и увоз в тайне ото всех", помню такую статью в Кодексе чести графов рода Снейп, да она дублируется в любых кодексах благородных фамилий, значит, и у Малфоев есть. А вот это, главное – не говорить о такой возможности Рему, будет уже чуточку сложнее, учитывая, что старикашку надо не просто сразу уложить на месте, для этого бы и два беззаветных слова нашлись – о– ла– ла!– но побегать сначала от его проклятий и только потом "отбиться". А вот Малфой поглядит на мой последний выпад и сделает далеко идущие выводы о том. как в финале со мной поступить надо, чтобы не разделить участь старого Уорси. И будет Малфой бо– о– ольшой молодец, а я – дурак, но мёртвый.
А кому это надо? Мне? Рему? Нет. Малфою? Чисто для баловства и хвастовства: " А я Северуса Снейпа на магической дуэли положил".Не стоит поощрять в крестнике такие качества…  Ладно, шутки в сторону, нужно продумать и тактику дуэли с Драко. При всём избыточном весе и кажущейся неуклюжести, я уверен, он даст фору многим современным дуэлянтам, но в последние годы ему ни разу не удалось меня даже серьёзно ранить, я побеждал его вчистую, чего стоит та кровопролитная дуэль, в результате котрой он чуть не лишился руки. Интересно, уже наросло достаточно плоти на на кость, чтобы он мог сражаться? Ведь в свете я не бываю, и мне неоткуда получить такую полезную информацию. А жаль, по крайней мере, сегодня.
Что-то я с излишним, нет, не трепетом, но вниманием, отношусь к предстоящему – наверное, Рема жаль, если что… 

******

0

18

… 
"Любимый мой Рем, единственный!

Если я не вернусь к 10– ти пополудни сегодня, 28 апреля 2ххх г., ищи моё тело по координатам, кои даю в Приложении. Там же, в Приложении 2 – моя последняя воля. Знай, больше всех на свете я люблю только тебя – надеюсь, прошлая ночь доказала тебе это ещё раз. Если я не вернулся, значит, я погиб от руки своего крестника Драко Малфоя, а не старого Уорси, куда ему до меня…  А Драко потенциально силён, и мне крупно везло с ним эти годы. За них он понабрался ещё умений, в то время, как я, будучи, к счастью, без практики, их только порастерял. Пишу это, скорее, для твоего сведения, но, ни в коем случае не для того, чтобы ты, мой добрый, слишком беззащитный для такого бретёра, как Драко, стал бы вызывать его на дуэль в отместку за меня. Пойми – прошло много лет с третьей Войны, но ведь и там не было места красивым дуэлям, как ты помнишь, надеюсь, и по моим зарисовкам тоже. Да, ты вспомнишь мою похвалу твоему уровню дуэллинга, когда я сказал, что ты смыслишь в этом искусстве намного больше, чем смыслил Гарри, но, ведь, если бы мы сражались на учебной дуэли с тобой, разве не поднял бы я вовремя палочку, признавая ничью? А Малфой так не поступит, ты же его знаешь. Добить поверженного противника – вот его дуэллинг, нечестный, да, но действенный, согласись.
Поэтому, ещё раз прошу -никакой дуэли с Малфоем за меня!

Остаюсь навеки с тобой,
С.С."
Такое письмо , прямо скажем, жизнеутверждающее, лежало посреди обеденного стола, придавленное увесистым пресс– папье, сегодня около десяти пополудни, двадцать восьмого апреля. Первой мыслью было аппарирование по приложенным координатам, но потом меня оторопь взяла, что вот сейчас у них там с этим гадом последний обмен любезностями. Тут появляюсь я, Север на мгновение отвлекается. Но Малфою этого мгновения достаточно. Он
ведь ещё и меня прикончит – как свидетеля своей подлости.
– Нет,– выстукиваю я зубами, – нет, я так быстро не поддамся, – но в доме тихо. Никто не аппарирует, а время близится к заветным десяти ноль– ноль, после которых можно аппарировать и, если дадут уйти живым, вернуться домой со страшной ношей. Я так боюсь этого, что меня мутит, колени дрожат и жить самому не хочется.
Всё, десять, раздаётся слабый хлопок, и в комнате оказывается то, что, когда я аппарировал на работу, было целым и невредимым Севером. Он и сейчас, в общем-то, цел – конечностей не потерял, но весь буквально залит кровью, непонятно, своей или вражеской.
– Рем, – тихий шёпот.
Я обнимаю его осторожно – не сделать бы ему больно… 
– Рем, пить.
Я даю ему воды из графина.
– Рем, меня в Мунго, у меня кости сломаны. Все.
– А мы тебя Скелеростом возьмём.
– Хорошо, – он роняет голову и впадает в глубокий обморок.
Через некоторое время, когда от его волос и головы, покоящихся на моих ногак, шоссы пропитываются кровью:
– Рем, пить… 

******

…  Сегодня посреди ночи меня разбудил Север, и призошло то, с мечтой о чём я с трудом из-за завтрашних треволнений засыпал в эту ночь – у нас была любовь, такая, какую хотел Север – медленная, словно тоскующая. Сначала я себе не поверил, ощутив спросонья его руки сразу на всём теле – так усердно он меня ласкал…  Я, конечно, вмиг завёлся от ощущения предстоящей близости и его ласк, столь неистовых и бурных после нескольких бесконечных дней бесплодного ожидания. Разумеется, я знал, что оно когда-нибудь закончится, но в ночь перед вынужденным расставанием, хоть и ненадолго, его любовь показалась мне пряной, как некоторые Малфоевские вина, к которым, прежде, чем напиваться ими, сначала надо привыкнуть…  И ласки Севера, и ответные мои – всё было пряным – я даже ощущал аромат мускуса, исходящий от его тела, оно просто источало этот резкий мужской аромат. Потом он взял меня бережно, лежащего на спине, так он попросил, был со мною страстен и ласков, и мы даже кончили, остервенело рыча, одновременно, что для нас – большая редкость, а потом мы пошли плескаться в ванну, и там уже я овладел им, и он кончил без моей руки, как всегда в этой позе. Высушиваясь и одеваясь в чистые пижамы, мы много шутили и смеялись – Севера словно прорвало на житейские радости. В постели он ещё сделал мне минет, и я снова с удовольствием, понимая, что нахожусь в…  во рту большого мастера, отдался чувствам. Он потом, проглотив всё, сказал, чтобы я всегда поступал вот так же при минете – расслаблялся бы, он же сделает всё необходимое за нас обоих, а не комплексовал, как я обычно это делаю.
Мы так и не уснули больше в эту ночь – лежали у камина, трепались обо всём на свете, как когда-то, когда напивались, и нас "несло". Даже выпили немного: он – рюмку коньяка, я – стакан скотча, после чего, почему-то, опьянели и говорили уже без умолку, перебивая друг друга бесцеремонно. Узнав, во сколько мне аппарировать, Северус в нарождающихся ещё утренних сумерках заказал, почему-то, английский обед , и мы досыта наелись. Вот после этого-то и захотелось спать, но я, в отличие от Севера, который сказал, что не может не поспать хотя бы несколько часов перед дуэлью, решил не ложиться. Он ушёл в спальню, откуда уже через мгновение доносилось мерное дыхание, он никогда не храпит, мой Север, а вот я частенько грешу этим, но он не просыпается и меня не будит.
Я лучше не буду дожидаться его пробуждения. Аппарирую пораньше в Хогсмид, там пока дойдёшь, пока доберёшься до рабочего кабинета, да выслушаешь парочку жалоб на оставашихся на каникулы в Школе сорванцов, и – вот уже время заниматься работой с министерскими чиновниками. И то – ведь ещё надо дождаться прилёта министерской совы…  Эх, было бы у меня в Хогвартсе такое же устроство быстродумающее, как у нас здесь с Севером, и другое такое же было бы в Министерстве, насколько, всё же легче и действеннее была бы работа. Да, а ещё надо было бы оба этих устройства объединить магически, но ведь я работаю не с одним отделом, вот бы везде в Министерстве, в каждом отделе, стояли бы такие устройства, а я бы имел к ним прямое вхождение… 
Всё, замечтался я вконец – пора аппарировать, вроде бы из вещей ничего брать не нужно. Значит, к аппарации готов.
Спокойных снов тебе, возлюбленный мой супруг, и удачной дуэли!
То-то ты удивишься, застав меня сегодняшним вечером снова здесь!

******

…  Я, вернувшись с помощью Рема, неизвестно почему оказавшегося в доме, из мира Немёртвых, с трудом по осколкам, собрал там воспоминание о той бойне, в которой я оказался загнанным зверем, а…  они, да, их было много – охотниками.Я даже не удивляюсь, когда успеваю рассмотреть лица нападающих – да, это молодой бомонд, старшие дети Пожирателей Смерти, которые пришли мстить за своих отцов мне – предателю, игроку Светлой стороны, всё время простоявшему на самом почётном месте – ошую Лорда.
И мстить они пришли не до первой крови, понимаю я, а до последнего моего вздоха. Я помню, был момент, коогда я оказался в панике – я! Но в следующий миг помню зелёный луч и повалившегося на траву Макнейра, моего самого заветного врага. Я не произносил Непростительного, а это значит, в этой охоте есть и мой заступник, но кто он? Ответ приходит мгновенно – это старый Уорси, желавший разделаться со мной по законам вежества, увидев, что происходит на самом деле, сделал невозможное – встал на мою сторону! Держись, Протриус Альбус! Только продержись подольше, ты же тоже в молодости был бретёром, так вспомни, как это – убивать… 
Авады слышатся отовсюду, я перешёл в глухую оборону, выставив с помощью стихийной магии практически непробиваемый Непростительными щит. Теперь можно осмотреться по сторонам и кидать черномагические проклятья целенаправленно. Да, я не собираюсь их просто убивать из-под щита, они заслужили худшего. Вот, один ослеп навсегда, кажется, тот самый, теперь уже совершеннолетний, молодчик Эйвери, которого растлила Хоуп. Чёрт побери, Хоуп – всего лишь повод для резни! Старый Уорси уже мёртв, от Авады, конечно – лежит, раскинув руки и глядя в миг опустевшими глазами в потемневшее небо. Вот передо мной
"вытанцовывает" пляску смерти сам зачинщик бойни – Малфой. Никак не может пробить мой щит, плохо ему. У меня возникает шальная и не к месту озорная мысль, которую я тут же на рефлексах, не успев подумать, реализовываю редким проклятьем Тёмных Искусств – оскопив его. Кровь забрызгала меня с ног до головы, кровь крестника, которого я только что сделал кастратом… 
Куда уж хуже, я снимаю щит, подбегаю к нему и…  обыкновенное среди Пожирателей, видимо, тайком переданное, проклятье дробления костей, которое обычно применяли к пытаемой жертве, сводит меня с ума от непередаваемой боли, я последним усилием воли аппарирую, пока ещё могу это физически сделать, в Лондон, а там…  мой добрый Рем, я много пью, выпиваю внушительную порцию Костероста, поминутно проваливаясь в Междумирье, пью воду, пью коньяк – много и сразу – и снова мир Немёртвых, и только зовущий, почти плачущий голос Рема не даёт мне уйти дальше, впрочем, от переломанных костей ещё никто не умирал в нашем мире, и я… 
Возвращаюсь, собрав все частицы раздробленных воспоминаний в единую картину.
– Рем, не плачь, я вернулся. Насовсем…   

******

…  Мне откровенно скучно – я уже переговорил с Линки обо всём домашнем хозяйстве, проблемах, которые неизбежно возникают, если в доме есть компьютер и любопытный молодой домовой эльф, который жалуется мне на устройство, что оно не разговаривает с ним во время игры, и я понимаю, что надо подкупить и звуковую карту. Я не ругаю Линки за его увлечение компьютерными играми – сам поначалу играл, пока не прискучило. Не для меня это, а вот глобальная сеть – как раз для таких любопытных, как я. Эх, доползти бы до устройства, да загрузить англо-ивритский словарь…  Решил выучить иврит, на котором говрили мои предки из дома Малбион, так, для общего развития и для чтения Библии на языке оригинала.
Но после гибели Хоуп у меня родилась заветная мечта – посетить Святую Землю, как называют магглы Палестину, дабы узнать побольше о маггловском Боге. Вот влечёт меня к Нему неведомая сила, бороться с которой я даже не желаю…  Надо поговорить с Ремом насчёт визита в Палестину. Думаю, что он согласится, хотя, о, Мерлин, он же оборотень, ему не дадут в Министерстве визу, ведь таким, как он, беднягам, запрещается покидать пределы магической Британии, особенно при выезде в маггловскую страну! Боятся, видишь ли, чиновники, что обротень – достояние Британии – попросту убежит в маглес и кого-нибудь там порвёт…  А что, в этом есть резон – не все же такие деликатные, добрые и покладистые, как Рем – цивилизованный вервольф.
Ну и ладно, обойдёмся без Палестины – я всё узнаю о ней через, как его, в общем, и-нет. Ведь я умею задавать вопросы… 
Теперь надо подумать, как мне продержаться весь вечер, сидя, или, в крайнем случае, полулёжа у камина с такой болью во всём теле, которую я чувствую, когда переворачиваюсь на бок. Правда, через несколько минут после смены позы боль уходит, а это – главное. Значит, надо весь вечер провести в одной позе.
Теперь о пении – я попробовал исполнить небольшой флажолет совсем недавно – не больно, значит, и пение обеспечено.
Пить я могу – проверено ещё вчера. Коньяк, и много. И мне от этого ничего не будет, как и не
было. Главное, не набрасываться и на него и не пить тестраловыми дозами. Что за глупое выражение – "пить, как тестрал"? Они же от пьяного морду воротят и, вообще, я больше всего люблю единорогов – встречал их пару– тройку раз в Запретном Лесу, куда ходил за травами, ещё учась в Школе.
Они неторопливо подходили и обнюхивали меня осторожно – ещё бы, ведь я был девственником – и всё же несколько брезгливо, словно боясь испачкаться о челевеческое, пусть и чистое, дитя. Но я простил им их брезгливость за небывалые царственность и благородство облика.
Дитя. Сын. Как только я окончательно встану на ноги, надо будет тут же аппарировать в Гоустл и наречь сына, наследника. Но у меня нет ни одной идеи на этот счёт, будто бы и нет его вовсе…  И ни одной мысли о Хоуп.
А вот и Рем… 

******

…  Север пересказал мне во время и после купания то, что помнил о резне, а помнил он немало – видимо, в мире Немёртвых времени зря не терял, а собирал воспоминания. Я делаю такой вывод потому, что рассказ Севера не путанный, а решительный и простой. Он говорит необычными для себя, короткими, рублеными фразами, и заметно, что это повествование требует от него много сил. Я бы предпочёл, чтобы сейчас, пока ему больно от действия Костероста во всём теле, он помолчал, но видно, что его просто распирает желание рассказать мне как можно больше подробностей, словно боясь, что он сам всё забудет после выздоровления… 
Я вынимаю его из ванны с Успокоительным отваром, как он сам попросил, высушиваю его, не одевая, потому, что ему больно просто пошевелиться и несу нагого в постель, укрываю одеялом, а он всё говорит, говорит…  Я приношу ему зелье Сна– без– Сновидений. Он послушно, даже не спрашивая, что это, выпивает и через минуту уже глубоко спит. Просыпается он на рассвете, чуть позже меня, и просит аппарировать его в Школу. Я отвечаю вежливым отказом, мотивируя его тем, что от окраины Хогсмида мне придётся нести его до аппартаметов, в том числе и по Школе, на плече, а это вызовет, во-первых, кривотолки в Хогвартсе, а, во-вторых, Мерлин, я снова говорю, как Север: "Во-первых, а, во-вторых", так вот, я оттяну себе плечо, то есть, мне просто будет тяжело тащить его, стонущего от боли во всём теле.
Он, кажется, понял мои аргументы, тем более, что я пообещал ему устроить укороченный рабочий день, чтобы в шесть пополудни быть уже у него. Также я доложил своему пациенту, что уже дал Линки соответствующие указания на тот случай, если он, Север, вновь впадёт в забытье и отправится изучать мир Немёртвых. Он совсем успокоился – доверяет он Линки так, словно тот – член семьи. Конечно, ведь Север столько лет прожил один, только с этим домовиком, что принимает его почти, как равного.
Ещё Север меня удивил – попросил тетрадь с переводами потому, что он, видите ли, со сломанной грудной клеткой, собирается вечером возле камина или в развилке, судя по погоде и нашему настроению, услаждать мой слух старофранцузскими балладами.
Я сказал ему, чтобы он пил свой Костерост по раписанию, и помалкивал, но он упорно настаивает на музыкальном вечере, говоря, что долго к нему готовился.
– Ради маггловского Бога, исполни моё скромное желание.
– Но тебе же будет больно, а я не хочу твоей боли.
– Пусть её. "Графы Снейп не привыкли обращать внимание на боль от проклятий", – цитирует он кодекс семьи.
Ну что тут сказать? Пусть поёт… 

******

…  Я добрался, конечно, с помощью Рема, до аппартаментов и завалился прямо в дорожной мантии на "волчье" покрывало. Больше ни на что сил и терпения не было и я взвыл, как зверь, от боли, терзающей всё тело. Рем участливо присел рядом на корточки и заглянул мне в глаза. Опять. Он всё время старается поймать мой взгляд, я не знаю, зачем. После той бойни он явно переменил своё ко мне отношение – считает, что я слегка не в себе, а, может даже, и не слегка…  Почему он так стал думать обо мне, что такого я рассказал ему, чтобы он стал считать меня ненормальным? Вопреки ожиданиям, я прекрасно помню свои проклятья из-под щита…  Жестоко? Безусловно. Но это же было, словно на войне с Пожирателями, только младшего поколения. А я на третьей Войне и сам жизнью постоянно рисковал, но и врагов калечил. Однажды меня даже хотели отдать под Трибунал "за издевательства и пытки над Пожирателями Смерти", но меня поддержал кто-то из военных "шишек", и дело замяли. Просто Рем не знает об этой истории, а надо бы ему рассказать, вот только отдохну немного… 
Заснул, поспал немного с дороги. Теперь чувствую себя значительно лучше. Пора поговорить с Ремом. Он в спальне, дежурит, ждёт, когда я проснусь, чтобы накормить меня. Мой добрый, заботливый Рем! Я начинаю неприятный разговор, в ходе которого выясняется, что он, действительно, считает меня не в себе после смерти Хоуп, но это глупо – я даже не вспоминаю о ней, а о сыне – только потому, что надо наречь его, а я не знаю, какими именами. И тут Рем предлагает мне, на первый взгляд, абсурдную идею – назвать его Гарольдом Моальворусом – по именам тех мужчин, что были мне дороги до него, Рема.
Но это не звучит, а вот Гарольд Джеральд – почему бы и нет?
Да не сумасшедший я, нет, говорю Рему. Просто тяжело переживаю неожиданную, недуэльную попытку убийства. Он снова молча, кивая, смотрит мне в глаза. Не верит.
– Я не спел тебе про крольчат. Тогда, хочу отметить сегодняшний последний день абсолютной свободы от учебных планов, утрясания расписаний, и всего прочего, что будет завтра.Он говорит:"Отлежись-ка ты лучше, чтобы завтра никто из преподавателей не увидел бы твоей слабости". Он, конечно, прав, мой Рем, но…  я хочу петь и пить, много, хотя понимаю, что
назавтра без Антипохмельного зелья мне не обойтись. Говорю об этом Рему, он снова ловит мой взгляд, на этот раз тревожно.
– Я назову его Гарольд Джеральд Снейп.
– Благодарю тебя, Север, – произносит он самым своим доверительным тоном.
– Не считай меня сумасшедшим, – прошу я, – это был аффект, не более того. Я же снял щит, когда увидел…  что сделал со своим крестником. Значит, в целом, я нормален. Ты же знаешь это состояние – зверя, загнанного в ловушку, выход из которой – либо перебить, по крайней мере, попытаться, охотников, либо тебя самого эти охотники убьют.
– Знаю, но в таких случаях я запирался в клетке и рвал на куски собственную, а не чужую плоть.
– Ну, а у меня не оказалось поблизости противоавадной клетки, – отшучиваюсь.
– Да, в каком-то отношении тебе пришлось более тяжко, чем оборотню после трансформации, – признаёт Рем, – с той только разницей, что трансформация неосознанна и неотвратима, а у тебя был выход.
– Умереть?
– Нет, аппарировать, как только ты увидел, что на тебя объявили охоту.
– Но это была битва, всё равно, что с самими Пожирателями, разве что без Метки.
– Кстати, обе твои жертвы погибли: Малфой – от потери крови, прямо там, на поле, а Эйвери наложил на себя руки.
– Слабак, – шепчу я почему-то пресекающимся голосом.
Мне жаль, Рем.
– Мне тоже
– Меня ищут?
– Нет… 

******

…  Я смотрю на моего прекрасного сумасшедшего супруга. А как ещё назвать человека, которому в голову могла прийти идея отбиваться от нападавших магов не старым добрым Ступефаем или, в крайнем случае, Авадой, а использовать черномагические проклятья, причиняющие необратимый вред всему существу волшебника? Ослепление, оскопление…  Звучит, как средневековые маггловские казни, только здесь всё – магическим образом, и оттого неизлечимо, если наславший проклятье на крови не даст пол-пинты своей крови для возможного, и только, исцеления пострадавшего. Но Север аппарировал так быстро, что получил всего одно, правда, какое, проклятье, и теперь ищи его, как донора в Лондоне, как же!
Вот он смотрит на меня, и в глазах его я вижу нечто, отличающее его от прежнего Севера. И это маниакальное желание петь…  Всё сходится – Север тронулся рассудком после смерти Избранницы.
Но вот уже послезавтра он сможет самостоятельно аппарировать в Хогсмид и добраться до Школы, затем сутки, как следует, отлежаться перед работой, а на следующий день – пары, совместная работа и вечная неудовлетворённость ею и профессором Логботтомом, обучение
"змеек" мужской контрацепии, принятой у магов, и педагогическая работа с теми, на кого мне поступали жалобы от профессоров потому, что студенты всех Домов, не уехавшие на каникулы домой, все, как один, или одна, сделали это ради бурного продолжения своих романов в пустующей Школе. Жалобы, поступившие мне, были, как под копирку – на "неуправляемость подростковых гормонов", смешно, честное слово.
Вот пусть Север и разбирается со своими. Это должно привести его в норму, а то это вынужденное безделье и валяние в кровати до добра не доведут.
Словно услышав мой внутренний монолог, Север выползает из-под одеяла и, нагой, отказываясь от моей помощи и усиленно делая вид, что ему не больно, уходит принимать душ с гелем.
И вот из ванной комнаты появлется неприступный граф Северус Ориус Снейп, закутанный во многие слои одежд разных сортов.
Ну, для меня-то он милее без одежд вовсе, хотя я понимаю, что до этого ещё далеко, и чувствую себя ребёнком, которому показали пряник в виде той исполненной пряности, мускуса и нежности ночи, и спрятали пряник, а насколько, один Мерлин ведает… 
– Линки! Обед, о котором мы говорили! Да побыстрее!
Линки поспешно сервирует стол, кладя среди столовых приборов какие-то щипцы.
– У нас сегодня обед из морепродуктов, и главное его украшение – лобстер, – снисходит до объяснения сиятельный граф, – ты ел когда-нибудь лобстера, Рем? Нет? Тогда я покажу тебе, не волнуйся… 

******

… 
Mon chier cousin, de bon cueur vous mercie
De blans connins que vous m`avez donnez;
Et oultre plus, pour vray vous certiffie,
Quant aux connins que dittes qu`ay amez,
Ilz sont pour moy, plussieurs ans a passez,
Mis en oubly; aussi mon instrument
Qui les servoit a fait son testament
Et est retrrait et devenu hermite;
Il dort tousjours, a parler vraement,
Comme celui qui en riens ne prouffite… 

Мой милый брат, я Вас хвалю и славлю
За белых мне подаренных крольчат.
К сему вопрос я искренний добавлю:
Вы думаете, я крольчатам рад?
Ах, уже много лет от сих услад
Живу вдали, и посох тот, которым
Пас тварей милых я с младым напором,
Изъят из дела и познал покой.
Он сладко спит и глух к моим укорам,
Как те, от коих пользы никакой.

Молчать об этом я условьем ставлю.
Бог ласков к тем, кто вечным сном объят.
В другое русло нашу речь направлю–
О лакомствах пускай слова звучат,
О пирогах, что нёбо горячат.
Но грубым разве мы сродни обжорам?
Чтоб разлучить язык с невкусным сором,
Пускай вино во рту течёт рекой.
Не станем чтить былое разговором,
Как те, от коих пользы никакой.

Во дни младые был я, не слукавлю,
На ласки и лобзанья тороват.
Но мне Фортуна объявила травлю
И забрала услады все подряд.
За прошлые забавы нас простят,
Они поскольку ныне под запором,
Разлучены и с мыслью, и со взором:
Любовь нам машет издали рукой.
Рассталось сердце с жаром и задором,
Как те, от коих пользы никакой.

– Знаешь, несколько уже дней, это – мой любимый флажолет.
– А повеселее у тебя ничего не нашлось? – ворчу я.
– Но разве этот рассказ о старости не прелестен?
– Вот именно, что о старости, а нам с тобой до этого состояния, ой, как далеко или ты и вправду чувствуешь себя таким дряхлым?! Вот ужо погоди, срастутся твои косточки окончательно, я тебе ещё покажу, как по тебе соскучился! – говорю я истинную правду.
– Ты и впрямь захочешь заниматься любовью с "убогеньким", коим ты меня считаешь, несмотря на доказательства моей абсолютной нормальности?
– Например?
– Например то, что, когда я увидел…  что сделал с крестником, я снял щит, чтобы наложить на него универсальное заклинание остановки кровотечения, ну, это моё Soleus sangua, а не аппарировал сразу после нанесения ему увечья.
– Вообще-то довод, – соглашаюсь я неохотно.
– А знаешь ли ты, Рем, что такое аффект?
– Нет.
– Вот то-то и оно.Это состояние, в которое специально вводили себя берсерки, поедая мухоморы, чтобы идти в сражение и голыми руками душить, корёжить, увечить, убивать… 
-то есть, ты хочешь сказать, что был, как эти.бер…  в общем, тронутые магглы?
– В том-то и дело, что при всей своей кровожадности в остальное время они были вполне нормальными магглами, имели дом, жену, детей, рабов, как и все викинги в то время.
– Ах, да ты мне про викингов рассказываешь! Да, интересный был народ, наслышан, вернее, начитан. Значит, у этих…  бер…  в общем, особенных магглов была двойная жизнь – в бою и в мирное время?
– В общем-то, да.
– И ты, увидев множество ненавистных тебе лиц, без мухоморов, потому, что ты волшебник, впал в это состояние , как ты его скромно величаешь, аффекта, а потом, увидев "результаты", стал вновь нормальным? Тогда почему изменился твой взгляд? Почему тебя так тянет петь?
– Не знаю.
– Ну ладно, завтра у тебя педсовет, так постарайся не зыркать на профессоров так, как ты только что посмотрел на меня.
– А как я посмотрел?
– Плохо, будто хотел и меня порвать в клочья.
– Неправда, Рем, я лишь рассердился на тебя за то, что ты не хочешь понять мои доводы о собственной нормальности.
– Пусть так. Я устал толочь воду… 

******

… 
Река, разбухшая от слёз солёных,
Лесные птахи рассказать могли бы,
Чуткие звери и немые рыбы,
В двух берегах зажатые зелёных… 

Дол, полный клятв и шёпотов калёных,
Тропинок промуравленных изгибы,
Силой любви затверженные глыбы
И трещины земли на трудных склонах,

Незыблемое зыблется на месте,
И зыблюсь я. Как бы внутри гранита
Зернится скорбь в гнезде былых веселий,

Где я ищу следов красы и чести,
Исчезнувшей, как сокол возле мыта,
Оставив тело в земляной постели.

Переведя сонет Петрарки, я немного успокаиваюсь… 
Да, я, наверное, и вправду, немного, не в себе – увидев сборище клуш, гордо именуемых профессорами Хогвартса, я немедленно взъярился. Сам педсовет во главе с Минни я преспокойно прослушиваю без зазрения совести и оживляюсь только, когда дело доходит до делёжки расписания. Увидев свои доверху заполненные в связи с повторением пройденного перед Т.Р.И.Т.О.Н. дни, я мрачнею и всё-таки "зыркаю", как выражается Рем, то есть просто смотрю со злостью на главу этого безобразия – Минерву, получив от неё не менее грозный взор – предупреждение, чтобы я не устраивал сейчас "концерта" при всех, а вслух она произносит:
– Профессор Снейп, Вы можете зайти ко мне после педсовета.
Что я всенепременно и делаю, всё же устраивая Минни разнос на тему: "Так жить нельзя", она с негодованием в голосе отвечает:
– Не одному Вам придётся туго в эти месяцы, Ваш э…  супруг тоже будет повторять ЗОТИ со старшекурсниками.
На этом сообщении я сдаюсь, сухо, сдерживаясь изо всех сил, прощаюсь и вылетаю из директорского кабинета сразу в подземелья – готовить лабораторию и гонять домовиков по классу, чтобы чище убирались, а к заспиртованным экспонатам не прикасались бы. Лаборатория в том же порядке, в каком я её оставил. Теперь настало время заспиртованных "чудес", я протираю специальной салфеткой каждую банку, и на это уходит много времени – обед в Большом зале я пропускаю, боги, как же больно! Если на педсовете я сидел, не шевелясь, после вчерашнего продолжительного отдыха, и мне было просто больновато, потом на нервах у Минни, не замечая боли от негодования, а вот теперь – протирка банок, кажется, меня прикончит. Вдруг слышу девичий голос:
– Профессор Снейп, Вам плохо?
Я рефлекторно дёргаюсь, мне становится ещё больней, и я выдавливаю:
– Да. Очень.
Сажусь за парту, ставлю банку перед собой и продолжаю её, уже чистую, протирать.
– Профессор Снейп, сэр, позвольте я протру остальные, я буду очень– очень осторожна. Вы ведь не пойдёте к мадам Помфри, не так ли?
Поднимаю глаза – передо мной шестикурсница Алисия Эйвери, дочь одного из этих
"неправильных" геев Эйвери, некрасивая серая мышка, единственная девственница на курсе, а в глазах – разумеется, любовь, и что-то ещё, кажется, о– о, преданность.
Я молча отдаю ей салфетку.
Когда она заканчивает, то, подпрыгивая, как дитя, от настоящего счастья, спешит ко мне, утвердительно кивая головой при каждом подпрыгивании, но этого ей кажется мало, и она докладывается:
– Профессор Снейп, сэр, всё готово. Посмотрите, как они блестят.
Я, поддавшись напору девчонки, оборачиваюсь – действительно, блеск!
– Я буду приглашать Вас, мисс Эйвери, на отработки чаще других, Вы не боитесь?
Делаю грозное лицо. Она смеётся:
– Да я только счастлива буду, – и поспешно добавляет, – профессор Снейп, сэр.
– Ну что ж, я Вас предупредил, так что держитесь.
Улыбаюсь. Она счастливо смеётся.
А я чувствую себя, почему-то, подлецом… 

******

…  – Ныне нарекохом тебя, сыне единородне, наследнице и продолжателе рода Снейп, да не сгинет имя его в веках, Гарольд Джеральд, и да пребудет счастие с тобою, сыне, и да многоплоден будешь ты сыновьями. Во имя Мерлина всемогущега и всеблагога.
– Аминь, – произношу я.
Наконец-то, Север добрался и до наречения сына давно придуманным, даже с моей подсказкой, именем.
Да ведь всё пары, пары…  А по ночам – пряная, пахнущая мускусом любовь…  И некогда спать, и некогда есть, всё кувырком – с утра и до пяти пополудни – занятия, у меня – только одна пара – с трёх, но, боги, как же тяжело она даётся после нарастающей с прибижением экзаменов бумажной министерской волокитой, у Севера – с утра до вечера с перерывом, разве что, на обед, но он не ест, говорит, нет аппетита, он, вообще,страшно похудел после проклятья – видимо, оно тоже на крови и влечёт за собой некий "хвост", непонятный нам, который я и принял поначалу за сумасшедствие. Нет, Север абсолютно адекватен, иначе давно бы не выдержал такой нагрузки, но имеет странности. Так, вместо обеда он бросается в аппартаменты переводить Петрарку с французского и учить иврит по тоненькой тетрадке– словарю, который он успел
"до" выписать из и– нета. Вот и зубрит странный гортанный и шипящий, словно парселтанг, язык. А на последнем ради шутки пару раз говорил Гарри в старом ещё доме Севера, зная точно, а он умел это чувствовать, что ни одной змейки в округе нет… 
Так вот, я целую неделю ночами твержу Северу, в перерывах между занятиями любовью, в которой он стал абсолютно пассивен и лишь принимает мои ласки, но с каким пылом!. Так вот, я трачу неделю, чтобы уговорить его аппарировать в родной замок навестить и, наконец-то, наречь уже двухмесячного сына.
Север долго отпирается, сводя всё к аппарации в Лондон и сидению там в развилках под его новопереведённые сонеты и неторопливое питие. Но мне удаётся найти ключик к его совести, раз сказав, что он отлынивает от дела чести. Север, конечно, тут же, среди ночи, решает аппарировать в Гоустл.
И так велико его безумное, иначе не назовёшь, рвение, что мне с большим трудом удаётся его остановить, говоря, что мы испугаем мирно спящего ребёнка, а при церемонии наречения ребёнок должен быть голеньким, чтобы все присутствующие, в данном случае – я, видели бы, что перед ними мальчик, то есть, если первородный сын, то наследник, всё без обмана.
И вот отец нарёк нелюбимого, брошенного на попечение эльфов, сына.
Север счастлив – он ещё долго не увидит нелюбимого.
Как долго? Как ни странно, зависит от меня… 

******

…  Я счастлив – суббота, а у нас праздик – двухдневные выходные перед Т.Р.И.Т.О.Н., С.О.В. уже закончились – старшекурсникам дали два с половиной дня, вчера были укороченные на одну пару занятия, на самостоятельную подготовку, то есть, на написание "шпор", причудливых зачарованных от профессорских глаз шпаргалок. И пусть пишут – у меня всё равно двухчастный экзамен, в первой половине которого надо варить зелье средней сложности, и уже по сваренной массе можно примерно судить о том, кто действительно готов к экзамену, а кто собирается теорию списывать со шпаргалок – не зачту, и всё. Эти студенты знали , на что шли, выбирая Продвинутые Зелья, я имею в виду себя со своим несахарным для них характером.
Ах– ха– ха, знали бы они, каков я в постели…  Сама нежность, хоть и понимаю, что веду себя по-женски, но что-то сломалось во мне после той резни, и я теперь люблю только так – радостно принимая, но не расточая, ласки.
Но сегодня мне хочется, впервые "после", овладеть Ремом, его прекрасным белоснежным, изукрашенном давно зажившими, как и у меня, шрамами, телом. Впрочем, совершенно не портящими общий вид, или это я к ним привык, как он к моим? Говорит же он мне, что, было бы во мне чуть больше фунтов, я был бы идеально сложенным мужчиной… 
Вот Гарри, тот был почти идеален, но грузноват. Зато как наши тела подходили друг к другу!
Всё, мои мысли занесли меня в область запретного – сравнения Рема с кем-либо из мужчин, пусть и умерших, но…  Сегодня у нас очередной музыкальный вечер, и я буду петь ему, моему избраннику, который столько лет имел силы притворяться мне лишь другом.Силы или слабости? Не знаю, и он не знает. Я уже спрашивал.
Вот он идёт, мой человек-волк, сказать, что напитки и посуда, а также старые мантии уже в саду.

В дикой скачке тучи скачут,
Тучи в пляске завились.
  Эй, Луна, берегись!
…  Его охватывает озноб, но я читаю дальше:
Мгла гудит и разрывается,
И деревья на полях
То застонут, то заплачут,
Выгибаются… 
   Эй, Луна, берегись!
…  Он выпрямляет плечи.
Жёлтый лик больной Луны
Мёртвый пал в зеркальность пруда,
Раздробясь о грань волны,
Окружённый бледной просинью–
Это Ветер свадьбу правит с Осенью.
   Эй, Луна, берегись!
– звучит в июньской тёплой ночи. Он улыбается.
Как тяжёлый всадник, рвётся ураган,
В двери бьёт размашисто и хлёстко,
И гуляет буйный, распалён и пьян,
С рыжей Осенью по дальним перекрёсткам.
   Эй, Луна, берегись!
И собаки воют, словно волки.   

– Это моё собственное стихотворение, написанное, как ты и мечтал, специально для тебя – мой вечный подарок тебе, любимый!
Он пьёт , салютуя мне стаканом со скотчем. Эх, сюда бы шампанского! И я тотчас вспоминаю свадьбу Хоуп, позднейшие наши три посиделки, одна из которых предшествовала…  тьфу, и вспоминать не хочу! Есть наследник, и слава маггловскому Богу, к которому я постепенно приближаюсь, читая Тору со словарём. Действительно, сколько смысловой нагрузки потеряно при переводе на вульгарную латынь! И теперь я могу читать первоисточник, правда, как калека, пользуясь вместо костыля далеко не совершенным словарём, но ведь читаю же… 
Мы потихоньку напиваемся до состояния "радужного мира", в котором царят лепота, вежество и вечные "прописные", но от того не менее недостижимые в реальной жизни истины.
– Пойдём спать, ну, ты меня понимаешь, – вдруг произносит Ремус, – спасибо тебе за мёртвую Луну – я обязательно перепишу у тебя эти стихи и вскоре выучу их наизусть, чтобы повторять перед полнолунием. Я хочу, чтобы у нас сегодня была незабываемая ночь.
– А она и будет такой – я возьму тебя для начала, а там посмотрим.
– Ты – меня?!
– Да, – отвечаю гордо я, – вот уже совсем скоро… 

******

…  – Ну, как потанцевал?
– Да ничего себе, если не считать последней фигуры.
– А что с ней не так?
– Я прочёл её мысли – ослеплённый и погибший от собственной руки Элиас Эйвери был её старшим братом. Мне стало нехорошо. Всё-таки слишком жестоко я с ним и Драко обошёлся, и надо ещё учесть, что, если бы не трагедия с Драко, я продолжил бы в том же духе, насылая необратимые черномагические калечащие проклятья на крови, которые я разработал, ещё будучи на службу у Лорда. На собственной крови, которую я не жалел тогда, понимаешь?
– Пойдём, уединимся. И ты передашь всё, что тебя мучает, мне. Я выдержу.
– Я не могу так, извини – это моя вина и моя боль.
– Но пойдём же – по-хорошему прошу, а не то волоком, на потеху пол-Школе поволоку.
– Зачем? Насиловать?
– Дурень ты, Север, любить… 
Он покорно встаёт вслед за мной и идёт, не смотря по сторонам, словно на изощрённую казнь, в наши апппартаменты. Вошедши, он тут же сползает по стене – силы кончились. Он ведь так мало ест в последнее время… 
Я взваливаю Севера на плечо и несу в спальню, аккуратно раздеваю его, уж в этом-то я стал мастером за последний год, укладываю, вернее, заворачиваю, под одеяло.
Потом раздеваюсь сам донага и ложусь рядом с похолодевшим неподвижным супругом. Ну, сейчас я его согрею! Я начинаю ласкать излюбленные места его тела, ведь я знаю все его секреты – он сам показал мне их… 
Он пробуждается от обморока и сразу тянется к моим бокам, сводя руки в паху. И мне и щекотно, и желанно – я ведь очень легко возбуждаюсь.
Наконец, Север делает мне "хорошо", и у меня встаёт. У него стоит уже давно.
Я вхожу в него спокойно и уверенно, как в свою собственность, хотя я и понимаю, что Север – собственная собственность, и мне принадлежит лишь на правах супруга перед Великой Алхимией, Мерлином и людьми. Хотя, разве всего этого мало?!
Он отдаётся мне со всей страстью и желанием, на которые сейчас способен, а это немало, я познаю его вновь, и он – словно раскрытая книга для меня сейчас, открытая страница, на которой чернеют странные буквы– символы, и он, витающий среди них.
Что он читает? Двигаясь в нём, я не могу понять этого. Надо будет спросить его после, не сейчас же, когда на его лице играет улыбка наслаждения, такая редкая для него, и всё тело изогнулось дугой в ожидании близящегося оргазма?
Вот он, оргазм, одновременнный, и Север распахивает золотые глаза в изумлении… 

******

…  – Итаа– а– к! Белы– ый та– ане– э– эц!
Мы сидим с Ремом и продолжаем болтать о пустяках, вроде того, какую вычурную остроконечную высокую шляпу надела Минни, и какая "душка", по выражению Рема, сегодня Элиза, о том, что мне обязательно надо пригласить её на вальс – она потом целый год будет жить этим счастливым воспоминанием. Тогда я в отместку предлагаю Рему пригласить на тот же вальс, одновременно со мной, Помми, а он гневается и возвышает глас свой на то, кто я такой, чтобы указывать ему, Ремусу Джеральду… 
– Профессор Снейп, – я чувствую, как меня настойчиво тянут за рукав мантии и отрываю взгляд от Рема, – профессор Снейп, разрешите пригласить Вас…  на белый танец, сэр, – говорит покрасневшая, видимо, с головы до ног, и покрывшаяся мурашками от волнения, Алисия Эйвери.
– Иди, иди, – толкает меня под ребро Рем, – видишь, как девчушка нервничает?
– Но я не хочу давать лишних надежд, как это было с Хоуп, – говорю я , понимая, что сказал печальный каламбур.                     
– Это не Хоуп, а мышонок. Вы будете отлично смотреться с ней. Эх, колдокамеру бы сюда… 
В общем, иди, я тебя благословляю.
– Я к Вашим услугам, мисс Алисия Эйвери, – говорю я нарочито галантно, вставая и беря за руку партнёршу.
Она пылает ещё ярче и переспрашивает глупо:
– Правда? Вы будете танцевать со мной?
За нашими словесными перепалками белый танец заканчивается, она в ужасе, я говорю ей:
– Следующий танец – Ваш.
– Благодарю Вас искренне, профессор сэр, Снейп, – говорит она, путаясь в словах от счастья, и мне становится забавной эта девчушка, от которой пахнет невинностью, и это в шестнадцать лет! Прямо как я!
Следующим танцем оказывается что-то быстрое, и мы, с обоюдного согласия, пропускаем его, подпирая стенку – странная пара – профессор и юная студентка…  Затем объявляют менуэт. Я спрашиваю :
– Вы умеете?
Она кивает.
Мы и несколько профессорских пар дама – дама кружатся с нами, выделывая строгие па этого придворного маггловского танца, но об этом мало, кто знает…  Молчу и я. Она действительно умеет танцевать менуэт, значит, у неё хороший наставник.
Наставник. Альвур – это он научил меня выполнять фигуры этого танца, и потом, когда днём очень хотелось побыть вместе, а отец не одобрял моего уединения в спальнев это время суток, даже в одиночестве, мы танцевали, полные страсти, этот танец, вкладывая в него всю любовь друг к другу касаниями рук, синхронными поворотами и взглядами, о, эти юношеские взгляды, так много обещающие и так мало дающие в действительности. Вот и Алисия спешит встретиться со мной взглядом, но тогда я прочитаю её , и она станет неинтересной мне… 
Я всё же ловлю её взгляд в финальной фигуре и вижу в нём боль. Читаю: ослеплённый мой Эйвери приходился ей старшим братом, и она скорбит по нему.
Я опять чувствую себя подлецом… 

******

Я всё уговариваю Севера снова аппарировать в Гоустл– Холл навестить наследника, может ему нужно что-нибудь? Но Север неприступен во всём, что касается ребёнка. Он хочет чрезвычайно весело провести лето – в аппарациях по "наследству" Гарри, в полётах в саду, в Эппинг– форесте, где ему так понравилось зимой, и над скалами Северной Шотландии, пении и питье в развилках сада лондонского дома и, наконец, любви повсюду. В его плотном увеселительном расписании просто нет места столь долгожданному сыну, за жизнь которого заплачена страшная цена…  Вот потому и не желает видеть младенца – "убийцу" с рождения.
Я всё стараюсь добиться от него простого понимания факта, что дитя здесь не при чём, но он твердит в ответ, как заведённый: он разорвал мать при рождении, да и старый Уорси погиб, косвенно, тоже из-за него.
…  Мы путешествуем будь здоров : и Годрикова Лощина, и замок Шеллброк в Северной Англии и аппартаменты "Скотланд– Ярд", нависающие над скалистым берегом в Северной Шотландии, где Север летает над беспокойными, холодными даже летом, волнами Северного моря… 
И нигде Северу не живётся – отовсюду он стремился уехать поскорее, не наслаждаясь выбранным метом обитания, в отличие от меня. Какая-то неизбывная печаль гонит его всё дальше и дальше. Хагрида посетить он отказывается, несмотря на мои уверения, что это было бы Рубеусу весьма приятно.
Словно ветром гонимые, мы возвращаемся в Лондон, где Север успокаивается и встречает восходы, и провожает закаты не из дома, а из моей развилки – она же значительно выше его.
Просто ещё одна маленькая странность…  Мы до сих пор ни разу не пили шампанского, а, когда мне его хочется, и я говорю об этом Северу, он отвечает, погрустнев:
– Пей в одиночку. У меня от него изжога.
Лжёт.
А ещё он варит сложнейшие зелья, продолжает изучать, более подробно, иврит, и много переводит, в основном, его любимых Поля Верхарна и Артюра Рембо. Да, у них встречаются поистине прекрасные строфы, такие, как про Холод и Пресвятую Деву, но это, всё же, не Петрарка, который прискучил Северу.
Так мы и остаёмся вдвоём на долгие– долгие каникулы. Может, Север, наконец, простит и признает сына– наследника, хотя бы во имя памяти о Хоуп. Чтобы её мученическая смерть не оказалась напрасной…  Былые чувства к Хоуп словно бы испарились у Севера, хотя иногда, очень редко, он бормочет во сне:
– Хоуп, милая Хоуп.
И я понимаю, что Север никогда не забудет свою Избранницу.         
…  И наконец, к моей вящей радости, он перевёл недавно эти строки Вийона:

– Кто это? – Я.– Не понимаю, кто ты?
– Твоя душа. Я не смогла стерпеть.
Подумай над собою. – Неохота.
– Взгляни – подобно псу, – где хлеб, где плеть,
Не можешь ты ни жить, ни умереть.
– А отчего? – Тебя безумье охватило.
– Что хочешь ты? – Найди былые силы:
Опомнись, изменись. – Я изменюсь.
– Когда?– Когда-нибудь. – Коль так, мой милый,
Я промолчу. – А я, я обойдусь.

– Тебе уж тридцать лет. – Мне не до счёта.
– А что ты сделал? Будь умнее впредь.
Познай! – Познал я всё и оттого-то
Я ничего не знаю. Ты заметь,
Что нелегко отпетому запеть.
– Душа твоя тебя предупредила.
Но кто тебя спасёт? Ответь. – Могила.
Когда умру, пожалуй, примирюсь.
– Поторопись. – Ты зря ко мне спешила.
– Я промолчу. – А я, я обойдусь.

– Ты хочешь жить? – Не знаю. Это было.
– Опомнись! – Я не жду, не помню, не боюсь.
– Ты можешь всё. – Мне всё давно постыло.
– Я промолчу. – А я, я обойдусь.

Конец. (апрель – май 2009 г.)

0


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Хоуп или Легенда о Женщине. CC/РЛ СС/НЖП, AU, NC-17, макси


© все форумы 7fi.ru