Сказки Совы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Ой, хто здесь?


Ой, хто здесь?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

А здесь теперь Сова GrayOwl со своими фанфиками по миру ГП, а также с любимой музыкой своих подруг и друга. :flag:
Спасибо сервису 7fi.ru за безвозмездно (то есть даром :D) предоставленное дисковое пространство.
Надеюсь, всем нам понравится тут.
Дабудит так  :crazyfun:  !

0

2

Глава 11.


Подробное дело о допросе Капиуса Дж. Уорлинга, подозреваемого в содействии Т. М. Реддлу в качестве Пожирателя Смерти, произведённого со всеми только существующими, возможными нарушениями прав подозреваемых, а не преступников, к которым такие способы допроса были бы тоже неприменимы, решили пока не доводить до сведения общественности.
Вина ещё не была доказана, а допрос закончился множественными изнасилованиями несчастного мистера Уорлинга, после которых он и умер. Но так и не признал приписываемую вину, не успел. Слишком уж разошлись министерские молодчики – Ауроры. А то Уизенгамот всенепременнейше оправдал бы несчастного от приписываемой ему вины. Но он не дожил до Уизенгамота, справедливого суда…
Эта самая общественность, к которой обращен был крик души об оборотнях и их жизни, хоть и была недовольна экономической линией министра и ущемлением некоторых прежних прав, бывших при Фадже, всё же не была готова к… такому откровению.
А надо учесть, что Тонкс добыла множество подобных отчётиков о пытках подозреваемых, часть которых умерла во время допросов, а другие под нажимом признались, что они – верные Пожиратели Смерти, да ещё и из Ближнего Круга, не меньше. Хоть это было и грустно, и смешно. Более грустно, так, как за всеми этими отчётиками об избитых, изнасилованных мужчинах и женщинах стояла настоящая, непридуманная трагедия их искалеченных или попусту прерванных жизней.
Министерство по пустякам не разменивалось, там не мелочились. Там хотели Ближнего круга, не меньше.     
В стране тогда, за полгода, прошедшие от Битвы за Хогвартс, и до самой Войны, процветало настоящее стукачество, а в Министерстве магии существовали практически застенки Инквизиции – настоящие, ужасающие методами ведения допросов. Уизенгамот решительно противостоял действиям магической "Инквизиции" и оправдывал поголовно всех доживших до суда и "признавшихся" подследственных, а таковых было много после прошествия всех казней, придуманных министерскими Аурорами. Среди выживших непропорционально много было простых, но живучих ведьм – домохозяек, на которых написали донос в Министерство соседки.
Процветало стукачество и в самом Министерстве, в отделах, не связанных со Следственной Комиссией. Все друг друга подсиживали и писали доносы в соседний Розыскной отдел, где работали Ауроры или, напрямую, в Комиссию. Правда, пока не попадёшь в этот самый обычный министерский отдел, в его подвалы, не подумаешь, что эти весёлые, бодрые, не лезущие в карман за словом здоровяки, отважно мотающиеся по всей стране в поисках Пожирателей Смерти, работают весьма, надо сказать… своеобразными, мучительскими, пыточными методами…
…Это жестокое, тёмное время, слава Мерлину, нашло свой расцвет в славящейся своей демократичностью магической Британии ненадолго – около полугода, а потом разразилась Война, в которой участвовал весь Аурорат под руководством Кингсли Шеклболта – это и были настоящие Ауроры, не министерские "палачи инквизиции", а воины, сражавшиеся на передовой, где и погиб в одной из "психических" атак сам Кингсли. Кто-то из оборонявшихся не выдержал картины надвигающихся на них, но не выкрикивающих Непростительные, Ауроров и метнул зелёный луч в афро-британца, который так выделялся среди белых. Это была грандиозная потеря как для всего Аурората, так и для "Ордена Феникса".
Нового начальника Аурората – серую мышку, но себе на уме, Арбиуса Вустера – просто назначил министр Скримджер без рассмотрения иных кандидатур. Ему хватало и этой. Но Ауроры, сражавшиеся с настоящими Пожирателями Смерти, в том числе, и из пресловутого Ближнего Круга, продолжали праведное дело Шеклболта…
… " Dog`s Bull" – весьма популярное бульварное издание. Если покопаться на чердаках волшебников-обывателей, его уж точно бы нашлось скопище, в отличие от скучного и официозного "Daily Prophet". Поэтому именно в такого сорта газетёнке, пользующейся всеобщим вниманием, решили напечатать затейливую, жалостливую статью о неизвестном простым магам и ведьмам на первом развороте.
Это была грандиозная статья о жизни, вернее, прозябании оборотней в демократической стране, руководимой Руфусом Дж. Скримджером. Статью нужно было сделать по итогам доклада побитого Ремуса Люпина. А также активно привлечь многочисленные письменные свидетельства образованных, многоучёных и ещё недавно обсуждаемых в светской хронике газеты персон, укушенных оборотнями из "Свободы волкам позорным!". Были выбраны самые "вкусные" волшебники с точки зрения обывателя – личности из Высшего Света, известные игроки в квиддитч, политики.
Теперь все они были лишены чести творить магию, что рассматривалось всеми слоями общества, как величайшее нарушение прав магов.
Сия величественная статья должна была представлять "интервью", взятые у этих личностей – подлинные, лишь слегка подправленные и развёрнутые конспекты пергаментов и большой общий обзор, вызывающий читателей на обсуждение полученной информации, что так любили "знатоки" изданий "Dog`s Bull" и дискуссию. Сотворение сих аргументов и фактов поручили составить и дописать самому профессору Люпину в течение всего лишь одного, такого короткого трудового дня.
Средства на опубликование развёрнутой политинформации среди обывателей собрали в складчину – кто сколько мог – члены Ордена. Больше всех пожертвовала на общее дело Минерва МакГонагал – она просто решила, что это её шанс выслужиться перед господином Директором. И ей удалось добиться своего – Дамблдор оценил вложенную в общее дело большеватенькую лепту – кругленькие, позвякивающие в россыпи, золотые монетки небольшого размера.
Но случилась незадача – августовское полнолуние, третье за много лет, проведённое Люпином без Аконитового зелья, сваренного Снейпом. Жалкое подобие зелья варил старичок профессор Слагхорн. Он, конечно, фигура незаменимая, как замена не менее глубоуважаемому, но загулявшему где-то по непонятным причинам профессору Снейпу, на занятиях со студентами, но, увы и ах, не слишком сильная в самом предмете, преподаваемом им. Все – и студенты, и преподаватели наслаждались августом неярким теплом, столь приятным любому волшебнику или ведьме магической Британии. Они бы удивились, если бы узнали, что тому же теплу так же радуются магглы. За исключением мучающихся в предчувствии Полной Луны оборотней, и Люпина в их числе.
Зелье у профессора Слагхорна получалось таким тошнотворным, что Ремуса, привыкшего пить тоже уж не из приятных на вкус авторизованную версию Северуса, но уже приспособившегося к ней, любимой своей и родной, чуть ли не выворачивало. Но Люпин сдерживал рвотные порывы, памятуя о болезненных трансформациях и сохранении человеческого разума в зверином обличии из-за приёма зелья. Благодаря этому из Люпина получался не грозный оборотень, жаждущий крови и человечьего мяса, а некий, неведомый ручной (пока) Дружок – переросток. Да, по габаритам оборотень – волк превосходил и ротвейлеров, и своих "напарников", но не собратьев – волков тоже.
Ну и натерпелся же Рем в ту ночь Недоброй Полной Луны! Он измочалил себе руку, хорошо ещё, что левую, изодрал собственную постель, в клочья порвав подушки, одеяло и матрас с простынёй. Но регенерация у оборотней отменная – мясо быстро нарастёт, постель – дело двух минут для домашних эльфов, имеющих запасы запчастей кроватей с пологами, особенно для любимого профессора…
Утром обессилевший после обратной трансформации Ремус внимательно рассматривал и крутил в руках то, что осталось от фаллоимитатора на батарейках, так уютно почасту гнездившегося и вибрировавшего в его заднице, и доставлявшего владельцу массу приятственных эмоций. А ведь в полнолуние, в несколько дней после него у "самцов" повышена сексуальная возбудимость. И спасительной мыслью, пришедшей единожды за ночь в голову цивилизованного вервольфа, заставившей его перестать обгрызать свою руку, была именно одинокая человеческая. Он полностью забыл о работе, предстоящей ему. Ремус с надеждой думал о том, как он отоспится после этого непрекращающегося кошмара, а потом… Потом он, как маггловский ребнок, которого после визита к дантисту ведут в кино, доставит себе море заслуженного за страдания, поистине выстраданного удовольствия. Ночью мысль пролетела и погасла, и профессор Люпин отправился грызть кровать, но вот так, сейчас, при свете солнечного тёплого, переходящего в один из погожих августовских по-прежнему, по-летнему жарких утречков получить такой облом… На который он и не рассчитывал, уж тем более, вовсе не надеялся.
Разумеется, после таких нечеловеческих страданий сначала я вознагражу себя, любимого Ремуса Люпина, эсквайра.
Ремус заматывал руку бинтами, смазанную сваренной Северусом "на всякий случай" мазью, вот и пригодившуюся, словно бы Сев в воду глядел, а, скорее, в Омут Памяти для него, унёсшегося куда-то далеко и надолго, так… гадко и подо оставившего своего друга души, не только по попойкам и анекдотомании, но…
И куплю себе нового товарища по постели. Хотя… Как же был хорош прежний! Как мы с ним любили друг друга…
Но, может, появилось что-то новенькое, с подогревчиком? А то прежний хоть и лежал у меня под подушкой, за что так жестоко и пострадал, но всё равно в начале всегда был таким холодным, как… ненастоящий, как будто и не хуй резиновый вовсе – друг человека, то есть, в данной ипостаси – мужчины. А может… Может, существуют специальные, особые "друзья" для мужчин?
Сейчас же, до завтрака, отправляюсь в Хогсмид, а оттуда в Гринготтс, потрачу всю месячную ставку, а потом – на Уошингтон-стрит, в "секс – магазин" и беру отгул на целый день – надо будет для начала, как следует, выспаться, а потом заняться с новым другом любовью. Надеюсь, мы сначала понравимся друг другу, а потом и полюбим, да так, что Севе… В общем, никому и не снилось.

Но тут в дверь настойчиво постучали, и вот появился заспанный господин Директор в рубашке в цветочек до пола и ночном зелёном колпаке и накинутой парадной мантии, и весело подмигнул Люпину. Тот успел набросить на своё, ещё обнажённое после трансформации и пристального разглядывания всех болячек тело только остатки простыни, спрятав от собственных, не в меру острых ликантропьих зубов, постельного друга, погибшего в пылу борьбы с упругой, неподдающейся зубам с первого раза, постелью.
– Утро доброе ж? – то ли утвердил, то ли вопросил Альбус.
Он всю ночь ворочался с боку на бок, если честно, боясь сам прийти и проверить состояние профессора Люпина – чуяло стариковское сердце, что годящийся ему аж в первенцы Гораций варит… слегка не то, что нужно. Поэтому-то он и боялся встретить ошалевшего без самки оборотня.
Люпин обиженно посмотрел на Дамблдора, а потом заявил:
– Вот, я искусал себя почти до кости.
– Ну Вы же знаете, профессор, что на Вас зарастает, как на соба… В общем, только тоненькие же шрамики ж останутся. Да их у Вас и без того полно же ж. И без этого, поистине печального случая, когда Вы повредили себе ла… Ой , простите, конечно же, разумеется, левую руку, но на этом же Ваши ранения заканчиваются?
– Да, на этом всё. Только руку я объел, словно в нечеловеческом состоянии. Не могли бы Вы, Господин Директор, поправить… как-нибудь Аконитовое зелье профессора Слагхорна? Оно не даёт требуемых результатов, и с каждым месяцем дела с зельем обстоят всё хуже.
– Есть у Вас Обезболивающее зелье или же сказать мадам Помфри, – избежал ответа на самого его интересующий вопрос Дамблдор, – что Вы ж сами зайдёте? А она Вам уже ж подготовит лучшенького, самого сильного. А то, как погляжу, от постельки-то Вашей мало ж чего уцелело-с. Да и обстановочка в комнате мало ж уцелела же, – господин Директор нагло ступил на порог святая святых Люпина – его спальни и продолжал двигаться и шариться по ней, видимо, оценивая материальный ущерб от ночи с оборотнем в состоянии непредсказуемости и недружковости. Отнюдь не был Люпин в эту ночь Дружком - переростком., но был настоящим, опасным зверем, а это же ж ой-вей, как плохо!
– Н-ничего страшного, придётся только эльфам потрудиться немного, и они… починят тут всё. Вот и вся недолга. А-а мне-е, – голос Рема предательски дрогнул, – отоспаться бы надо пока хоть на диванчике в гостиной. Наверное, весь день просплю, так я устал от трансформаций и ночи практически без единой человеческой мысли, без практического действия Аконитового зелья, изготовленного профессором Слагхорном.
– Ну что же, отдохните ж хоть до ланча, потом обязательно поплотнее покушайте, а после – за статью, – бодренько заявил непререкаемый господин Директор и глава Ордена. – И не волнуйтесь же – я Вас разбужу ж. Не извольте беспокоиться, что ланч проспите. Вам теперь здоровая еда и работа предстоят большая…
… Квотриус спал, лёжа практически на животе, но умудрившись и в этом положении почувствовать рядом родное тепло и обнять Северуса. А тому надо было встать и принести две порции баранины – себе и Поттеру… Гарри.
Гарри уже проснулся, запахнулся в плащ и шумно сопел, вдыхая вкусный запах свежезажаренных баранов, как привык это делать у Истинных Людей, только там не пахло… так преяро потому, что рабы по обычаю жили далеко от стоянки х`васынскх`. До них доносились только слабые следы сводящей кишки и затапливающей рот слюной вкуснотищи – жратвы свободных людей. А теперь воня* стояла такая, что утренний кусок мяса – да и немного его на обглоданных костях-то было – словно растворился внутри, так пожрать опять и снова хотелось.
Но Сх`э-вэ-ру-у-с-с, всё ещё хозяин, вряд ли будет кормить за просто так прожорливого раба. А чего он сделал-то? Только одёжку тонкую, да мягкую простирнул, и это всё за утро и полдня. Конечно, не накормит. Он же одежды рим-ла-нх`ын-ин-с-кой так и не дал Гарри, хотя ведь Гарри нёс два пальца раз одёжей и Сх`э-вэ-ру-у-с-с один палец – ту, что, как ласковое утреннее солнце горит. Ну хоть бы работы дал, хоть той же воды понатаскать на-х`э-м-ни-кам, хоть одежду раненого, доброго, оказывается, брата, Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ, постирать – аж еды рабу оставил! А одежда вон, вся в крови. Истинные Люди такого не потерпели бы ни за что – сразу после похода скидывают одежду – плащи, заляпанные своей или вражеской кровью – а рабу не всё ли равно! – рубахи кожаные да нательные. По ногам обычно Истинных Людей не бьют – уж больно, верно, люты они в бою! – ан и на них нашлись те-кто-главный. Но всё равно штаны и подштанники обычные, нательные, которые носили все мужчины и даже необрезанные подростки Истинных Людей ещё под одеждой, часто стирать приходилось. Только бабы ходили бесштанными. Но это всё для удобства ебли между воинами и ихними бабами. Бабе, что, подол задрал, и она, милушка, уже готова… Ко сношению, заставящему её понести в очередной раз. А ведь все все дети у х`васынскх`, особенно сыновья, приветствовались. Даже зачатые посреди хорохорящегося войска, вернувшегося из похода и принесшего жёнкам украшения драгоценные, сорванные с других, иноплемённых баб.
Это же полегло не воинственное племя Х`ынгу, может, он их побил, тех, что неподалёку, в дневном переходе отсюда, лежат. Своих бы воины Х`ынгу с собой бы забрали, чтобы похоронить правильно, и их души отправились бы к богам. А живут эти боги, как рассказывал Вудрэ и старик, имени которого никто не знал, тот-кто-умер во время строительства х`нарых`, в священных рощах и на небе. Значит, врагов Х`ынгу всех порубили, и никто из их племени не знал, где остались гнить тела воинов и отправить души их, чтобы пировали они с богами их, как положено воину, но не рабу, чьё тело скинут в овраг или забросят в лес на растерзание поганым волкам, грязным животным, поедающим и падаль в том числе, наряду со свежатинкой, которая им в лесу, навещаемом людьми, редко достаётся. Оленя там всякие, лисеня да сами волки, которых не зазорно было принимать людям в пищу…
… Это, конечно, хорошая тема для забивания башки, когда вокруг, кажется, уже всё пропиталось запахом сладкого, обволакивающего весь рот и язык, овечьего жира. А вот Тох`ым, ой, Тх`ом никогда не едал такой вкусной и сладкой баранины, хотя он, вроде говорил, что мы оба были свободными людьми, и было время, даже верилось ему, что оба ели баранину и лесное зверьё – оленину, например, подаваемую на праздниках в огромном, каменном х`нарых`-х`э.
А ещё Гарри Пот-тер знает Пророчество, но оно уже устарело. Ведь Вол-де-мортх`э убит, а прах его рассеян по воздуху. Тх`ом или тот, в которого он внезапно превратился, умер.
А кто ж его, всёж-таки, убил, неужели Гарри? Конечно, а кто ещё кричал в эту ночь: "Авада кедавра!". Ну ещё же Сх`э-вэ-ру-у-с-с кричал. Может, это он таки попал в Тх`ома? Хотя нет, помнится, что именно после именно, не получавшихся до этого времени, волшебных слов Гарри Тх`ом превратился в Вол-де-мор-тх`э. Но он ведь только горел, не сгорая, и страшно кричал, а не стало его после непонятных слов Сх`э-ве-ру-у-с-сэ. И из самого Гарри словно что-то взяли да изъяли, что-то важное, составлявшее часть его сущности, ну, что-то это Гарри в словоблудие ударился… Не подобающее рабу…
А теперь – снова рабство. Но, может, Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, благородного рим-ла-нх`ын-ин-а, послушает большой вождь, тот, который приходил сегодня вместе с тот-кто-делает-навыворот, и направит лэ-гх`э-о-… Нет, слишком трудно даже подумать. Лучше – на-х`э-м-ни-ков – к х`нарых`-х`э Х`ынгу, чтобы убить его и его воинов, а остальных воинов, беспомощных, но таких горделивых в присутствии своих мужчин, женщин и детей – подростков сделает рабами, заберёт у них то-что-дорогое, что так любят на-х`э-м-ни-ки, воюющие за это и день-ги. Только вот как без доброго Тох`ыма вспомнить, что такое день-ги?
Гарри почесал вшивую голову, погоняв её больно кусающихся обитателей и посдирав немного их дитяток – гнид, но так и не вспомнил ничего подходящего под определение "день-ги" .
Ещё бы, прожив в абсолютно безденежной системе четыре с небольшим года, Поттер старался чего-то там вспомнить о деньгах. Это было и смешно – своею бесплодною попыткою, и впечатляюще – человек, бывший бессловесной скотиною, старался вспомнить цивилизованное прошлое. И Северус обязательно помог бы "Гарольдусу", подсказал ему, если бы не молчание ягнят со стороны последнего…
А у дрыхнущего тот-кто-делает-навыворот ночью можно будет, если отпустит благородный хозяин, опять напиться жгучей и веселящей воды жизни… – запросто подумал Гарри.

__________________________

* ВонЯ (южн-рус.) - сильный запах, не обязательно неприятный.

0

3

Глава 12.

… – Поттер, есть хотите?
– Я? О, нет, благородный хо… Сх`э-ве-ру-у-с-с, я же не сделал никакой работы. За что меня кормить? Раб должен хорошо устать, чтобы его накормили. И ещё, раб должен хорошенько поработать, чтобы его…
– Это вы будете меня учить?! Будете так говорить – останетесь без еды, то есть, без жратвы на вашем рабском слэнге. Я спрашиваю в последний раз – жрать будете или вы ритуально отказываетесь от пищи?
– Буду, благородный рим-ла-нх`ын-ин.
Мне довольно овса. Запаренного.
– Это конская еда, да и кони у нас кормятся свежим овсом. А от мяса вы отказываетесь из нелюбви к нему? У вас несварение? Или непроходмость желудка? А? Как насчёт мяса? Во второй раз я повтрорять своё предложение не буду…
– Раб Гарри не знает такого слова, как "не-сра-ве-ние" или "не-про-х`о-ми-дост". И, нет, я не отказываюсь от мяса. Я очень хочу нажраться им, таким жирным и вкусным, от самого пуза и до конца то-что-внутри.
Северус не обратил внимания на новый для него термин на рабской версии языка х`васынскх`. Его сейчас интересовали не языковедческие проблемы, но живой и, по мнению Снейпа, здоровый Поттер.
– Ну и выраженьица у вас, Поттер, Гарри, тьфу, вот привязалось – Поттер, Гарри, ничтожный раб, благородный рим-ла-нх`ын-ин, прекрасный воин… Даже слова нового для вас выговорить правильно, без гнусных ошибок в произношении, а также в правильной постановке букв, без этого вашего х`ыканья по делу и, покуда для вас это незаменимо и неизбежно, неповторимо, не умеете!
Всё только коверкаете все слова…
Ладно, пошёл я за едой для нас с вами.
– А как же твой раненый брат Кх`э-вот-ри-у-у-с-с? Я не хочу обжирать его.
– Спасибо за беспокойство о моём брате – он не нуждается в ваших заботах. Ему надо проспать до ужина, и вот на ужин он должен съесть всё подчистую, а вы останетесь голодным на то самое время то-что-не-знает-никто. Потому, что я не знаю, в каком состоянии проснётся мой брат, а потому и не могу сказать, когда смогу накормить вас снова.
– А можно обойтись, ну, скажем,без этого обращения ко мне, как ко многим, на "вы"?
Северус попросту проигнорировал просьбу Гарри и сказал, возвращаясь к той же надоевшей им обоим теме "жрачки":
– Но не волнуйтесь, Гарри, от голода вы у меня не помрёте, уж будьте уверены.
Выходя из шатра, Северус обернулся, встретился взглядом с яркими зелёными глазами Гарри и, чтобы сгладить внезапно внезапно возникшую неловкость, добавил, обращаясь к своему единственному слушателю и… зрителю:
– И нечего вам на меня так пялиться. Я ведь уже говорил вам это, Пот… Гарри. Словно бы вы вспоминаете кого-то, но этот кто-то, уверяю вас – не я.

... Как Северус и предполагал, Квотриус проснулся сам, от запаха готовящейся еды, набравшись немного сил после долгого, полусуточного сна. Выбрался он из снов без сновидений на вечерней заре, изрядно посвежевший. Он тут же впечатал поцелуй в губы Снейпа, да такой страстный, словно они не виделись с неделю, не меньше. Северус сдержался и на поцелуй ответил слабо, не желая лобзаться с братом на глазах тоже проснувшегося, противного Поттера, который ведь может и заорать на весь лагерь на своём варварском наречии, впрочем, отдалённо понятном некоторым легионерам: "Те-кто-делает-навыворот". А позориться перед наёмниками не хотелось.
И почему только брату не наплевать на раба сего, Гарольдуса? И на всех остальных легионеров? Сие же есть быдло со вкраплениями таких, как я. Я не имею в виду по рождению, но по сословию. Они же и сами хороши, всадники сии – с женщинами вельми живо балуются, даже из шатра слышно, а нас окружают именно шатры всадников, приближенных к высокорожденному отцу. Пьют жгучую воду гвасинг без меры, друг с другом, как простые солдаты, играют в кости на рабов и прочие трофеи… – думал Квотриус с недоумением и некоторой обидой за неотплаченный поцелуй.
– Сейчас ты поешь, Квотриус, звезда моя, радость души моей, и сил у тебя ещё прибавится, а сейчас должен я осмотреть рану твою. Нет ли там чего неладного?
– Я хочу наесться прежде тобою, Северус, лампада моего разума. Почто не ответил почти ты на моё лобзание горячее, в кое вложил я страсть всю, кою к тебе сейчас, хоть и слабый, но питаю и сам ею питаюсь? Поверь, нет в мире лучшего и сладчайшего яства, нежели поцелуй, по праву разделённый.
– Гарольдус здесь, и он смотрит на нас – спиной чувствую.
Квотриус, хотел бы я попросить тебя… относиться к Гарольдусу как к человеку свободному, но не рабу – ведь он тоже чародей, да какой великий! Но только в шатре – для всех посторонних лиц, включая и отца… нашего, он – ничтожный раб. Так надо, чтобы его не загнали в стадо остальных рабов – ведь он рождён свободным, и это будет несправедливо по отношению к нему, неблагодарным за то, что избавил он и мир твой, и мой от владычества Волдеморта возможного и во времени сём…
– Да, знаю я, что… Гарольдус – свободный человек. Помню я твой рассказ о Волдеморте.
Но ведь сегодняшние, захваченные рабы гвасинг тоже были рождены свободными. Так зачем проводить разницу, и Гарольдусу оставаться в нашем шатре, если он мешает нам даже целоваться? Я не понимаю тебя, о Северус, высокородный патриций и Господин дома и мой личный.
– Я… Просто я… Надобно мне расспросить его, отчего Волдеморт напал на тебя, а не на меня. Ведь изменил я Лорду в конце концов и перешёл в большом, решающем для него сражении на сторону врагов его – истинных моих друзей и единомышленников. Воистину были бы у него намерения убить меня, а не незнакомого человека, к тому же столь непохожего на меня ни внешностью, ни движениями. Ведь движешься ты мягко, о Квотриус мой, аки рысь лесная, дикая, не заключённая в клетку на потребу патрициям низкорожденным, но чаще – полукро… О, прости не имел я в виду благородные манеры настоящего патриция твои…
Простил ли ты меня за оплошность?
– Не будем о полукровках больше, хоть и говоришь ты, что Гарольдус, раб наш, есть полукровка магический. Но не хочу о полукровках каких-либо вообще. Тема сия унижает меня по всему – происхождению, воспитанию дитяти, предоставленного самому себе и прочая…
– Хорошо, не будем затрагивать больной твой вопрос.
Но… Гарольдус всё время спит, да и я отсыпался после страшных ночи и утра рядом с тобой, мой возлюбленный.
– Я же помню весьма неотчётливо, что было после того, как остриё вошло в спину мне. Только боль и навязчивые кошмары, да ещё жажда, страшная, иссушающая. Помню только, как вдруг моё тело окутало, несомненно, чародейство некое, весьма сильное. С тем и провалился я в нормальный, здоровый сон. Сколько спал я, Северус, прекрасный свет моего бытия, о мой возлюбленный брат?
– Весь день.
– Боги! Так много? Отчего же не разбудил ты меня вовремя, к трапезе дневной? Поел бы я и тогда…
– Дабы ты выспался тем самым здоровым сном, как ты сказал. Ибо сон лечит и придаёт сил раненым. Ибо не было аппетита у тебя утром совсем. Так зачем мне было будить тебя? Дабы съел ты несколько волокнышек мяса, как утром?
Северус покривил душой – днём его задачей было накормить порцией Квотриуса, не откусившего бы, действительно, несколько кусочков мяса, но… ненасытного Гарри. Вот опять тот проснулся, жадно ловя запахи готовящегося мяса носом и шумно сопя при этом за счёт извечного рабского недомогания – сильного, не поддающегося лечению в полевых условиях насморка.
– Помнишь ли ты, о чём вели мы речь до твоего ранения, когда тени болтающихся по лагерю без дела пьяных солдат скользили по шатру и не давали нам сойтись так, как сего желал я? Всё ещё стеснялся я, хотя от… того стыда не осталось ничего, и если бы не ранение твоё, то быть бы нам вместе уже.
– Да, о Северус, помню, и прости мне моё неразумие. То, что вышел я из шатра нашего… тогда, ночью прошлою.
– Мне нечего прощать тебе. Ты же хотел отогнать праздношатающихся солдат, даже заглядывающих внутрь, но ты не мог знать, что это сам Волдеморт, обуянный жаждою убийства, почему-то, именно тебя. А почему так, но не иначе, предстоит мне выяснить у Гарольдуса…
Так ты войдёшь в меня, Квотриус, когда рана твоя затянется, и нам можно будет вновь любить друга друга, не ограничиваясь только поцелуями лишь одними, лишь распаляющими, но не дарящими такого?..
– Не дозволено брату младшему овладевать старшим, так я решил, чтобы не прогневать милостивых богов.
Ведь именно из-за своей неосторожности в помыслах и греховности их и получил я рану от, подумать только, одновременно и беглого раба, и величайшего недоброго чародея… твоего времени.
– А если я напомню тебе, звездоокий мой, что мы – не братья вовсе, а лишь предок и последний в роду? Действительно последний, ибо во времени своём я уже если и не стар, чтобы заводить любовь, но только в виде любовника или… любовницы, вероятность последней при этом я рассматриваю на последних ролях.
– Тогда… Право, я и не подумал об этом, светоч души моей, Северус, ибо привык звать тебя братом своим, но не думать о тебе, как о потомке моём, и от кого? Какая благородная девица пойдёт за меня – полукровку? А именно на высокородной патрицианке в качестве жены для одного из нас настаивает высокорожденный патриций и отец.наш. Кто же пойдёт за меня? Видимо, только прилично нагулявшая младенца в утробе своей, к позору славной фамилии Снепиусов. Стал бы ты, о Северус, северный ветр мой, продолжателем рода своего же. Тогда обеспечена была бы тебе высокорожденная парицианка и девица, к тому же честная.
– Сомневаюсь я, что со внешностию моею можно найти пустопорожнюю патрицианку, да ещё и девицу. Кроме того, у меня на женщин не… Но сие есть неинтересно. Сие есть только мои проблемы, и я не собираюсь делиться ими с тобою, о брат мой… хотя бы пред ликом людей. Названный брат.
– Ну, что ж, не говори ничего, покуда проблемы не замучают тебя. Я буду ждать… момента сего, незабываемого, когда ты, о свеча, освещающая душу мою, не сознаешься, какие там несчастие тебя с женщинами постигает…
– По поводу любови же нашей скажу я уж вскоре окончательное решение своё, кое затронет обоих нас. А по поводу женщин и не жди от меня ответа скорого, ибо стыдно мне признаться в недомогании своём.
Но стать прародителем самого себя – сие попахивает дурно, извращением крупным и оставлением меня в этом времени навсегда. Я бы хотел лучше перенестись "туда" вместе, нежели… О! Демоны! Что я сказал! Язык мой злоречивый суть враг мой. Нежели размножиться во времени сём, производя отпрысков, кои только привяжут меня ко времени сему. А привязываться не должно, не можно, в общем, нельзя, недопустимо, невозможно, немыслимо, нереально, негоже, наконец .             
– Значит, "немыслимо, нереально"? А я вот к своему времени привязан так… Только с жилами оторвёшь меня от него, как сие ни прискорбно… Прости, хотел я, брат младший, сказать что-то супротив брата старшего. А ведь таковым старшим братом останешься ты для меня сквозь все века, в действительности, разделяющие нас…
Насчёт любови меж нами, какой бы то ни было, не знаю, что и сказать тебе – ведь теперь этот бывший раб Гарольдус будет спать с нами в одном шатре. Ты же сам говорил, что не можешь любить при свидетелях хоть и при рабе… о, прости, при свободном человеке, как ты повторяешь мне. Но я всё никак не могу отличить его всклокоченные космы от волос тех, кто обращён был в рабство, и чем боле смотрю я на свободного человека сего, тем более в моей главе мыслей о рабах гвасинг, порабощённых ведь ни за что, за то лишь, что сопротивлялись солдатам Божественного Кесаря.
Да и я не смогу, сношаться при свидетеле, ибо стыдлив.
– Это не есть проблема. Повелеванием неким вышлю я его куда-нибудь вовне. Он покуда слушается меня, как раб Господина своего. Пусть упьётся ышке бяха и не доползёт до шатра. Он же любит ышке бяха, как и положено рабу, дорвавшемуся до хозяйских , как он он говорит, питья и жрачки.
И, представь, главное – не в нём, а в тебе, звезда моя, звездоокий мой, лампада души моей, нет, лучше, свеча, освещающая душу мою, путеводная звезда моя, основа основ моих, Квотриус,.ниточка моя, когда я из тени в свет перелетаю!   
– А сейчас… Горят ли глаза мои ночным светом небесным? Ведь я так жажду быть с тобою, мой Северус, мой северный ветер, мой путеводный светоч, мой ветер, впрочем, о сём уже говорил тебе я, моя странная, крестоносная звезда на небосклоне между многих и многих созвездий и звёзд одиночных, мой путь, моя дорога, да ведущая к Центру Альбиона, к самому сердцу его, где не был я никогда!
– Да, горят отражениями скопища звёзд, мириадов их. И столь прекрасно называл ты меня, что, казалось, будто в волшебной сказке я есть, но не в грубой действительности. А почему назвал ты меня "северным ветром"?
– Я подумал, что ты похож на него – суровый снаружи и обволакивающе пронизывающий изнутри. Освежающий лучше терм, охлаждающий разгорячённое тело моё своим, прохладным… А ещё у тебя всегда почти холодные руки, и так приятно чувствовать прикосновение узкой, влажной ладони твоей к пенису моему в ожидании скорого излития семени…
Прости, о, молю, прости меня, Северу-у-с-с, ибо заговорил я о запретном пока, но таком желанном соитии. Ведь не же откажешься ты войти в меня, как делал это прежде, покуда я не приду в себя?
Не стал ли я мерзок тебе после того, как ты, я помню твои слова, зашивал мне рану и стирал гной с неё? Видишь, я вспоминаю всё больше… Просто просыпаюсь я медленно и печально, и приходят воспоминания. Я помню даже, как чуть было не сломал зуб, обгладывая мясо с куска с рёбрами, коих было так много, и они были повсюду, куда ни ткни два зуба. Это ведь правда, а не сон?
– Правда. Истинная правда. Прости, лучших кусков ни тебе, ни мне не досталось, только рёбра. Я слишком поздно справился с нами обоими и призвал легионера, будучи не в состоянии оставить тебя, тогда, казалось, агонизирующего с небольшими попусканиями. Он-то и принёс то, что по его тупому мнению, осталось от барана. Целого барана, к слову сказать, – откомментировал со злостью Снейп. – Могли бы  раненому всаднику и получше приберечь.
А, не говоря уж о его няньке – прошептал Сверус еле слышно. Но Квотириус услышл и… промолчал. А что ему было сказать? Что наёмники по праву отрезают лучшие куски… здоровым всадникам и военачальнику, а что поплоше – раненым, всё равно, что всадникам, что рядовым солдатам, чем просто опоздавшим воинам. А будут знать, как на трапезу опаздывать! Такой кусманчик враз охоту отобьёт. Ну а раненым еду должны были своевременно и правильно подносить их боевые товарищи, взявшие на себя тяжёлую обязанность ухаживать, чаще всего, за любовниками по казарме…
– Наверное, посмеёшься ты, брат мой, но Гарольдус сделал это за тебя – сломал зуб, так что теперь он не только подслеповатый, но ещё и щербатый. Замечательный из него "раб", не правда ли?
– Да, это может показаться забавным, ведь он и без этого – урод. С глазами неправильного цвета травы, постоянно щурится, скорее всего, подслеповат, и сие в его-то возрасте. Ведь он почти ровесник мне и тебе. Да-да, не удивляйся, и тебе. Ну, что значат сии пять лет разницы в летах? Не щуришься же ты! Да ещё эти немытые, думаю, годами нерасчёсанные, неприглаженные, ещё более длинные волосы. чем у тебя. Они делают его похожим на истинного, непреложного, античного андрогина* греков, только… уродливого.
Вот ты, Северус, ветер мой северный, да позволишь так ласково именовать тебя, да и я, все легионеры несколько дней, как немыты. Но я остро чувствую грязь на своём теле, и они. Я слышал их разговоры, пока мы шли по тому злополучному лесу, где многие солдаты Божественного Кесаря были ранены в ноги и руки.
А ты? Ведь твои волосы до сих пор сохранили пышность и блеск. Как это получается у тебя, о брат мой возлюбленный, Господин дома, в коем живу я?
– Простейшее Очищающее заклинание. Если бы у тебя было побольше сил, я тотчас научил бы тебя ему… Странно, но в лесу я каждый миг ждал опасности, а не прислушивался к глупой болтовне наёмников... В отличие от тебя, возлюбленный брат мой, единственный на всю жизнь, одинокую в будущем…
– Не кручинься столь много. Обязательно найдёшь ты пару себе во времени своём и тем продлишь род Снепиусов.
– Нет, узнав любовь мужскую, уж никогда не женюсь я, ибо женщины никогда не привлекали меня в "моём" времени, равно, как и… мужчины. Никогда никого не любил я "там". Разве не довольно доказательства сего для понимания будущности моей? Разве мало сих слов моих твёрдых?
– Вот увидишь, полюбишь ты, пусть не женщину, но мужчину, юношу.
– Да что мне делать с юношей?! – воскликнул разгневанный Северус. – Разве что научить его педерастии, как тебя?
– Педерастия – се есть новое слово в лексиконе моём. Сие суть мужеложество, правильно ли я понял? Впрочем, оставим сие. Дай-ка, попробую я угадать заклинание очищения волос головы.
Квотриус решился перевести разговор в более спокойное русло и тем прекратить мучения возлюбленного брата.
– Evanesco?
– Evanesco применяется для очищения тела только, а вот Evanesco capitum** – для волос, чтобы убрать с них пыль и жир. Ведь волосы мои очень жирные, и потому-то и придумал я такое заклинание для них, чтобы не ходить с немытыми, слипшимися волосами, как Пот… Гарольдус. Ведь, знаешь ли ты, о Квотриус, применял я к своему телу простое Evanesco , но не мылся я сначала по прибытии и обживанию своей нуютной, словно бы чужой мне комнаты, а после из-за…
– От чего ты замолчал, о брат мой и Господин мой? Разве не знаю я, что рана была нанесена тебе под рёбра, со спины, по-разбойничьи? Так соделывали только они – шайка воров и насильников, третировавшая город наш. А вот представь себе, знаю я о них, ибо не раз засиживался в термах или непригожей для меня таверне. Но они так кишат жизнию, эти таверны, что трудно было не посетить одну из них, конечно, попивая для вида дурное вино, кое подаётся там, для отвода глаз от и без того излишне богато наряженной фигуры? Редкого гостя в подобного рода заведениях для плебса.
– В Сибелиуме больше десяти дней пользовалось мною только Очищающее заклинание, да заклинание для головы. Терпеть не могу ходить с засаленными волосами. Но это неинтересно.
Поэтому и вышел… тогда под дождь, чтобы струи его освежили подсушенное изрядно заклинанием моё тело. Сие есть побочный эффект – высушивать донельзя кожу чистую, свежую, обработанную Очищающим заклинанием. Оно же так пригодно для тела, немытого в воде.
Северус, наконец, добрался до раны Квотриуса и протёр руки ышке бяха, что ещё плескалась на дне взятой зачем-то с собою рабами в качестве трофея, но неожиданно пригодившейся грубой посудины. Рана оказалась абсолютно чистой, лишь края её, сшитые Северусом так ровно, были слегка покрасневшими от ниток, продетых в кожу. Как-никак, а инородное тело. Но и эта краснота должна уже к завтрашнему, долгожданному, такому многообещающему, заветному утру пройти – нитки сроднятся с плотью.
– О-о, тот дождь, и мы с тобой под потоками его, льющимися с небес после ужасной грозы той. Мы, мокрые, нагие, прижавшиеся друг к другу так сильно и сладостно, что и вода не просачивалась меж нашими разгорячёнными к соитию телами. Если бы не покойная матерь… Ведь уже готов был я взять возбуждённый пенис твой в рот, чтобы насладиться ароматною, солоноватою спермой твоею и доставить тебе наибольшее удовольствие, чтобы любил ты меня ещё крепче.
Ибо знаю я, что… в начале не любил ты меня, лишь желал просто плотски. Как же я молил прекрасную богиню Любви Венеру Златокудрую и божественного сына её Амуруса, Стреляющего Метко, дабы ты скорее проникся бы ко мне более сильным чувством, так же, как я к тебе!
Скажи, возлюбленный брат мой и Господин… тогда, под дождём… ты уже любил меня или ещё нет?
– Мне казалось, что чувствую я что-то ноющее в груди, но нет, только желал, мой Квотриус. Я и тогда… в начале наших "кухонных" ласк размышлял о наших соитиях. Что они значат для меня? Только лишь зов плоти или… нечто большее? Но так и не пришёл к однозначному выводу, пока не отпустил разум свой, дабы сделать тебе приятное, вобрав твою плоть в рот свой и начав сосать её. А после лаская простату твою одновременно с посасыванием пениса твоего, столь желанного мне.
– О, те ласки… В них было нечто запредельное, запрещённое. Но переступил порог ты, и мне вдруг стало так хорошо, ибо уверовал я ещё… под дождём, что случилась в сердце твоём любовь к недостойному полукровке. Так, значит, ошибся я. Возлюбил ты меня позже. А насколько?
– Да, именно на грязной, прокопчённой кухне, когда начал я ласкать тебя ртом, губами и языком… Да, это был неизъяснимый порыв, но восхотел я тебя тогда более, нежели жизнь, и стал ты не только желанным мне, но и… возлюбленным. О, как ярко помню я ту ночь прекрасную, превосходящую все пожелания! Неведомо, как случившееся утро, заря пасмурная любови нашей …
Сейчас же люблю… столь превелико! После того, как глаза твои потеряли равнодушную матовость и приобрели яркость звёздного неба, тогда, у источника, я возлюбил тебя так, что… Люблю тебя больше жизни, но этого мало, ибо привык я ценить свою жизнь недорого, лучше так – более радости души моей, коя в тебе, Квотриус. Но я не есть поэт, поэт у нас суть ты. Помнишь, какую оду осени и нашей любви ты сложил, очнувшись от бредового сна ночного, тяжёлого для обоих нас?
– Д-да, кажется… Да, я вспомнил! Это была ода жизни и северному ветру… и тебе, мой возлюбленный брат, и любови меж нами, без каких-либо препон.

_____________________________

* Андрогин – (греч. νδρόγυνος , "обоеполый") – мифическое существо, обладающее признаками обоих полов, реже – бесполое. Согласно мифологии, за то, что андрогины пытались напасть на богов (возгордились своей силой и красотой), боги разделили их надвое и рассеяли по Миру. И с тех пор люди обречены на поиски своей половины.
В мифологии андрогины – мифические предки, перволюди, соединяющие в себе мужские и женские половые признаки. Есть мнение, что в библейском рассказе о сотворении Богом Евы из ребра Адама отразился в искажённом виде миф о первоначальной бесполости первых людей
Представляет интерес в учении каббалистов.
** Очищаю голову (лат.)

0

4

Глава 13.


Северус снова протёр шов водой жизни, просто так, на всякий случай, а то Поттер развёл в шатре помойку – мухи так и роятся – и сменил повязку, тоже на всякий случай, а то на старой он заметил следы засохшего гноя. Негоже ему соприкасаться с чистой поверхностью шва.
– Так, значит, отказываешься ты познать меня, как это делаю с тобою я? Увы, сие так печалует меня.
– Я… Я подумаю ещё. И вот что загадаю я – если рана моя срастётся до прибытия на следующую стоянку гвасинг, попытаюсь я сделать то, чего ты так жаждешь столь сильно и страстно, по непонятной мне причи… А-а, и не стоит о сём говорить, лишь сотрясая воздух попусту. Верно только то, что ещё не состоялась мечта твоя, о Северус, слагающий столь прекрасные эпитеты в честь мою – полукровки грязного, не требующего восхваления в честь свою. Ибо по происхождению своему лишены полукровки чести, о том ещё не говорил я тебе, о высокорожденный брат мой Северус.
– Достойный есть всадник наследственный ты, о Квотриус, непосредственный, скромный брат мой возлюбленный И не беспокойся ты… так о происхождении своём, ибо пусть и нехорошо оно, но человеком замечательным соделал ты себя сам, воспитанием своим, учёностью, начитанностью, знанием египетских письмён, загадочных для меня, и прочия многая, и прочия ещё более многая… Если позволишь ты мне перефразировать сложившийся фразеологичемский оборот, коий применил я к познаниям твоим… О возлюбленный брат мой Квотриус, лучезарная звезда моя на небосводе, прямо посреди его, там, где Галактика* пролегает…
– Как смею я не дозволить тебе хоть что-то? Я же – младший брат и полукровка, к тому же. Но вот тебе моя мольба: о Северу-у-с-с, не позволяй мне опозорзиться пред сим человеком свободным дабы узнал он полукровное рождение моё, но не ромнйское происхождение от обоих родителей – ромеев.
– Ну, что ты так разволновался, о поэт мой, подобравший столь прекрасные эпитеты имени моему, довольно обыкновенному среди ромеев… Конечно, не отдам я тебя в насмехание какому-то ничтожному рабу, когда в доме моём станет он свободным, да и я, и ты научим его благородной латыни, дабы обрёл он язык достойный, наконец.
При последнем предложении Квотриус еле удержался от того, чтобы скривиться. Так противна была ему мысль об обучении этого грязного, бездушного тулова латыни благородной и, в некоторых случаях, к примеру, в молитвах, обращённых к богам, священной даже.
– Я уверен весьма, что рана твоя затянется к тому времени, кое загадал ты, о Квотриус мой, ибо такое сильное чародейство навёл я на тебя, что сам… Впрочем, это уже прошло, и я снова полон сил жизненных.
– Ты отдал много сил, кои наполняют жизнь нашу, дабы исцелить меня? Так ли сие о Северус, брат мой возлюбленный?
– Да, но это уже в прошлом.
Пойду посмотрю, как там наши бараны, а то всё вкусное съедят.
Поттер, вы можете не смотреть на меня голодными глазами – вы уже ели дважды за день, вот и хватит с вас.
– Ел Гарольдус сей неподходящую ему покуда по статусу рабскому пищу – мясо?!
Квотриус воскричал в полный голос от такого безобразия, с нескрываемым гневом, словно поняв, о чём разговаривает эта парочка, просто увидев, что дневная его порция валяется в в шатре на овчине, неряшливо, в виде уже начисто, до суставов обглоданной кости и парочки рядом, поменьше.
–Успокойся, прошу тебя, брат мой Квотриус и ляг, как лежал. Всё дело в том, что должен был я накормить Гарольдуса хоть чем-то, лепёшек второй день в лагере нет, ты же всё равно спал, и тогда твою порцию сожрал бы какой-нибудь наёмник под жгучую воду гвасинг, – Квотриус расслабился и лёг. – А есть только награбленные овцы х`васынскх`, и их много, так, что только знай, налегай. Ты удостоверишься, что все легионеры и всадники кормят своих рабов и рабынь с детьми именно тою самою бараниною. Больше еды в лагере нет. Есть, конечно, лук и чеснок, но они достаются воинам. Хотя лук за столько дней и подвял, лишь чеснок остался таким же преярым. Но сие его свойство до месяца безымянного.
Так будете вы, Гарольдус, мясо, вкусное, истекающее соками и жиром мясо от только что снятого с вертела жирного барана ("Мерзость какая!")? Он столь вкусен, что я съел бы и вашу порцию ("Ага, съел уже один такой, а потом всю комнату заблевал. Новую комнату, довольно чистую, между прочим, и без этих страшных малеваний на стене, хотя… Надо признаться, они придают белёным стенам видимость какого-то вычурного, сюрреалистического своею неправильной реалистчностью ковра" ), но боюсь, живот мой лопнет после дневной трапезы, столь велика она была.
– Ничтожный Гарри вовсе не хочет есть – он же спал, а не работал. Да и шмоток мяса с жиром был велик, – добавил он практически после минутной паузы.
… Да, так долго Гарри думал, когда ему отводили на этот процесс хоть сколько-нибудь времени, а не хлестали бичом по костлявой спине с выступающим, искривлённым позвоночником и, слава Мерлину, ни разу не переломанными рёбрами сразу после команды или, что намного хуже и больнее, прикладывали мечом плашмя по голове. Последнее действие вообще располагало не к заданному действию, а к тому, чтобы лечь-полежать, и неважно, в травах ли, на вытоптанной земле стойбища рабов или на дрязге, или на морозце, так и увлекающем в приятные сны… Но вот уже второй удар, и нужно не спать так сладко, как обещает только снег, а суетиться, выполнять дела очередного ненавистного "заказчика", в принципе, не благородного хозяина даже. Но таковых в племени Х`ынгу принципиально не водилось, чтобы не разжигать ненависти между более и менее "счастливыми" воинами, которым удалось заполонить ворогов вопреки приказу Х`ынгу – "Пленных не брать!". Однако пленные попадалсь сами – трое из них были лазутчиками соседних племён, двое были незнаемо, кем, захваченными в странных одеждах подростком и мужчиной, на которого многие косили глаз… Да, именно в этом смысле. Да и подросток вытянулся в симпатичного юношу. Вот, если бы он ещё не щурился… Так цены б его зелёным глазам не было, и пошёл бы по рукам парень, а, скорее по другим истинно мужским местам воинов Истинных Людей…
… – Да совсем помешались вы, Пот… Гарольдус, теперь вас будут звать так, на работе, – резко вмешался в воспоминания и домыслы Гарри иноземец. – Не будет у вас больше работы, кроме, как вовремя исчезнуть из шатра по моей команде.
– А, может, раб Гарри…
– Никаких "рабов" и никаких "может". Напьётесь у кого-нибудь в шатре побольше, много-много пальцев, как много ышке бяха, завалитесь под кусток, завернётесь в плащ поплотнее и спать до восхода солнца.
Всё, я пошёл.
Но вернулся Северус с пустыми руками – запах от "агнцев" был воистину восхитительным, но это было пока всё, чем можно насладить вкусовые рецепторы – бараны дожаривались до полного размягчения жёсткого мяса. Просто у гвасинг были очень жилистые, привычные к дальним переходам овцы.
Однако в лагере произошло некоторое оживление – в разгромленном доме-шатре варваров обнаружилось множество кусков овечьего сыра и ещё несколько хорошенько припрятанных корчаг со жгучей водой – вот уж, и правда, добрая добавка к почти несолёной баранине – соль берегли из последних сил
Солдаты после дневного, обязательного даже и для неромеев сна, который оставлял больший вечерний аппетит к еде, и огромнейший ночной – к женщинам, доставшимся ни за осьмушку коровы, а, кому повезло, без единой царапины, но таких везунчиков было мало. У кого-то что-то да было порезано, проколото. Зато сейчас они, позабыв о быстро заживающих болячках, помыв руки, умывшись и попив, весело брызгали принесённой водой друг на друга, повсюду слышны были простенькие шутки, кто-то говорил меж собой на родных, материнских языках. Ни звука латинской, общенациональной матерщины. В общем, наблюдалась полная идиллия, и ничто не указывало на то, что вчера эти самые добрячки убивали, насиловали и женщин, и мужчин заодно – сущих мальчиков, и превращали свободных, доселе самих бывших хозяевами общественных рабов, ни в чём не повинных людей, кроме того, что у них водились "трофеи", одной из разновидностью которых были сами эти люди, в говорящий, но не имеющий права раздумывать над приказаниями Господина, скот.
Снейп очень удивился мирной атмосфере, царившей в лагере – он-то ожидал, что будут препирательства, разборки и поножовщины из-за женщин, не так "поделенных" между собой рабов и прочих неодушевлённых трофеев. Ведь ни у рабов, ни у серебра и мехов одинаково нет душ. Но все были милы и настроены на ещё одну весёленькую ночку с пьянством, бабами и игрой в кости – извечным развлечением солдат всех эпох, кроме века двадцатого, стоящего особняком в череде войн за счёт резко изменившихся правил их ведения и массовости. Тогда преобладала игра в карты, но сравнить век пятый и век двадцатый может только полный идиот. Хотя… Северус же ведь живёт в пятом веке полнокровною жизнью, которая и не снилась ему в веке ни двадцатом, ни в следующем, едва начавшемся. Живёт так, как хочется именно ему, наплевав на все условности "братской", на самом деле несуществующей связи с возлюбленным Квотриусом.
– Еда ещё не готова, милый мой Квотриус, ещё немного надо подождать. Но вот как относишься ты к овечьему сыру? Могу принести прямо сейчас Правда, жёсток он. Вот и раздают его, кому ни попа… всем желающим…
– Да понял я словесные уловки твои, о брат мой возлюбленный! – засмеялся Квотриус, внезапно приподнявшись на локте с налёженного места. – О Северус, достаточно тебе только сказать любому проходящему мимо солдату Божественного Кесаря, и легионер тотчас принесёт всё, что ты захочешь. Быть тебе всадником после этого похода – внушил ты сначала страх суеверный солдатам. Теперь же, как я слышал вчера, после сражения, относятся они к тебе, как к самому Марсу – Воителю. Ты же великий воин, Северус! Помни о сём и гордись премного сим! Мало, кто, да единицы за будущность мою всадником, сражались в первом своём бою так, как сие соделывал ты!
Скажи, в… том времени сражался ли ты также горячо и безрассудно с врагами своими?
Глаза Квотриуса разгорелись огнём… лихорадки, потихоньку обуревавшей тело его пред ночию беспокойною и тревожною. Выживет - не выживет? Вот, в чём вопрос, и ворос сей терзал Северуса по мере приближения ночи. Но он, как ни в чём не бывало, ответил брату, возлюбленному своему единственному, для начала подумав:
А вдруг я и вправду полюблю кого-нибудь из наёмников? А что, большинство их – полукровки, тот "типаж", который мне по нраву. Но в их неправильных, грубых чертах нет ни лепты прелести… того же Поттера потому, наверное, что она является чисто английскою, любимою мной, родной, такой… знакомой. О-о, что за бред лезет в голову невыспавшемуся человеку, да ещё с непроходящим стрессом с находящимся под бочком источником оного – Поттером.
Знал бы Квотриус, о каких-таких "вероятностях полюбления" кого-либо из стада сего, с которым сплотила меня единственная битва, что бы он сказал мне? Обругал? Это не в его природе. Скорее, принял бы любое моё решение, а по возвращению домой с новым избранником тихо вскрыл себе вены. За ненужностью. Как вещь, вышедшая из употребления. Именно, что за ненадобностью. Таков уж он, мой возлюбленный. Скромный, немного забитый, ну да, в детстве же его наказывали телесно, так, как полагается воспитывать детей в эту и не только эту эпоху. Но до тридцатых годов аж девятнадцатого века, когда романы Диккенса… Но мне надо ответить на заданный вопрос, я и без того молчу слишком долго.

– Нет, несколько раз сражался я на боевых рапирах, но только один раз убил человека, чародея, осмелившегося бросить тень на память о моей матери, хоть и великой блудницей была она на самом деле. Однако я должен был защитить честь рода. Понимаешь ли ты меня в сём – защищать дело неправое, но напрямую касающееся родителей своих?
– Представь себе, даже за честь своей матери, наложницы, чести, вроде как не имеющей , ибо рабыня еси, вышел бы я на поединок на спатах, гладиусах или просто пуго одних, не раздумывая ни минуты.
– Вот и я поступил также.
Во всех остальных поединках и сражениях бился я с помощью волшебства и разума и никогда – за счёт грубой силы, как сейчас.
– Но ты, кажется, сражаешься своей рапирой – этим невиданным мечом – беря не силой, а скоростью, ловкостью и собственной гибкостью. Так не бьётся ни один легионер, не говоря уж о варварах.
– Меня долго учили этому искусству владения рапирой, – отрезал Снейп.
Ему не больно-то хотелось распространяться о будущем, о том, как учат фехтовать благородных сыновей, тем более наследников и вообще единственных в семье отпрысков чистокровных родов.
Но он смягчил свою резкость, ласково спросив:
– Так принести ли тебе сыра?
– Ежели хочешь соделать мне любезное, просто откинь полог, и сам я позову кого-нибудь проходящего. Не подходящее это дело для такого воителя, как ты – самому ходить за обычною лагерною едою.
Северус подумал, что "лагерная еда" по-английски звучит довольно двусмысленно, но на латыни с этим понятием не были связаны концентрационные лагеря или подобные заведения, только без особых издевательств –  для военнопленных. Войны, как обеих Британских магических, так, и это главное, Второй Мировой, в зачатке которой двое гомосеков что-то между собою не поделили, наверное, кому какую позицию занимать – всепобеждающий топ или терпящий его выходки боттом. Но Северус на этот раз быстро вернулся в реальность пятого века с его "лагерной едой" и, отмотав назад во времени, ответил с непокидающей его горечью и томлением по чему-то более простому, самостоятельному:
– Как скажешь, Квотриус. Я-то думал, уже отошёл ты от своих привычек белоручки – вспомни, как нарезал ты цветы. и травы, и корения и тёр их на тёрке сам, руками своими для приготовления Веритасерума. А доселе не знали они иной работы, как мечом махать да пуго резать… Извини меня, что не ценю я воинский "труд", как вы все тут называете своё искусство убивать, насиловать и обворовывать уже безоружных. Эх, вас бы, да в эпоху ландскнехтов**, в век бы шестна… цены бы наёмникам не было, да и всадникам нашлось бы подобающее их положению и званию место…
… Между прочим, так я и соделал утром без совета твоего, а когда сие было попросту необходимо – позвал проходящего легионера, ведь тогда не мог я уйти от тебя, и он принёс. Но ежели могу я сделать что-нибудь сам, то не буду лишний раз приказывать или, тем более, просить.
– Но… Хорошо, ежели тебе гоже самому ходить за едой, то да, принеси немного овечьего сыра.
Квотриус вовсе не хотел есть каменный, как он знавал, был у варваров, овечий сыр, но не желал подорвать уверенность Северуса в том, что, вот, заботится он о Квотриусе. Пускай его тешится, ходит взад-назад и вообще делает, что ему заблагорассудится.
Северус принёс большой кусок сыра, невзирая на ропот солдат, что, мол, трапеза ещё не началась, и сыр не разделён между всеми.
– Мне надо как можно скорее принести что-нибудь съестное раненому всаднику Квотриусу. Он проснулся и голоден.
Или вы уже и память пропили?! – грозно прикрикнул он.
Квотриус, прежде, чем с трудом есть, вернее, рассасывать кусок сыра, принесённый Северусом, практически отвоёванный у солдат Божественного Кесаря, отломил кусочек и протянул его брату. Тот с благодарностью за заботу раненого о себе, здоровом, но несколько физически истощённом после всех треволнений и, главное, исцеляющего заклинания, несмотря на обеденную трапезу, принял сыр, и братья начали есть.
Голодный взгляд Поттера так и сверлил бок Северуса. Наконец, он не выдержал и сказал едко:
– Поттер, неужели вы и впрямь хотите отнять "жрачку" у "благородного рим-ла-нх`ын-ин-а"?
Почему вы постоянно голодны?
– Ничтожный Гарри не хочет отнимать жратву у благородного Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, прекрасного воина, из милости говорящего, как Гарри.
А насчёт жрачки, Гарри и сам не знает, почему он постоянно голоден. Кажется ему, что-то случилось с телом его, и брюхо постоянно пусто…
– Да говорите о себе: "Я" вместо "ничтожного Гарри"! Вы же – свободный человек, поймите это наконец! Где ваша гордость?
– У… м-меня нет гордости. Ничтожный Гарри остался всем то-что-внутри рабом.
Поттер замолчал, глядя, как ходит кадык на тонкой шее Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, когда он глотает разжёванный, оказавшийся каменным, сыр, и это зрелище заворожило Гарри. Ему даже немного меньше захотелось жрать. А гордость у Тох`ыма была, откуда-то взялась, когда он убил тот-кто-делает-навыворот. Из-за гордости-то Тох`ыма мы и сбежали. Ничтожный Гарри не имеет гордости даже в это вре-мя, хоть и ел мясо.
– Скажите, Поттер, этот ваш Тох`ым говорил что-нибудь о человеке с моим именем или моими приметами? Ну же, простите, вспылил.
– Гар… Я… не заслуживаю, чтобы передо мною извинялся по-настоящему, а не по-детски свободный человек.
– Как это "по-детски"?
– Перед невзаправду свободным, только в этом маленьком х`нарых`, но не снаружи его даже, не около вонючего оврага, куда Гар… я ходил бросать кость. Даже не там, около отхожего места лег-х`э-о-не-ров…
– Не могу я сейчас сделать вас свободным перед всем войском! Поймите вы это! Своей тупой башкой, ведь вы никогда не отличались особым умом, даже "там", в нашем с вами времени, горе вы моё луковое! Терпение и ещё раз терпение!
– Я потерплю, я дотерплюсь ещё до того, много пальцев раз времени, когда ты полюбишь меня, Сх`э-вэ-ру-у-с-с!
– Что-о?!
Как ни в чём не бывало, этот выросший и обуреваемый гормональными сдвигами наглец уже отвечал на вопрос:
– Не-эт, ну, он зато много говорил о каком-то свободном мужчине в чёрной, красивой-прекрасивой одежде, тонком, самим лицом и телом красивом, хоть на пир выходи! А потом с мужчинами, намного больше… э… широкими, племени Х`ынгу в плясочный круг становь его! Так что Тох`ым оказался вжопулюб ебливый, только в голове и на словах. Он говорил, что влюблён в того мужчину, что вид того мужчины… э… ну, как бы это… В общем, вид того мужчины дюже радует… уже радовал Тох`ыма.
– Не говорите при мне таких слов, как это ваше "вжопулюб"! Говорите, этот мужчина был из Истинных Людей?
– Вовсе нет. Ну, тот-кто-делает-навыворот, – выпалил короткое слово Гарри с неделанною смелостью. – Наоборот, он был из… нашего с Тох`ымом правильного вре-мя и то-что-дальше, ну, словом, наш человек, наш…
Очинтересно, – подумал Северус.
– Когда Тох`ым вспомнил об этом человеке?
– У Тох`ыма было ви-де-ни-е, когда он заболел горячкой после похорон того воина, который хотел Тох`ыма, но тот этого воина… Ой, запутался. Прости, благородный рим-ла-нх`ын-ин Сх`э-вэ-ру-у-с-с. В общем, Тох`ым как-то без оружия и даже без волшебной палочки убил воина ночью, когда все спали. Вот и были похороны оба, только Тох`ыма принесли в посмертную жертву.
Ему распороли грудь каменным ножом и взяли целую плошку крови, да та-а-кую большую! И случилась у него горячка. А в голове он увидел того человека и через несколько ночь-день сказал мне, что любит его сильно, много пальцев раз как. А потом мы убежали, но это я уже рассказывал.
– Что ещё Тох`ым рассказывал вам о том человеке в "праздничной" чёрной и облегающей одежде?
– А откуда тебе знать, Сх`э-вэ-ру-у-у-с-с, что одежда того мужчины была… ну, в общем, такой, какой ты сказал. После "праздничной" я не понял слова, окромя "чёрной" и... "и". Простишь ли ты меня или накажешь за непонятливость?
– Не стану я наказывать вас, Гарольдус. Достаточно уж за прошедшие сутки насилия. Живите и дышите спокойно. Мерлин с вами.
– Мерлин со мною? Ты тоже знаешь этого доброго бога, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? Может, ты знаешь ещё и Мор… Нет, не скажу чужаку.
– Пречестную Моргану? Разумеется, я знаю её достойное имя, вот только верую во единого Создателя, пред которым безостановочно, вечно, без какого-либо отдыха  молятся Мерлин всемогущий и Моргана пречестная.
– Знаешь, я, кажется, тоже когда-то веровал в Сождутеля.
– Это вам приснилось, Поттер, уверяю вас. Если вы и веровали, то, я уверен, с помощью Тох`ыма вспомнили только Мерлина и Моргану, не более того.
– В общем, он, Тохым, видел, как сидит на высоком сидении, а тот человек перед ним корчится от "Крусио", а Тох`ыму и жалко его, гордого, и наслаждается он его страданиями. Потом человек встаёт с красивой много-цветов земли, наклоняется низко, как раб перед великим вождём и целует… руку Тох`ыма. Правда, тогда Тох`ым увидел, что он урод, и у него очень бледная кожа и тонкие, ужасть какие длинные пальцы.
– Кто урод? Этот человек?
Снейп спросил недоверчиво, уже догадываясь о произошедшей ошибке, в очередной раз не могущего правильно выразить мысль Гарольдуса, этого грёбанного Гарри Поттера, оставшегося, как был он, дураком, и в этом времени. Только рабство ещё больше притупило его и без того короткие мыслительные цепочки.
– Нет, Гарри не так сказал. Тох`ым был чудовищем, а тот мужчина, как горный баран, такой же скакучий, лёгкий и красивый. Вот прям как ты, Сх`э-вэ-ру…
– А ну молчать! Рот на замок! Нечего лезть ко мне со всякими грязными домыслами!
– По… почему грязными? В тебя может влюбиться не только твой брат, Кх`э-вот-ри-у-у-с-с, но и любая баба.
У тебя ведь много жён, прекрасный воин?
Северус еле дождался окончания проникновенно-уморительной тирады Поттера, а потом рявкнул для острастки:
– Поттер! Молчать! Я не буду повторять трижды – не лезьте в мою жизнь. Вам до неё нет никакого дела. Запомните это раз и навсегда!
Гарри смутился, а потом набрался смелости и взглянул в непроницаемые для него, Гарри, глаза Северуса, так и светящиеся внутренним огнём, наверняка, братской любви, когда тот обращался к столь несхожему с ним брату. Зелёные же глаза светились обидой – ведь их обладатель не хотел оскорбить Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, а, напротив, желал лишь сказать приятное, но не сумел – видно, слова всё не те, человеческие, а рабские – жалкие и убогие…

_______________________________

* Галактика (др.-греч. Γαλαξίας   Млечный Путь) – система из звёзд, межзвёздного газа, пыли и тёмной материи. Все объекты в составе галактик участвуют в движении относительно общего центра масс.
Остальные галактики – чрезвычайно отдалённые объекты.
**Ландскнехт (нем. Landsknecht) – немецкий наёмный пехотинец эпохи Возрождения.
Ландскнехты нанимались в основном из представителей низшего сословия (бедноты) в противовес рыцарям–дворянам, хотя последние нередко занимали посты высших офицеров в подразделениях ландскнехтов. Кроме того, ландскнехты были своеобразным "германским ответом" швейцарской пехоте.
Стоит отметить неприязнь ландскнехтов швейцарцами, вследствие чего и те и другие, сражаясь друг с другом, не брали пленных, убивая их.

0

5

Глава 14.


… Я мгновенно наладил ментально-зрительный контакт с Поттером и высматривал среди его беспорядочных, обрывочных воспоминаний те, в которых Тох`ым говорил Гарри обо мне.
"Да, и это всё о нём". Волдеморт влюбился в образ своего неверного слуги, всплывший из пучин памяти.
Том Марволо Реддл был действительно очень красивым, кареглазым и с вьющимися, слегка выцветшими, светло-каштановыми, отдающими золотом, нестрижеными волосами ниже лопаток, с правильными и благородными чертами… немытого лица. Я бы сказал, грязнющей рожи. Поттер по справнению с молодым Лордом выглядел ещё настоящим цветочком, не превратившимся в ягодку. Значит, Поттер хотя бы иногда умывался, а вот Лорд не привык за годы рабства к сему поистине необходимому занятию. Видимо, у ранее чистоплотного Волдеморта появились известного рода причины, чтобы скрывать от х`васынскх` свои необычайные красоты.
Теперь всё встало на свои места – Волдеморт, меняющийся ежедневно, по рассказам Поттера, в сторону друга-недруга, постоянно подкалывающего бывшего не разлей вода друга, даже более, чем друга. Скорее, младшегог брата.
Теперь он играл роль "плохого Аурора", придирающегося к "брату" из-за неумения правильно наложить Аваду, отчего Гарри вынужден был заниматься всем остальным "хозяйством" беглецов – разводить костёр трудоёмким маггловским методом и готовить убитую дичь, а также не спать по ночам, оберегая сон Тома – охотника и кормильца.
Чтобы идти после нескольких почти совсем бессонных ночей на протяжении всего долгого дня без привалов, Поттеру приходилось изо всех сил держаться на ногах, чтобы не будоражить Тома, и тот не ругался бы на свою обузу. Куда бежать и какже дальше жить – это решал, как ни странно, Гарри. Тома такого рода бытовые "мелочи" не интересовали. Главное для него было – бежать, пока… Он не увидел человека, в которого успел влюбиться, человека, вытащенного на свет из будоражащих кровь видений и одушевлённого, наделённого такой желаемой плотью. И, конечно же, они с Поттером подсматривали, крадясь по оврагу, за мною и братом.
А потом… Потом я увидел самое затаённое, неприятное воспоминание о разговоре в ещё не засранном овраге ночью, незадолго до убийства постового и ранения Квотриуса.
Я догадался по рассказам Поттера и выуженным из его разума воспоминаниям, что "вспоминать" прошлое Тох`ым начал где-то за полмесяца до моего появления в этом времени, словно бы готовясь к нему. "Сны", как Гарри думал о прошлом, являвшемся ему наяву даже во время тяжёлых работ на х`васынскх` и окончании кочёвки, и становления этого их дома - шатра, как же его, а х`нарыльх` или что-то в этом духе. Так вот, что же до Поттера, так к нему начали возвращаться воспоминания только, когда легионеры собрались в поход… То есть, выходит… Одновременно с моим физическим, непосредственным приближением. Вот это вывод! Что сказал бы старина Дамблдор на мои умозаключения! Наверное, был бы в нескрываемом восторге.
Значит, моё появление здесь и сейчас послужило катализатором воспоминаний, проявления магической ауры, да и самого побега, вызванного именно внезапно, вероятно, сразу же после убийства насильника гордостью Тома, не смогшего более терпеть своего рабства.
Вон Гарри, до сих пор так и норовит назваться моим рабом и говорит о себе в третьем лице, по рабским законам х`васынскх`, не понимая, что должен говорить со свободным человеком, как с равным. Ведь сколько раз, да неустанно, то и дело отрываясь от раненого брата, я повторял Поттеру, что он должен просто поиграть на людях в раба. Что, когда мы вернёмся домой, он будет уважаем всеми моими домочадцами, как свободный человек и мой личный гость. Даже несмотря на его дикарские повадки. Или Поттер просто-напросто не может усвоить мои замечания, думая, что "игра в раба" навсегда, что это есть приказы "благородного хозяина" своему "ничтожному рабу"…
Как же хочется в Сибелиум, домой. Да, я принял уже дом Снепиусов, как свой родной, и, хоть мне и неуютно в опочивальне, но мы же, то есть я, бываю там ночами не один…
"Домой" – волшебное слово, вот только надо, зачем-то, снова куда-то тащиться и "убивать, убивать, убивать, убивать, убива-ать". Ведь как в воду смотрел, когда напевал эту песню, только думалось тогда не о х`васынскх`, а о "Братике", брате, ставшем возлюбленным. Нет, не брате, а дальнем-предальнем предке, которому сам же магию и передал каким-то чудовищным по существу способом - наслав на него Crucio, а ещё, думается мне, за счёт близкого, куда уж ближе, контакта. А как же "Хроника благородного семейства волхвов Снеп" со своим Снепиусом Северусом – прародителем всех Снейпов? Где же затерялся в хронике мой возлюбленный Квотриус – без сомнения, в скором будущем, отец многочисленного семейства, в котором будут, без сомнения, и дети, одарённые магией? Где все?..

… Наконец, отужинали – Северус отдал свою порцию мяса брату, евшему с преизрядным аппетитом, да и слава Мерлину, а сам давился сыром. Часть отвратного, но сытного сыра вместе с поделенной между всеми воинами ышке бяха, Снейп отдал вечно голодному, ненасытному обжоре Поттеру. Северус разгадал причину такого жора – Гарри в течение всех пяти дней бегства, как сказал ему Поттер, а, скорее, показал на пальцах, значительно не доедал, отдавая почти всего кролика, белку или птицу – всю их мелкую добычу – Тому, боясь, что тот бросит его одного, как ненужное пузо на ножках, как тот подкалывал "младшенького братика". А ведь физическая нагрузка была огромной, большей, не сравнимой даже с постройкой х`нарых` племени Х`ынгу. Последнее заняло всего один трудный день, а вот пятидневное бегство, жизнь почти впроголодь и практически абсолютная бессонница – всё это безобразие копилось сутками. Voilá resultatе!
Поттеру снова, после боевой порции ышке бяха на почти голодный, неуёмный желудок второй раз за сутки захорошело, и он не удержался и завёл часто слышанную перед походами Истинных Людей боевую песнь, да так громко и нудно завыл, что и Северус, и Квотриус засмеялись и не заткнули певца. А тот и рад стараться – и себе хорошо, и благородным рим-ла-нх`ан-ин-на-м нравится. Слова были самые что ни на есть понятные (Северусу, разумеется):
– Убивать врагов – священное дело воинов.
Мы – Истинные Люди, Правящие Миром.
Наш вождь Х`ынгу – великий и могучий.
Его вождь Нуэрдрэ – самый великий Князь Князей.
Народ наш – великий и непобедимый.
Союзный, свободный.
Велико могущество нашего народа,
Но идём мы биться с братьями нашими,
Ибо посягнули они на наши пастбища многотравные и овец многоплодных.
И стали они ворогами нашими, бывшие наши братья!
Так победим же врагов мечами, луками и копьями!
– Очень Героическая Песня.
Только это, давясь от смеха, и сумел заявить Северус Поттеру, когда тот закончил орать, выть и рычать.
– Тебе понравилось, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? Правда, великая песнь?
Воины пели её, наевшись такой травки мелкой, "анг`бысх`" называют её Истинные Люди, что значит "много детей". А ели её для храбрости, совсем по чуть-чуть. Если этой травы съесть много, будешь весь не в себе и захочется спать и видеть много-цветов сны. А если съесть чуть поменьше, тогда появляется желание покрыть бабу, вот от чего её название.
– Вы всё очень хорошо объяснили об этой анг`бысх`, даже пояснили, какова она в действии. Искреннее спасибо вам за это, – засмеялся Северус. – Особенно мне понравилось ваше выражение "покрыть бабу". Что, разве х`васынскх` имеют такую же потребность в женщинах, как и в собственных овцах?
Северус, смеясь, передал брату краткое содержимое этого разговора с Поттером, не вдаваясь в ненужные подробности травки "много детей". А зря. Тогда Квотриус был бы более учёным, и это пригодилось бы ему в отношенях с братом. Квотриус же попросту беззаботно рассмеялся.
Наконец, Северус повернулся к Поттеру.
– А песня ваша, вернее воинов х`васынскх`, насколько я понял, да уж, воистину великая. Смешнее я, пожалуй, ничего не слыхивал. Наверное, если бы Пожиратели сочинили гимн, он звучал похоже.
– По-жи-ра-те-ли? Тох`ым говорил мне это слово. Он сказал, что был их вождём, очень великим и могучим, много-много пальцев больше, чем сам Х`ынгу!
Но разве песня Истинных Людей не нагнала на тебя страх и ужас, благородный рим-ла-нх`ын-ин Сх`э-вэ-ру-у-с-с?
– Представьте себе, Поттер, ваше вытьё и ор на весь лагерь не произвело должного устрашения, и мы с Квотриусом не наклали в штаны от страха и ужаса. Именно Квотриус бесштанный убедил меня не пачкать свои.
Северус перевёл Квотриусу слова песни и собственные впечатления от столь хорошо памятной ему запашистой травки, а ещё упомянул о том, что именно за эту травку и пострадал "самый великий Князь Князей" Нуэрдрэ.
– Его племя кочует, наверняка, с новым вождём, избранным из чужаков – представителей иных родов и племён х`васынскх`, которые были у Нуэрдрэ то ли посланниками, то ли заложниками… Если они, конечно, не передрались меж собою за власть, на что очень и очень рассчитываю я. Так вот, они уж как-нибудь, да кочуют далеко на север отсюда. Нам же предстоит двигаться, думаю я, на юго-восток. Так сказал пленник племени "Луча солнца", убитого мною Кагх`ану, о расположении ближайшего стойбища этого народца под действием Сыворотки Правды. Её же действие таково, что человек либо умирает от приёма её, не справляясь с той ложью, коя накопилась в нём, либо говорит всю правду без утаивания. Осмеливаюсь предположить я, что это – именно стойбище Х`ынгу, из которого убежали Гарольдус и Волдеморт, и к которому нас и отведёт обратно наш проводник – Поттер… Гарольдус Цеймс.
Ведь не всё ли нам едино, какое племя воевать? Все они одинаково богаты трофеями, а племя Х`ынгу должно быть побогаче остальных. Этот вождь весьма воинственный, как рассказывал тот же пленник, не таясь. И не только в песне, которую нам столь отрадно напел Гарольдус, такой грозный он и на деле. Часто нападал он на племя сие и грабил его, потому-то мы и побороли его столь легко, поэтому и взяли пленников сиих столь скоро. С нашей стороны – всего пятеро тяжелораненых, но жизням их ничего не угрожает, никакой Аид не страшен им сейчас – на них – этих полукро… Прошу, считай, что не говорил я сего. Лишь только хотел я сказать, что на опытных легионерах всё быстро заживает. Был во множестве наслышан я о раненых от солдат во время делёжки пищи – сыра, жгучей воды гвасинг и, главное, конечно, мяса баранов. Постарался я выбрать для тебя куски получше. Ну и как тебе они?
– Прекрасное, замечательно мягкое мясо на одной кости, кою нетрудно обглодать. При моём-то отменном аппетите… Такое впечатление у меня сейчас, словно бы всю жизнь свою не ел я столь отлично прожаренного мяса в ни в едином из походов воинских моих.
– Вот и славно, вот и хорошо, что угодил я тебе, более, нежели радость души моей, о Квотриус, возлюбленный брат мой. Ты же был голоден, как лев, рыкающий в пустынных развалинах Карфагена.
Так вот, продолжу я, отвлёкшись от темы еды, кою исчерпали мы, думается мне, поступал Х`ынгу также со всеми своими соседями – притеснял, угонял скот, убивал и воинов, и их жён, и детей, в общем, занимался тем же, чем и мы сейчас. И всё это сходило Х`ынгу безнаказанно. Догадываюсь я, что и людей у него побольше – не приходили их убивать, боясь одного его имени, "Блестящего". Так переводится имя его на латынь, так же, как и на мой… Но это неинтересно.
Одно лишь вот только сейчас встревожило меня – раз племя полно воинов, то и биться с ними будет опаснее и дольше. Конечно, в итоге легионеры победят, но вот какой ценой?
– Да, по твоему рассказу, о прекрасный мой Северус, о, северный ветер мой, познающий острым умом своим даже возможности и вероятности всеразличные, выходит, что совершенно неясно, стоит ли излагать все выводы сии высокородному отцу и военачальнику нашему. Ведь богатые трофеи – это замечательно, а то, верно, во время стоянки лагерем съедим мы всех овец этого племени. Каждый раз, как говорил ты, жарится по три барана.
Но цена следующих трофеев может оказаться излишне великой. Ибо терять наших солдат попусту – дело неблагородное, и высокородный патриций и отец наш, зная о воинской силе племени того, может отказаться от услуг Гарольдуса и послать квадриги в направлении ином, отличном от юго-востока.
– Не понимаешь ты, о возлюбленный мой Квотриус, вещи одной важной, вернее, не знаешь о сём.
Племена х`васынскх` уже давно поделили пастбища между собой. Кочёвки их представляют собою полосы лесных лугов, ограниченных этими вот лесами, а на полянах лесных они воюют за новые пастбища, чтобы не осквернять землю кочёвок, кою почитают они священной ради увеличения пасущихся на ней поголовия овец и коров с немногими лошадьми.
Так что мы всё равно встретимся с воинами Х`ынгу, как только лазутчики его донесут, а, может, уже донесли, что пришли неведомые вои в сияющих доспехах, а ведь нам пока нет дороги назад, к моему вящему сожалению. Только вперёд! А впереди – те самые, до сих пор ещё бывшие неприкосновенными земли Х`ынгу. Посему мы всё же встретимся с его отрядом, и это было бы лучше, чем сразу нападать на его стойбище. Следует сначала лишить Х`ынгу почти всех воинов его, как обычно, часть поубивав, а других же, менее израненных – поработив. Из последних вышли бы отличные, сильные рабы, но в доме… моём держать их мне негоже и несподручно – как бы к бунту рабскому не склонили остальных, а посему пусть их продадут на торжище рабском.
Каким же хладнокровным, бесстрастным стратегом я заделался. Аж самому тошно, – подумалось Снейпу. – Шпионский опыт не даёт покоя, но заставляет планировать операции, даже в веке пятом. Ведь вмешиваюсь я в историю. По крайней мере, я активно вмешался для начала в историю народца х`васынскх`, а теперь вот продолжаю начатое.
Но Снейп, подумав, добавил, обращаясь к пока что единственному своему разумному слушателю – Квотриусу. Поттера он за существо разумное считал с большой натяжкой.
– Считаю, гоже нам сообщить высокорожденному отцу нашему всю правду об этом племени, без изъяна. А он, как великий полководец, сам решит, что делать с этими варварами.
– Да-а, ты, пожалуй, прав во всём, о, северный ветер мой, Северус. Так и пойди к нашему… моему высокорожденному отцу и военачальнику и доложи ему обо всём. Ибо вижу я, ведаешь ты о гвасинг многое.
– Видишь ли, Квотриус, отец… твой, если выразиться недостаточно мягко и не особенно правдиво… слегка недолюбливает меня…
– Нет, ты не прав, Северус, отец уже давно и думать забыл о том, что произошло в лесу меж… вами да и легионеры тоже позабыли. Если хочешь, спроси любого из солдат, отчего отдал ты трофеи свои, и скажут они тебе, что исключительно из сыновней любви и почтения. Но никто – слышишь? – никто не свяжет эти два события – дарение трофеев с воистину глупым недоразумением в лесу.
– Но ведь ты связываешь, о Квотриус мой мудрый, разгадавший все мои уловки, значит, связывают и все всадники – ромеи. Согласен – у солдат память короче, ведь они тупы, как старые, дуплистые грабы. Только эти дупла суть прорехи в их и без того коротком, убогеньком, том, что у нормальных людей называется памятью.
– Да прекратим поносить солдат Божественного Кесаря, кои страдают от ран много больше, нежели высокородные всадники – патриции, коих, и правда, слишком мало в море наёмников. Что же до высокорожденного отца… моего… Просто ты не знаешь его так, как я – вовсе не злопамятен он, отнюдь. Напротив, помнит он только хорошее, особенно о домочадцах своих, и уж тем более о высокородном сыне – наследнике и Господине дома. Да он даже своим легионерам прощает мелкие прегрешения против устава, множественные изнасилования красивых самок и молодых, юных ещё самцов варваров, убиение младенцев… Всё, что было в раз сей, когда воины выплёскивали на варваров свою усталость, жажду, голод…
– Избиение… Я говорю, избиение младенцев. Так толкует прозошедшее одна мудрая, но маггловская Книга. Не хочу даже говорить об этих преступлениях против человече… Да, конечно, лишь варваров.
– Тогда поговорим об ином, но пойми, что легионерам нужно было выплеснуть на кого-то живого и, желательно, беззащитного, свою накопившуюся злость и ярость. Но молчу, молчу, ибо знаю я – тебе неприятна тема сия.
Ты же сражался подобно леопарду и к тому же щедро одарил его дорогими трофеями. Помню я, хоть и чрез туман некий, но словно высвеченное свечой лицо высокородного патриция и отца на… моего, когда он пришёл проведать меня. Так и светилось оно от счастья, пробив даже туман зрения моего, таким ярким был оно, словно блин, на сковороде подрумяненный, ибо всю ночь возлежал он с женщинами, подаренными тобою, о Северус. А отец… наш сластолюбив, и знаешь ты это уже не хуже меня – видел же ты множество своих рабов – полукровок… Многие из них даже схожи со мною. Но со мною делишь ты ложе, а теми распоряжается надсмотрщик над рабами – Таррва, и сам сын… отца нашего, равно, как и очень разумный самоучка Фунна – управитель имения… 
Полон дом твой и имение твоё такими же, как я. Но отец воспитал меня, как свободного человека, а не обыкновенную говорящую скотину. Только милостью отца моего высокорожденного к матери – рабыне, взятой, как откуп у старших братьев, да к тому же девственницей, обязан я такому высокому положению, коего не заслуживаю по происхождению своему.
Северус не стал рассказывать брату, снова впавшему в чёрную меланхолию*, как проводил время ночью Снепиус, чтобы не расстраивать и не обескураживать его. Видно, не в привычках Малефиция было напиваться до скотского состояния, в котором и застал его Снейп.
Поубивавшись, как всегда, о свёом происхождении, через небольшое время Квотриус всё же соизволил сказать:
– Хорошо, ежели желаешь ты, о Северный ветер мой, по близости коего так скучаю я, что желчь взыграла во мне, то сам изложу я обстоятельства, с коими нам предстоит столкнуться уже вскоре. Но говорить буду при тебе, на твои же слова ссылаясь, ибо именно ты, о, Северус, вызнал всё это у рабов. Нет, не так – у раба, врага под действием зелья, заставляющего без пыток говорить правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды, а также свободного человека Гарольдуса Пот-тера. Теперь правильно, Северус, возлюбленный мой брат? От себя позволю заметить,что рабу сему весьма повезло.
… Какая-то игра в испорченный аппаратус телефон, как прочитал я у какого-то маггла – писателя, считающегося классиком века двадцатого. Он описывал подобную ситуацию, когда один маггл передавал информацию второму, а получил её от третьего маггла, и тот всё перепутал.  Лучше я сам поговорю со Снепиусом – это же мои предположения. Может, к северо-западу лежат земли другого племени х`васынскх`, не такого кровожадного и сильного, хотя… Мы же приехали именно с северо-запада, и кроме той засады в лесу никого из х`васынскх` не повстречали. А что, если воевать тех, которые выставили засаду? Воинов мы их поубивали немало, как бы это не всё их войско оказалось. Тогда их племя взять легче, чем было этих. Они, всё равно, что младенцы перед легионерами.
Да, и опять насилия, изнасилования, избиение младенцев… Нет, пускай Папенька решит, что нам нет пути назад, и мы сразимся с раскормленными воинами Х`ынгу .

– Я немного поразмышлял и решил, что сам поговорю с высокорожденным отцом… нашим. Так будет лучше.
– Ежели старший брат решил что-либо, младшему брату – бастарду надо следовать его помыслам и не говорить о своём решении, противоположном мнению брата старшего – ничего не говорить отцу… нашему вообще. Ну да пусть сие мнение при мне и останется. Да пропади оно пропадом! – в сердцах воскликнул обычно такой сдержанный Квотриус.
Видимо, хотел он пред отцом говорить как раз об ослабленном неудачной засадой племени, а не о племени Х`ынгу.
– Квотриус, а тебе не прискучило самоуничижаться за столько-то годочков? – спросил Северус нарочито на народной латыни. – Кажется, ты, как только осознал себя, начал копаться в этом дерьме. Собственное происхождение, вишь, ему не ндравится! Да ты молиться должен за спасение души матери своей Нывх`э – Нины во крещении. Ведь из-за её красоты и ты уродился таким красавчиком! Не то что отец… наш.
Да, и зови Снепиуса Малефиция Тогениуса нашим общим отцом, а то как бы при свидетелях неувязочки не вышло.
– О Северус, Господин дома и мой возлюбленный Господин! Только ты словесами своими, хоть и жестокими, заставляешь меня снова чувствовать себя если не равным тебе – сего не заслужил я, то хотя бы достойным домочадцем твоим, младшим братом – бастардом! Благодарю тебя за…
– За вправление мозгов, – поддел пафосного Квотриуса Снейп.
Он не терпел такого высокого штиля по пустякам, одним из которых посчитал и важный для Квотриуса момент – его высокорожденный брат признавал Снепиуса Малефициуса, великого  и удачливого полководца, но… простеца всего лишь, и… своим отцом тоже. Как же не радоваться полукровке!
– Д-да, можно и так сказать. Приди же, возлюбленный брат, в мои объятия, да обымемся крепко и подарим лобзания друг друг горячие!
– Сейчас. Только выгоню нашего "камерного раба" Гарольдуса на свежий воздух, да пусть кости унесёт.
– Но ведь Гарольдус спит, повернувшись лицом к ткани шатра – он не увидит нас.
– Ты не знаешь, насколько любопытен сей свободный человек с самыми дурными привычками раба, да ещё и раба не благородных ромеев, а дикарей. Тотчас высунет он любопытный свой глазик, как ты говорил? А, кажется, "неправильного цвета травы". Так вот, и начнёт за нами им, глазиком сим, подсматривать. Да боюсь, как бы не распугал он нас своими возмущёнными или, при той же вероятности, испуганными воплями, ибо сегодня на него покусился настоящий извращенец. Иначе о нём не скажешь, это врачеватель, всадник Формеус Верокций. Только представь, ему-то понравились и неправильного цвета глаза, и чумазая мордочка, и немытые, спутавшиеся волосы, как пакля, торчащие в разные стороны, и худоба, такая, что от одного куска баранины распирает живот.
Да Гарольдус и… там выглядел лишь слегка лучше – разве что сытый, умытый, подстриженный, как ты, но столь же лохматый, да ещё с отвратительно глупыми специальными круглыми стеклянными предметами, позволявшими ему видеть, как мы с тобой, носимыми перед глазами, на переносице, да в более-менее чистой одежде. Нет, чтобы зрение поправить у врачевательницы! И, да, забыл! Там он был накормлен трижды в сутки и умел есть аккуратно и понемногу, это… здесь, за четыре года рабства он стал законченным дикарём, почти животным.
И ещё – знаешь, Квотриус, мне не нравится, как он на меня смотрит – словно бы хочет узнать, но не может. До сих пор… так всматривается в меня, что мне только либо терпеть, либо то, чего я не потерплю ни от какого Поттера – покинуть шатёр и тебя в нём в, считай, что одиночестве. Поттер же не понимает благородной латыни… пока.

__________________________________

* Именно разлитие в организме "чёрной" желчи древние врачеватели полагали причиной меланхолии. Их знания психики человека сводились к гиппократовой теории влияния на темперамент и настроение четырёх стихий тела – "красной желчи" – быстрой и горячей, из-под печени (холерики), крови (сангвиники), флегмы, то есть мокрот, слизей (флегматики) и "чёрной желчи" из-под селезёнки из "привешенной внутри мошоночки" – холодной и сухой (меланхолики). Темперамент, по Гиппократу изменяется со временем года, когда преобладает одна из четырёх стихий, и с возрастом. Когда же нарушается баланс четырёх стихий в человеке, то становится он болен.

0

6

Глава 15.



– Как же он до сих пор не узнал тебя, Северус? Вы были дурно знакомы?
– Да, Квотриус, угадал ты на редкость верно – были мы близко, но дурно знакомы. Мы недолюбливали друг друга, причём не в меру сильно, что не мешало мне, впрочем, учи… Но умолчу, это неинтересно.
– Расскажи, Северус, – произнёс Квотриус заговорщическим шепотом, – так ты был мудрым учителем этого свободного человека и не только его одного?
– Откуда у тебя, Квотриус, такая идея? Я – многоучёный маг. Занимаюсь всеразличными науками. Хочешь, перечислю, какими?
– Всё равно ничего не пойму я в науках века двадцать первого, так, что не стоит перечислять их, попусту тратя время. Позволено ли мне будет сказать, что ты, о северный ветер мой, иногда, более того, часто ведёшь себя, как достойный почитания наставник недорослей? Отчего же никогда ты не говоришь со мною о сём? Разве преподавание в школе, я уверен, магических наук, тем, кто ещё не расстался с буллой*, и занятие всяческими многомудрыми вещами и опытами для всевозможных откровений – дела, столь недостойные высокородного патриция, что ни разу не заговаривал ты о делах сих? Ведь читал я и о многоучёных опытах, кои, к примеру… Вот, гибкость твоего оружия. В наше время так ковать не умеют. Значит, сумел научить ты и кузнеца необразованного, колона простого.
– Оружие моё не суть пример. Да, научил я кузнеца, как выковать его, но потом заклинанием заставил забыть то, что должно быть известно много позднее и не во стране сей. Не удивляйся, есть и такое заклинание, и обучу я ему тебя, как одному из необходимейших.
Да нет, занятие науками есть вполне достойное для высокорожденного патриция дело. Да вот только не всем, скажем так, в моём… времени так кажется. Многие, повторюсь, думают инако. Считается, что высокородные патриции должны зарабатывать на жизнь себе и потомству… другими способами…
Ну не рассказывать же Квотриусу, что такое маггловская биржа и как на ней играть? Тем более, что и сам Мастер Зелий не знает этого. Вот Малфой или Долохов – те знают.
Снейп, невзирая на Поттера, прилёг и обнял Квотриуса – Северусу безумно хотелось страстно целоваться с братом и не только… О, разумеется, то, что можно – снова почувствовать так сильно возбуждающий его запах смазки Квотриуса. А вот бы Северусу попробовать вкус его сладчащей спермы, но – нет, нельзя пока. Он же так слаб, Квотриус, просто он изо всех сил старается держаться молодцом. И, надо отметить, у него это хорошо выходит, похоже на правду, по-настоящему.
А, может, нитки уже впились в кожу, как нужно, и воспалительный процесс закончился, и Квотриус снова крепок, несмотря на ранение?.. Но… неужели на полукровках так быстро всё зарастает? Не может быть… А, с другой стороны, как же те пятеро тяжелораненых?
Нельзя… нельзя так перевозбуждать брата, возлюбленного, звезду свою путеводную. О, как сияют этим прекраснейшим светом на земле – светом темноты – его глаза!
Северус притянул возлюбленного, отраду души своей, за макушку к своему рту и поцеловал. Как получивший отпущение грехов маггл – католик, жаждущий снова согрешить, чтобы потом было, в чём каяться, как это у них заведено, так же и Квотриус словно получил разрешение ласкать высокородному брату то, до чего мог дотянуться – лицо и немного – шею и ключицы. Он особенно тщательно покрыл короткими полу-выдохами – полу-поцелуями каждый дюйм обветренного в походе лица. За сим Квотриус поцеловал брата с едва лишь сдерживаемой страстью, но осторожно и нежно, как и полагается, в закрытые веки. Потому, что его возлюбленный брат, его северный ветер, Северус, от восхищения действиями Квотриуса уже закрыл глаза. Потом Квотриус, слегка изогнувшись, провёл языком дорожку из-за уха к ключице, очаровательно томно выдохнул на неё, обдав жаром и постоянно прерываясь на длительные, до беспамятства жаркие поцелуи.
Жарко выдохнул, излишне жаркие, сопровождаемые сбитым дыханием, поцелуи… Да у Квотриуса же просто-напросто жар, опять горячка, как профессор Свеверус Снейп и предполагал днём! Проклятый рецидив, и вовсе Квотриус не настолько здоров, как хотел казаться. А все эти поцелуи суть полубред-полуявь, красочно, более, чем в действительности, воспринимаемая раненым.
Всё, концерт окончен, погасли свечи – надо быстро прекратить миловаться и поскорее уложить Квотриуса спать – во сне, пусть и беспокойном, горячку переносить много легче, чем вот так, в полубреду, грозящему перейти и вовсе в бред…
Да, но как? Квотриус только ещё больше разгорячился от тихого, безответного непротивления Северуса его поцелуям и вот уже выдыхает высокорожденному брату в рот, хрипя тихо, но безотвязно:
– Се-э-ве-э-р-у-у-с-с! Лю-би меня! Познай меня!
Он повторяет это, как заведённый будильник, только, кажется… сломавшийся. Но это ведь на время! Квотриус поспит и "починится" сам, без заклинаний. А то их и без того на его рану наложено одно из самых сильных по вложению сил заклинающего волшебника магических формул. Брату нужно лишь поспать.
Квотриус всё повторяет свои сломанные, как заводящаяся пружина будильника, слова, и глаза его словно отражают вечность – так они блестят и светятся изнутри… словно бы расплавленным агатом, если камень можно было превратить в вязкую, невероятно горячую, кипящую жидкость. А, говорят, магглы научились в этом невероятном искусстве по достижению "четвёртой фазы вещества"… Но это горячка, горячка… так сверкает в глазах возлюбленного брата. Будь он здрав, не было бы и такого необыкновенного, пленяющего блеска, в этом профессору можно быть точно уверенным.
– Квотриус! Квотриус! Да слышишь ли ты меня или уже ушёл в мир бредовых видений? Ответь! Хоть что-нибудь скажи!
Но Квотриус не реагирует на мои крики, на несколько мгновений даже заглушившие в шатре обыкновенные уже, нарочито боевитые походные полу-песни, полу-вытьё пьяных легионеров.
Они, упившись ышке бяха, теперь орут их во все глотки, перекрикивая друг друга. А умники – сидят, где потеплее, у костра, на котором опять жарится баран – вот обжоры! И не экономят же баранов – куда смотрит "военачальнице", "отец", а сейчас снова просто Папенька. А-а, тот развлекается с подаренными женщинами. Интересно, они там кутыряются все вместе, или всё-таки Малефиций выгоняет остальных женщин на время совокупления? Но их же могут увести другие легионеры, пользуясь силой. Нет, наверное, кувыркается с одной, а остальные преспокойно себе спят. Боги! О чём я думаю?! Все помыслы мои должны быть сейчас о… названном брате. Что за чушь? Приходит на ум именно такой эпитет вместо обычного "возлюбленный и тэ дэ и тэ пэ.".
Квотриус выгибается дугой в порыве непонятной мне боли – да отчего же она… такая боль?
На всякий случай переворачиваю, ставшее после судороги безвольным, тело возлюбленного брата на живот, а сам лихорадочно разматываю повязку, пропуская её с каждым оборотом под грудью Квотриуса. Вдруг я ненароком задеваю рукой его соски, и он приходит в себя, как мне кажется, и просит всё также хрипло, как и до недолгого затишья, а после – этой жуткой по своей силе судороги:

– Северус, любовь моя, прошу – ещё!
Но я же не собирался и в мыслях не имел возбуждать брата, однако переворачиваю его на бок, туника и без того уже задрана к шее для перевязки. И вот же он – горячий член, набухший и, верно, причинявший Квотриусу неудобство, когда он лежал на животе. Он ещё более обжигающий, чем плавящееся в лихорадке тело. Я делаю необходимые сейчас нам обоим движения, да, и мне тоже при одном взгляде на пенис брата они становятся необходимыми. Но собою я займусь позже, потом, когда Квотриус заснёт… Но я всё же… Не удерживаюсь, наклоняюсь и глотаю его семя, такое восхительно сладкое и приятно пахнущее…
– Тот-кто-делает-навы!..
Спокойно облизываю губы, прикрываю ещё, к счастью, не до конца разбинтованного Квотриуса и его наготу шкурой и спокойно, с уверенностью в правом деле залепляю Поттеру рот левой, "нерабочей", рукой.
Вот.
Теперь ещё раз руки водой жизни протирать, особенно эту, левую, за которую зараза "Гарольдус", Потти-вонючка, попытался укусить меня. Словно бы знал, вот и левую ладонь подсьавил. Да у него же изо рта разит тухлятиной!
Как будто он в помойке, как маггловский беспризорник, ковырялся.

– Поговорите ещё у меня, я и вас захочу! А кого захочу, того и поимею. В зад. А это вам, Поттер, будет о-о-чень неприятно, да, прямо скажем, больно! Обещаю, мамой клянусь, хлебом клянусь.
Пошли вон, за ышке бяха! И хоть упейтесь ею. Тоже мне, горе-волшебник нашёлся, нам с братом мешать предаваться лихорадочной любови, столь драгоценной редкостью и недосягаемостью обыкновенной своей.
И к проклятому Х`ынгу этому вашему не пойдём – уж я постараюсь перед великим вождём, будьте уверены! – кричу я уже вслед улепётывaющему гаду.
Удовольствие испортил поросячьим своим визгом! Видно только его пятки во средине ночи тёмной…
Поросячьим… Свиньи… Саксы… Деревянные замки Хогвартс на болоте поблизости от озера, на границе Запретного леса… "От Вас, сэр, будет зависеть, быть Хогвартсу деревянным или каменным "… Слова ставшей профессором Прорицаний, самой молодой профессорши за историю Хогвартса, мисс Лавгуд… Но тогда, в полевом госпитале, она была только девчонкой с присущей только ей сумасбродностью… А, значит, на её слова… пока можно покласть. Пока важно только одно явление на свете, только единственный человек – Квотриус.
Потом. Всё потом – вот опять Квотриус заметался, скинув шкуру… О, несчастный мой страдалец Квотриус!
… Бежать, бежать из этого тесного х`нарых` с тот-кто-делает-навыворот, а ещё ведь братьями называются! Какие же братья делают… так-навыворот. Эх, слов мало, нечем выразиться так, чтобы хорошо и легко стало, чтобы стать чистым от их  рим-ла-нх`ын-ин-с-ких законов, раз они позволяют братьям, родным братьям… Вот Тох`ым, тот умел ясно и хорошо говорить на этом маленьком, убогом языке. И как он научился правильной речи - от воинов или женщин Истинных Людей?Когда приносил бабам воду из реки или источника? Тогда, что ли? Да разве стали бы эти заносчивые, ничего не делающие, только окотами занимающиеся бабищи учить раба говорить на языке ихнем? И ведь много-много пальцев вре-мя до принесения в посмертную жертву Тох`ым говорил почти, как я, а после заговорил, как вождь Истинных Людей, священный Х`ынгу! Хватит думать о друге, оказавшемся в итоге Вол-де-мор-тх`э, надо думать, как свою жопу уберечь.
Стой, Х`аррэ – Гарри, всё равно теперь бежать некуда. Тох`ым стал Вол-де-мор-тх`э, а одному в лесу не выжить, да и потерял я трут и кремень когда-то недавно. Надо… Надо бы выпить ышке бяха, а то вон как мясом разит – аж слюны опять полон рот. Набить пузо не удастся – слишком много пальцев на-х`э-м-ни-ков у костра сидит, а они – настоящие свободные люди, не то, что Гарри! Всё равно, что игрушка благородного хозяина
Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ. Захотел – свободным на время сделал, захотел – снова Гарри – ничтожный и презренный раб.
Какое-то странное, тяжёлое и горячее чувство внизу брюха, словно… там горячий камень привесили. Это, верно, волшебство такое, которое наслал на меня Сх`э-вэ-ру-у-с-с, как месть за то, что я… Помешал ему… им. Пойду в тень, к оврагу, да посмотрю, что там так тянет, как душу выматывает от тяжёлой работы… Только намного плошее, хуже, вот дурак ты, Гарри, тебе ещё языку Истинных Людей учиться. Но вот о нём прекрасный Сх`э-вэ-ру-у-с-с, тот-кто-… А, плевать, он же такой… тот-кто-делает-навыворот, но он ничего насчёт этого языка не говорил, а только о каком-то родном и ещё с трудными названием навроде лапх`т-ы-ня.
Ой, ёб его мать, Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, страшного колдуна! Что с моей писькой?! Она вдруг стала огромной и торчит вверх и в сторону, словно её какой груз оттягивает, а не вниз, как надо. Да её словно что-то тянет кверху! Дай потрогаю…Интересно же, писька-то, чай, своя… Вот так… Приятно, но хочется чего-то ещё, много пальцев раз больше! А как? Трогал письку Рангы, когда дрочил, да и остальные рабы время от времени, кроме Тох`ыма и старика, того-который-умер… Ой, не к ночи мне его вспоминать. Страшно здесь, прибить могут, я же – раб! А то вон как на-х`э-м-ни-ки воинственные песни поют да рычат, да воют, как бы не убили, да в овраг, от которого дерьмом пахнет, не скинули!
Придётся идти обратно к волшебнику. Может, снимет порчу с меня, чтобы писька повисла, а не стояла бы… так неприятно, да и негоже… А уж больно-то как! Ой, сил нет терпеть – побегу в маленький х`нарых`. Слава Мерлину пресветлому и Моргане всеблагой, я запомнил, где он… Ой, простите, боги, не то сказал от боли, сдуру. Да не прогневайтесь на бедного, глупого Гарри с большой, торчащей отчего-то вверх,  писькой!

…– Что же вы, Поттер, так раненько, да и не на рогах?
– Ка… каких рогах?
– Маленьких таких или больших, как у того мужчины в чёрном, который, словно горный баран. Ну вы же не пьяны, а глазки так масляно поблёскивают. Что-то с вами не так, что-то случилось не то. Я угадал? Вас застали на месте преступления, а вы ещё не успели его совершить? Ну, в смысле приложиться?
Рассказывайте, только тише – Квотриус едва заснул спокойно.
– Вот!
И Гарри отточенным движением эксгибициониста распахнул полы плаща.
– Ой, не могу! Уморили! Ну подумаешь, обычный, как же это сказать-то по-вашему да ещё и чтобы вы поняли… А, стояк!
– Отчего ты наслал на меня заклинание стояка, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? За что ты сделал такое надо мной?
Снейп принял важный вид и ответил торжественным голосом:
– Я наслал на вас заклинание стояка за то, что вы помешали нам с братом предаваться тому-что-навыворот! А снять заклинание можно двумя способами…
– "Фините инкантатем"?
– Не-эт, раз уж вы такой умный, то сами снимете заклинание, и не перебивайте старших – вам это не идёт. Да запахните плащ, я уже успел насмотреться на нашу прелес-с-с-ть! Во-первых, можно просто перестать бояться стояка, и он исчезнет, а, во-вторых, можно доставить себе несколько капелек, а, может, и струйку удовольствия – просто, как бы это сказать вам на на вашем языке. Вот, слова не знаю…
Северус насладился выпученными от ужаса глазами Гарри, такими… красивыми, когда он не щурится и добавил тише:
– Подрочите.
– Рангы дрочил каждый вечер много пальцев раз, другие тоже дрочили, только редко – уставали все. Не хочу быть, как Рангы. Он, как ты – тот-кто-делает-навы…
– Да заткнитесь вы, Поттер. Не хотите удовольствия, ложитесь и спите, только не храпите, а то вас будить буду. Терпеть не могу, когда храпят А стояк ещё немного помучает вас болезненными, извращёнными мечтами и болью, а потом опадёт. Собственно, как я и говорил.
– Но я не хочу мучаться болью, а, главное, развращёнными мыслями. Я не знаю, что это, но мне кажется, оно очень вредное.
– Ой, уморили! Совсем уморили вы меня, Поттер! – Снейп тихо рассмеялся. – Развращёнными мыслями этот неразвращённый мальчик, у которого даже никогда не случалось стояка, будет маяться.
Северус перешёл на серьёзный лад, разумеется, понимая, что это всего лишь смешная оговорка, но дела она не меняет. Вот он тоже собирался заняться своим членом, как только Квотриус уснёт, но к нему пришла желанная, хоть и короткая разрядка, когда он выпил сперму Квотриуса.
– Но мне же больно! Ужасть как! Сними заклинание, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, молю тебя, благородный рим-ла-нх`ын-ин…
– …Тот-кто-делает-навыворот. Нет уж, я вам всё рассказал, сами и разбирайтесь со своими заботами.
Северус говорил уже устало – намаялся, обрабатывая рану, на взгляд, абсолютно чистую, но, совершенно очевидно, отчего-то доставляющую массу боли извивающемуся в судорогах и громко бредящему Квотриусу. Снейпу хотелось одного – заснуть рядом с Квотриусом.
Снейп сидел, кое-как завернувшись в короткий сагум, но тот не согревал его – ночи были уже очень холодными – равноденствие миновало, и время тьмы стремительно прибывало в ущерб коротким, тёплым, солнечным дням, когда солнце, то девятого, то ли уже начала десятого месяца ласково светило сквозь уютную дымку.
За всё время пребывания Северуса в этом времени было только несколько ночных гроз, да один тяжёлый, дождливый день в походе, когда заехали колесницы с разгона в лес. Да, той жары, что доставляла неудобство немытому Снейпу в Сибелиуме, уже не было – последние полтора дня, после того мощного дождя, были просто тёплыми, солнце светило не напрямую, но только через так и не рассеявшуюся дымку после того сногсшибательного ливня, создавая премилый кокон, окутывающий тело, что в шатре, что вне его.
Но Северус в последний день бывал на свежем воздухе наскоками, то спасая задницу Поттера, то принося еду, да и выпивку заодно – бери, раз дают, уж будь ласка, не отказывайся… Одну порцию жгучей воды Снейп оставил для протирания рук перед перевязкой и очищения кожи вокруг раны, а вторую уговорил одним залпом "Гарольдус".
Сейчас тот сношался потихоньку с собственным членом. Его головке внезапно понадобилось восстать на увиденную интимную сцену орального гомосексуального акта, вернее, завершения его. Но орудовал Поттер громко шурша заскорузлым плащом, неумело и потому пыхтя, как Хогвартс-Экспресс, ворочаясь с боку на бок, всё будучи не в состоянии найти правильную и, как ему казалось, незаметную позу для своего обычного мужского занятия…
Это пыхтение вконец сморило Северуса, и он лёг, отняв овчину у Поттера и накрыв ею и себя, и Квотриуса…

_____________________

* Булла – римский амулет, охраняющий детство. Расставались с буллой, посвящая её Ларам и становясь гражданами, в семнадцать лет.

0

7

Глава 16.


… Статья же ж Ваша, профессор Люпин, в сегодняшней, от двадцать третьего августа, напомню, газетёночке ж произвела такой фурор среди публики! – ликовал господин Директор. – Хотя что ж я Вам напоминаю! Вы же пострадали вчерашней ночью и, уж точненько, знаете расписание движения Луны лучше меня.
Вы ж так умненько всё понаписали, да ещё же енти "интервью" с оборотнями… Всё ж енто конгениально прямо-таки!
И как же Вы только додумались сделать из глухонемых листков пергамента "говорящие" интервью?
И как же Вам удалось всё так прекрасно ж порасписать?
– Просто вдохновение пришло, – скромно потупив жёлты-карие волчьи глаза, – отвечал Ремус. – Да, это было настоящее вдохновение, только так я могу объяснить то, что сейчас текст статьи, напечатанный в газете, кажется мне чужим. Такого не было с моими научными статьями, которые печатались в "Борце с мировым злом" и "Защитнике от Тьмы" – научных журналах для всех учёных, кто хоть как-то связан с моей единственной женщиной – ЗОТИ, – решил пошутить и Люпин. –  Кстати, там же печатался, правда, недолго, и профессор Снейп. Он сказал… В общем, уровень статей в этих журналах его не удовлетворил.
– Сево… Профессор Снейп же ж вечно чем-то неудовлетворён, это ж в его природе.
Ему вообще трудно угодить… Было.
– Было?! Господин Директор, неужели и Вы стали пессимистом? Неужели и Вы, вместе со всем злорадствующим педагогическим составом считаете, что Сев… Северус не вернётся… оттуда, куда его занесло?
– Да ведь уже около трёх месяцев, как Сево… Северус пропал совсем. Верно, попал же ж он в какую ни на есть переделку, да и… А, может, отсиживается в своём ненаходимом замке, –  радостно поделился с Люпином только что пришедшей в голову мыслью господин Директор. – Ему ведь же ж есть, отчего же отсиживаться ж..
Он-то Альбус, и не знал, что у профессора Люпина на всякий случай записаны чёрными чернмилами по бежевому пергаменту, аппарационные координаты Гоустл-Холла, и что заботливый друг уже бывал в нём, разумеется, не обретя никакого Северуса.
– Давайте уж, как оба-двое друзей Северсуса, хоть и пропавшего... на время, не делать тайн друг от друга.
Моё сердце, например, сердце друга чувствует, что Северус жив и здоров.
– Хорошо, профессор Люпин, сэр, давайте ж не будем делать козней друг против друга… пока Вы не пойдёте супротив моих планов. Севоч… Северусу, то есть, имеется, от кого скрываться – от нашего неуважаемого за это и не только, министра магии.
Не знаю, не знаю – вот уж два дня, как… Ну, ладно, поговорили же ж о грустном, да и хватит, а то аж супно стало, дышать нечем совсем, аж в боку закололо да в заднице засвербело, как перед… Не стоит, лучше сказать, аж по голове мурашки бегают.
Будем же ж мы да всем Орденом верить, что Северус не сгинул в глуби... Неизвестно, где, тут же поправился господин Директор, –   но вернётся к нам, да не один, а с Героем нашим, Гарри Поттером. Я точно знаю… уверен, что Гарри победил Волдеморта, и Лордушка не воплотится ни в коем времени ж.
Люпин испытующе взглянул в глаза Дамблдору, и в этом была его ошибка. Колоссальная и недвусмысленная –  посмотреть в глаза опытнейшему Легиллименту, каких ещё свет, кроме более опытного Окклюмента и заодно Легиллимента Северуса свет не видывал. А посмотрел –  значит, карты раздал так, что сопернику всё видно, словно открытую колоду, как при выкладке карт своих и соперников.
Альбус тут же оживился, глаза его сверкнули так, что, казалось, от них, как от двух солнышек, по стенам кухни особняка на Гриммо, двенадцать, начнут скакать солнечные зайчики, и, весело подмигнув растерявшемуся, смутившемуся отчего-то Ремусу, быстро пробормотал так,чтобы не слышали остальные фениксовцы:
– Так вот-с, даю Вам, профессор, заслуженный день отдыха ото всех забот потому, как поистине ж заслужили же Вы енто стараниями своими долготерпеливыми на ниве моего инструктажа. Поверьте, не по злобе своей заставил я Вас писать же статью енту ж. Токмо оттого, что денежки плачены именно за вчерашний разворот. А денежки-то наши, общие, от сердца с кровушкой оторванные да с мясом.
И нравоучительно закончил, громко, никого не смущаясь:
– Енто у кого мясо в душу-то проросло, а есть посреди нас, ведь, и такие. Уж как я стращал, как ни наводил на же ж на мысли соответственные, всё ни в какую. Зарастают души фениксовцев не мясом даже, но толстым ж слоем сала ж, фу, некошерного, ну как у этих страшных тварын – свиней, как говорят шотландцы, боле жизни любящих их жировые отложения. Да что там далеко ходить! –  неожиданно воскликнул Альбус.
Чем тут же привлёк к себе внимание фениковцев, потому-то и не замолчал, завершив мысль свою, негодуя на некоторых орденцев, среди которых была и Минерва, просто за несопоставимо с окладом, непонятно, откуда взявшимся по сравнению с другими фениксовцами, несоразмерно  толстый кошель:
– Ну, тем, кому полный желудок деликатесов, да набитая мошна мешают мир правильно видеть... С некоторых эдаких проклятых пор.
А потом снова вполголоса обратился к Ремусу, не дождавшись иной реакции от фениксовцев, кроме инстинктивного съёживания от громкоголосья реплик, пошедшего ещё со славных школьных времён магических шпаргалок.
Отоспитесь, побрейтесь и зовите домашних эльфов с едой к себе в апартаменты, да почаще – она же Вам весьма и весьма понадобится.
Ремус внезапно покраснел и, поробормотав что-то из благодарностей проклятому Легиллименту, торопливо вышел в жаркий летний, насыщенный теплом асфальта и домов, выхлопными газами многочисленных автомобилей, проезжавших по одной из соседних магистралей, погожий день и аппарировал на окраинную, спокойную, зажиточную, привольную Уэст-Энд-стрит, проходящую неподалёку от Уошингтон-стрит, с крупной суммой маггловских денег прямо без бумажника, который не хотелось осквернять маггловскими банкнотами, прямо в кармане потёртого пиджака…
… – Вам нужен подарок для любимой женщины, которая ждёт-не дождётся Вашего внимания? – поинтересовался продавец – консультант "секс-магазина", видимо, для своих, внутренних нужд, а не просто для интереса.
– Ну… как Вам сказать… Это… нужно мне для себя, для анального секса, – осмелел, наконец-то, перед магглом Люпин. – Хотелось бы чего-нибудь… тёплого.
– У нас есть то, что Вам нужно – новая модель фаллоимитатора, вибрирует, имеет опцию подогрева и подсвечивания. На батарейках, конечно. И заказанное Вами тепло, и вибрация, и подсветка, разумеется.
– А… последнее зачем?
– Видите ли, немногие мужчины привыкли любить своих партнёров днём – гомосексуалисты в возрасте, вообще, люди, в основном, стеснительные. Я не считаю отвязных фриков, которым всё равно, с кем, когда и где. Поэтому для пары любящих мужчин, желающих доставить себе изысканное удовольствие, пользуясь этой моделью, кстати, всего, на четырёх батарейках, важно видеть фаллоимитатор, поэтому и введена функция подсветки.
Вы ведь активный партнёр?
Для гомосексуалсистов в возрасте – вот, кто ты есть для магглов. Слава Мерлину, что ещё не этот "фик". А вовсе не мужчина в расцвете второй молодости… Помни это, Рем. Помни о разнице между  тобой и магглами, чья жизнь так коротка.  Помни и запоминай. Я уверен, тебе пригодится, и не один раз. А за сколько, пока ты не научишься на собственных ошибках.
А чему я, собственно, должен научиться?! Я пока дел с магглами не заводил да и не собираюсь заводить. Они же всё равно, что обезьяны перед маггловскими детьми – такие же забавные и… сообразительные, где бы спиздить банан,
- воспротивился Ремус настигшему его предчувствию.
– Д-да вообще-то, весьма активный. Да, очень активный. Активнее, прямо-таки некуда.
Ремус, ободрённый словами Альбуса Дамблдора, насмехался над продавцом ненастоящих хуёв, постельных друзей, хотя самому был необходим такой друг до слёз. Но Люпин выжимал ситуацию до краёв, как приучил его делать это пропавший  куда-то к ёбаным ебеням проклятущий Сев. Неужели отсиживается от министра магии в Гоустл-Холле? И весточки не подаёт, говоря словами Северуса, "зараза"? Ну, хоть бы сову прислал лучшему другу, хотя господин Директор обмолвился чегой-то о времени. Так, кто знает, куда утащило Сева из Запретного Коридора, где он пропал по словам того же Дамблдора? В какие-такие дурные  времена, что и весточки подать не в состоянии?
– И Вам хочется одновременно почувствовать себя пассивным, не так ли?
– Так.
Рем соглашался с продавцом во всём, ведь говорили они о разном – продавец говорил о мечте Люпина – любимом, живом, нет, правда, живом друге, которым ему никогда не обладать, любви на всю жизнь, так, чтобы только смерть разлучила любящие сердца. А Ремус думал о вибрирующем, маггловском друге, да ещё пыхающем тёплом, да ещё и светящемся новом "друге".
Консультант подошёл к стенду с фаллосами всех расцветок и форм и снял один из них.
– Тогда эта модель создана специально для Вас, и без пререканий  - я лучше знаю, что рекомендую. А Вы всё равно в выборе своей "недостающей части", но такой  желаемой, не радуйтесь зазря - профан. Вам лишь бы чего поактивнее фрикионирующего в Вашем анале и тёпленького. Я же подберу Вам, уважаемый  Инкогнито, модель, которая удовлетворит Вас полностью и до конца, не то, что Ваш боттом, а, как Ваш несуществующий топ…
Вот, видите, фаллоимитатор соответствует по форме прямой кишке среднестатистического мужчины.
Но мне нужно большую длину, как можно большую… хоть и в пределах разумного поймите меня.
Продавец продолжил пытку Ремуса несбыточной метой о настоящем партнёре.
–  Хорошо, я меняю модель на большегрузную, но это прибавит денег из Вашем кармана, как я посмотрю, уважаемый сэр.
Сейчас я вставлю батарейки, и Вы увидите, как он работает.
– Беру, беру, – быстро сказал Люпин.
Консультант-садист запустил фаллос и тот весело запрыгал по стеклянной витрине.
Рем удивительно быстро купил вибрирующего, да как сильно, тёплого на ощупь и светящегося сиреневым, неземным, а как витрины у магглов, неоновым светом прозрачного пупырчатого "друга". К тому же, он получил прибавку – бонус за столь редко спрашиваемую и очень дорогую модель – дополнительный комплект из восьми батареек,
Через треть часа продавец был очень доволен собой – благодаря странному посетителю ему начислют очень большие проценты за продажу давно залежалого, не пользующегося спросом из-за размеров искусственного члена товара.
Ремус уже покинул "секс-магазин" и не видел самодовольной ухмылки продавца - консультанта, но тоже был очень доволен собой – впереди был день для отсыпания и отъедания, а потом… Потом целая ночь для опробования и полюбления нового "друга", который так ярко будет светиться в короткую июньскую ночь, пока… не попадёт в уютное гнёздышко. Для которого он и создан этими умельцами – магглами. Маловат он, правда, побольше, чем… погибший бывалый товарищ по постели. Может быть, и удовольствия от него будет побольше, соразмерно с его длиной, а тот так впивался в прямую кишку, аж до боли.
Двадцать первого июня две тысячи второго года, полных два месяца тому, было солнцестояние и, к тому же, малый парад планет. Правда, он был невидим потому, что планеты выстроились в ряд близко к Солнцу – до и после него.
Но Рем обычно интересовался астрономией за компанию с настоящим Любителем Астрономии – ЛАстрономом Севом. Сейчас ему некстати вспомнилось само понятие "парада", и он бодренько замаршировал в сторону ближайшей тихой улочки. Занимала его сейчас вовсе не астрономия, а другое – поесть, поспать и поплясать потом… в новой кроватке… с новым милым другом…да подольше...да  без зловещего пыхтения, раздающегося из камина, какой в один из прошлях игр с другом разносился по спальне. Правда, в чём ходить по осени, грязной, скользкой осени...сейчас это Ремуса интересовала, меньше всего.
… – Он этого достоин, не правда ли ж? Люпин проделал колоссальную работуже над статьёй, и теперь же ему впору расслабиться, как он сам желает. Не в моих же обычаях вмешиваться в личнуюж, частную же жисть сотрудников и, уж тем более, учить их, в чём счастье.
Ремус считает – в искусственном члене, выпивке, предмете преподаваемом, да болтовне похабной.
Севочка, мой мальчик, личность вообще разносторонняя – ему и зелья новые подавай с маггловской Алхимией, и Тёмные Искусства во всей их готической же красе ж, и рисует он, и пьёт с Люпином, и стихи пишет… Нет, это вряд ли он стихи пишет, он же только не природу любу ется, но читает много помимо Тёмных Искусств и очень понимает магию стихов, находит её там, где прошлись уже сотни филологов и ничего не нашли, даже в ентих их словесных, филологических, как их называют, журналы-от ентих пустобрёхов-то, документах-от этих  печатается.
Минерва любит вязать руками, без заклинаний, по-маггловски, салфеточки под чайные и кофейные сервизы, которые она коллекционирует,и откуда только деньги на них, дорогие такие, как и все гончарные ручные изделия берёт. Да и накатила она на на издание статьи настоящую пятачину. И откуда у женщины деньги на руках? Видать, прижимистая, не широкая душа, как и все шотландки. Не то, что англичанки, которые тебе и обогреют, и накормят, и напоят. Зато Минерва внуков своих взрослых обожает. Да ещё в анимагической форме своей же ж, любит поиграть с клубком, несмотря на её-то годы ж… Покойная Сибилла тоже любила вязаные шали, но они ж сами вязались, как и положено.
А вот Филиус любит шнурки в воздухе чарами подвесить и гладить их настоящим левитируемым чугунным, старинным  утюгом, до блеска их полирует. Подумаешь – безобидное чудачество, вот и всё. Ну не объявлять же Филиуса, такорго умника сумасшедшим только за то, что он шнурки полирует. В воздухе же...
Элиза влюблена в Астрономию – звёзды и стихи, им посвящённые, отчего она с моим мальчиком Северусом весьма дружна. Севочка ей стихи читает, пока она в ентот… телескизор смотрит или как его там правильное название, уж не упомню. давно же ж я учился я сам.
Помона души не чает в в плотоядных орхидеях и пьющих кровь кактусах. Помнится, один экземплярчик Опунции Кровососущей хорошенько же ж так наколол меня своими лопухами, да и кровушки напился так, что аж листья побурели. Меня тогда Поппи Кроветворным зельем дня три накачивала.
Вот, кстати, мадам Помфри – любительница жарить на площадке для квиддитча барбекю и ентих, как же ж их – а-а, щащлик. За енто её ох и не любит молодёжь, но стоит на время ослепнуть или третьим глазом в лоб получить… Сразу "мадам Пофри", да "мадам Пофри", поможите, мол, нам, студиозусам местным. Дедушка, мол, на конечной станции "Хогсмид" лежит с рахитом и плоскостопием.
Покойный мистер Филч, да упасёт его душу в Посмертии Мерлин всемогущий, любил грибочки, от того он то мирный был, а то на студентов, аки лев рыкающий, бросался. Всё равно, что в оборотня разъярённого оборачивался. Это всё из-за грибочков-то вредных да неприспсабливаемых к организму человеческому. И как только у  него, прости, Мерлин,  иного несварения желудка, того, что через рот идёт, а не только поносом... От поноса-то, знаю я, часто страдал мистер Филч. Но он, бывалоча, как усядется на ведре своём дрищёвом, прости, Морганушка, на перекрёстке дорог, ведущих с-под земелелья, так и сидит, как Цербер, да своё дело и знает.
Но как завхоз – незаменимый был волше… сквиб, нет ему достойного последователя – ни один больше полугода не приживается, да и миссис Норрис к ним равнодушна, помогать не желает Её Кошачье Величество. Вот пакостная кошка - с котом Гермионы Грейнджер, как же его, Бытоглотом, нет, всё не то, а как, вспомнить не могу, гуляла напропалую, честь свою не уберегла.
Про профессора Биннса и сказать-то толком нечего. Только, что призрак просвечивающий и довольно нудный. Вот и всё, что о нём сказать можно, не обидев по-крупному, да и не сказав чрезмерно мало.
Да и о преподавателях Маггловедения, которые у нас каждый семестр меняются, тоже ничего замечательного не вспоминается. Был, разве что один – le originale, тот ещё – любил носки занашивать, не отдавая их в стирку домашним нашим, значицца, эльфам. И только тогда менял, когда все пальцы из носков, как из сандалий, повылезают. А сам ничего себе, такой импозантный с виду, да кушал всегда с отменным аппетитом, с таким, будто он по жизни голодный ходил, а дорвался только за преподавательским столом в Хогвартсе и не знал даже, как щелчком вызвать домашних эльфов с готовой едой к себе в нумера, то бишь, конечно, в апартаменты. Енто я ошибся с нумерами.
А-а, был енто ж ещё профессор Маггловедения – мисс Розинтия Перкинс. Даже имя в памяти осталось. Так она, ента Рози, как просила всех преподавателей в учительской, да студентов – старшекурсников себя называть, такая прелюбодейка была, но спала только с совершеннолетнимии студентами. Знала, колючка етака, что старости почтенной  прмставать к ней  негоже - сам пробовал и получил жёсткий отказ. Единый раз решив разменяться на женщину в жизни своей И то неудачно!  А такой персик была, что ой, матушки ж вы мои!
Да попросту она была шлюхой! Итить-колотить. Вот только Севочку да и Ремуса ж она так в свои объятия и не заполучила. Кремень – мужчина драгоценный мальчик мой! Ну с Ремусом понятно - законченный тот, кем был я, только спал я с живыми партнёрами. Слово ещё есть специфическое, эдакое. Только вот никак не запомню я его. Похоже ж на "парень"*, но как-то же иначе.
Так-с, есть же ж ещё Нумерология.
То ещё дельце было! После увольнения из школы со скандалом из-за растления несовершеннолетних Милонны Вектор долго не могли найти ей – прекрасному преподавателю, замены. Она ж оказалась особой, как же ж выяснилось, с педофильской наклонностью. Любила же она, в основном, первокурсников, которые плохо понимали, что же их заставляют делать в качестве "отработки". А заставляли их… ох, не могу и передать же ж, хрянцусськой любовию заниматься! Этих несмышлёнышей! Хорошо хоть ещё до Попечительского Совета дельце-от же ж поганенькое не дошло, враз замяла она сама. Ну, чтобы в другую, не такую известную школу волшебства, магии и… мальчонок же ж приют ей был открыт.
Теперича предмет ведёт заумный профессор Ланстрим.
Кажется ж, он только в вышних сфэрах парит же, и даже на завтраки не приходит, кюшать ему, видите ли, не хочется с нами всеми. Завтракает у себя в нуме... апартаментах же, от дурень же ж я старый!
Одинокий, замкнутый ж, ушедший с головой в свою науку, вечно что-то изобретает, но ничего по-настоящему дельного же не изобрёл ещё. Ещё… Ему же уже за сотню годочков, а ни жены, ни, прости ж Мерлин, супруга ж у него же нет и, наверняка, не было, да и потомков нет и не предвидится, хоть в этом смысле он мужчина хоть куда.
Не то что я в молодые-то годочки ж! Да какие ж молодые же, лет до девяноста полюблял я  разных, то есть, мущщинов, маггглов ли, волшебников ли… Да без разницы. Лишь бы полюблять… да в ответ любимым быть…
Всё же остальные наши профессора же с "изюминкой" ж, а этот Клополдимиус, ох же ж, еле выговоришь, сам себе господин, но неинтересный какой-то…Совсем безантиресу, без солидности, что ли.
Ещё мадам Ирма Огюстин Пинс, наполовину француженка, как же ж и из имени её видать. А любит она только… порядок в библиотеке, да, по-английски обжаренную с обеих сторон яичницу ж с беконом, и пожирнее, что б бекон был. Ей Минерва всегда свою, "утяжелённую" передаёт– сама-то вечно нам диете сидит. И без того Минерва довела себя до изнеможения диетой-то ентой мордредовой – и где только вычитала такое безобразие? Да-а, любительница она ещё вместе с Северусом, мальчиком моим, сок тыквенный усасывать. И как только в неё, такую тоненькую, влезает столько? Без выхода из-за стола, извиняюсь, отлить.
Вот и все её прельщения. Но это легко сказать – порядок в библиотеке после ж трудового же студенческого дня, знаете ли, трудно навести, когда студиозусы книги на столе зубастенькие ж забывают же. Вот и к заклинаниям она мастерица, Левитирующим, в основном, да книги перелистывающим в начало и захлопывающим без приложения некоторой силы, которой студенты худосочные потому, как постоянно растущие, не имают. Весьма знаете ли, спесифисическим. С полсотни знает их, ежели не больше.
Уф, кажется всех же ж перебрал…
Ан нет, осталась ещё одна - девчушка ещё, а уже профессор, но с характером таким – не приведи Мерлин с Морганою! Луна, мисс Луна Аугуста Лавгуд, профессор Прорицаний, да поцелуй её хоть Дементор – хошь кто-нибудь да поцелуйте! Живёт затворницей, из башенки своей малогабаритной лишь пару разиков в неделю соизволит появиться ж то на ланч, то на обед, лишь бы на Ремуса в дверях Большого Зала наткнуться и сказать скромно:"Извините!". А любит она, ох, и сильно ентого самого проклятущего, аки Мордред бесчуйственный – прости ж, Морганушка, профессора Люпина.
Вот только он её любви ну ни в какую не видит и не чует, ему, вишь ты,  игрушку свою подавай из неведомого матерьяла, да Севочку, чтобы с ним пинтами алкоголь распивать и про тяжёлые будни разговаривать, но так смешно, ей-Мерлин! Помираю аж со смеху, "погораю", как студенты говорят! Или же как-то по-другому? А и Мерлин с ними со всеми, кроме моего бесценного мальчика Сево… Нет, он не любит, когда я его так так называю… Ну, тогда официально, моего поистине бесценного друга, профессора Снейпа. От как сам сказал, и самому же одиноко от ентого дурацкого, в сущности, высказывания.

Господин Директор, наконец, сбросил маску нарочитой хоробрости и всезнайства и пришёл в себя. А в себе оказалось очень и очень неуютно.
… Откуда же господин Директор всё это знает? Да кто сам расскажет, а за кем, вот, как за Ремусом с мальчиком его Севочкой, и через камин приглядеть незаметненько нужно, чтобы в крайность Северуса Люпин не увёл. Мыслимое же разве это дело – в оборотня вдруг да невзначай влюбиться! Это ж проклятье на всю жизнь! А то же Люпин известный мастак на крайности, одним словом, не в обиду ему будь сказано – он же сущий оборотень, как есть, один в один, только образованный да ест с тарелочки ножом и вилкой, что, впрочем, не меняет его природу.

____________________

*A guy (англ.) – парень.

0

8

Глава 17.




… Прошёл ещё один день в лагере с его размеренным, но шумным настроем. Квотриуса больше не била лихорадка, и глаза его не мерцали так неестественно, как в ту достопамятную ночь, когда Поттер, нет… Гарри впервые кон… А ну его, Поттера "Гарольдуса Цеймса", к Мордреду за пятку, пускай его подавится хоть разочек по-настоящему таковым подарочком, сделанным от всей души!
Северус с Квотриусом только целомудренно, истинно по-братски поцеловались несколько разиков, а им ведь уже давно нужно большее, много большее, вот и не распаляли они друг друга без нужды по негласной, но установившейся между ними договорённости. Она сводила к минимуму контакты между братьями, делая их любовь невидимой, почти невесомой, незримой, неощутимой  третьим - Гарольдусом.
Сегодня Снейп самостоятельно, не доверяя пьянчужке и обжоре Формеусу, снял шов со спины Квотриуса. Гладенько так получилось, вот только кожа всё ещё воспалена. Непонятно, отчего. Вроде всегда Северус антисептиком этим вонючим руки протирал до того, как шва касаться. То ли нитки не простерилизовал. Тогда… в ту бешеную ночь, то ли… В общем, он пребывал в растерянности, почему покраснение на месте шва осталось. Но ощущение странности не покидало его. Квотриус же – полукровка, а на таких воинах должно всё хорошо зарастать. Дикарская кровь всё-таки в жилах. Вон, остальные-то бывшие раненые легионеры уже вовсю женщин мутузят, а Квотриус… С ним даже поцеловаться по-настоящему страшно.
Я переговорил с "отцом", выложив ему свои соображения о предстоящей встрече с воинами Х`ынгу на их земле, куда мы сегодня направляемся. Папенька долго думал или просто делал вид, что умеет думать, и думать при этом  стратегически… Хотя я недооцениваю Папеньку – у него ведь большой опыт войн с варварами. Однако тот, лесной опыт наложения Imperio он действительно… кажется… не помнил. По крайней мере, не подал виду. Может, так и полагается поступать настоящему ромею – не мстить, но полностью аннулировать потерю чести – дуэли-то ещё не приняты!
Может, на его не коротком веку находились среди дикарей и пострашнее этого, уже в зубах навязло, "Блестящего" – так переводится "Х`ынгу". Как будто свет на нём клином сошёлся! На этом "Блестящем" варваре, который  беспокоит сознание нас троих - двух братьев и отца, а теперь ещё и избранных всадников. Тех, которые, опохмелившись после двухдневной пьянки, в состоянии  принимать участие в военном совете, учинённом Папенькой, уже давно опохмелившимся и после недоперегнатой горилки, как сказали бы шотландцы, и после бабёнок, перепробовав каждую и не по одному разу. Но все эти "благородные" занятия отняли у него времени, меньше, чем у других всадников.
В общем, "отец" отдал приказ возничим впрягать зажиревших на дармовом, произрастающем на поле, овсе, лошадей в квадриги и двигаться за моим "рабом" по кличке, "данной" мною "Гарольдус", который побежит отдельно от остальных рабов – впереди войска, одесную квадриги Папеньки. Я лишь настоял на том, что Квотриус поедет впереди меня, чтобы мне удобнее было наблюдать за егонеустойчивым  состоянием. Неестественно красный шов после снятия ниток так и стоял перед глазами.
Сам я отощал ещё больше – скоро светиться на солнце буду. Потому, как откармивал Поттера, чтобы у него сил хватило бежать всю дорогу. Он толком ничего не делал целыми днями, лишь жрал и спал, но хорошо хоть, на вторые сутки я заснул ночью таким крепким сном, что и он своим храпом не мог меня достать извне.  Меня уже и храпом не разбудишь – так умаялся с Квотриусом. Да и с Поттером тоже хлопот хватало – накормить, напоить из рога, из которого он вовсе не умеет пить, проливая всю воду на себя, повелительно командуя на глазах легионеров, вывести его на овраг, ни на мгновение не оставляя его в одиночестве, но только под присмотром.
Я тренировался со своей тенью – да, противник так себе, но уж каков есть. Не с коротким же гладиусом и не с тяжеленной, рубящей спатой мне скрещивать своё благородное, тонкое, гибкое оружие.
Оно, в некоторой степени, похоже на Квотриуса – происхождение дрянное, выковал же его грязный  колон с таким же необразованным подмастерьем из плохого железа, но по законам ковки и закалки дамасской стали, вот и вышла вещь преотменная. Также и Квотриус – полукровка, такой же, как его многочисленные сводные братья и сёстры – рабы и рабыни, выковал себя сам, обучившись писать, а, главное, полюбив чтение и даже изучив сложное для понимания европейца египетское письмо.
Ведь Квотриус, даже став воином, убивал из полудетской ещё привязанности к "благороднейшему" делу отца, которого любит больше, нежели мать - грязнокровку, "наградившую" его полукровностью по воле отца, конечно, но Квотриус, как кажется, до сих пор не осознал факт невиновности его матери в акте его появления на свет. А ещё брат убивал из святой веры в правое дело ромеев – быть хозяевами всего Альбиона. Только убивал – всех, без разбора, в бою или подкравшись в темноте ночи, сонных – кто попадался под карающий гладиус или спату… Лишь за то, что они – варвары. А, может, не "лишь", а "именно поэтому"?

Северус признался себе в том, что ни разу после рассказа брата о своих подвигах и восхождении в сословие потомственных всадников, ему не хотелось расспрашивать возлюбленного своего о войне и убийствах, занимавших значительное место в его жизни. Он ведь совершал их, уже не будучи наивным семнадцатилетним юношей, но будучим в более зрелом возрасте,  хотя… Ему ведь сейчас только двадцать один. Но Снейп стал к этому времени профессором Зельеварения и основ Алхимии, изучая её столь прилежно, как британские магглы – Новый Завет… А ещё он уже был Пожирателем со стажем в три года… но и шпионом тоже. Правда, со стажем всего в два, когда осознал, в какую грязную игру… нет, действительность, он попал. И работал официально колдоалхимиком в одной из магический клиник Глазго, который так и кишит ими. Прямо-таки город госпиталей и клиник. Было, было, где развернуться с препаратами молодому  алхимику для своих собственных опытов. Здесь один драхм*, там целую унцию**, здесь ещё несколько скрупулов***, а вот здесь всего несколько гранов****.
Ладно, хватит о старом – сейчас уже протрубил рог, и легионеры отправляются в путь, к стойбищу Х`ынгу, под крылышком которого провели четыре с лишним незабываемых годочка Поттер – Герой и Лорд – Неудачник…
… Арьергард остался в отдалении, охраняя или защищая – трудно правильно определиться – захваченных рабов и обоз с оставшимися жалкими несколькими тушами овец. Практически всё, что осталось от племени Кагх`ану – "Луча солнца", от всего его богатства, от всех его воинов, вех женщин и детей, всего многочисленного скота, попросту сожранного за три дня и беспокойных ночи солдатами Божественного Кесаря.
Приблизившись к группе воинов в уже знакомых кожаных рубахах ниже колен и несколькими, едущими медленно, не обгоняя пеших гвасинг, колесницами, легионеры не сбавили скорость и врезались в них, рассекая толпу на две почти равных части, меча дротики в таком количестве, словно бы счёту им не было  Гвасинг, насколько могли, не остались в долгу и осыпали солдат и, главное, незащищённых ничем, кроме попон лошадей жидкой тучкой стрел. Железный дождь очень скоро прекратился, а наконечники у стрел варваров короткие и тупые. Раненые легионеры попросту выдёргивали из рук стрелы, не обращая на эти укусы пчёлок никакого внимания. Ноги ни у кого не пострадали потому, что были защищены довольно высокими бортами спасительных, но таких легковесных сооружений, как  колесницы.
Квадриги на полном скаку вписались в хлипкие колесницы варваров, сокрушив непрочные сооружения, но лошади ромеев запутались удилами в постромках своих соплеменников, возницы соскочили с квадриг и начали выпутывать своих коней, обрубая пуго упряжь лошадей гвасинг и хватая и своих, и чужих лошадей за удила. Лошади брыкались и, что было особенно опасно,  кусались в полную силу, а ведь лошадь зубами может запросто переломать кости руки и, наступив копытом на ступню под защитой одного лишь высокого кожаного ботинка, переломать в ней всё, к демонам и ламиям. Но возницам было не привыкать уводить чужих животных.
Снепиус поднял левую руку, что означало приказ трубачу давать сигнал спешиваться, квадриги отгонялись на безопасное расстояние – берегли лошадей, своих и захваченных. Лошади – это ценность, живая, непреложная для той из достойных и поистине счастливых конюшен, которая заполучила их. Колесниц можно понастроить трудами пригнанных патрициями по разнарядке военачальника рабов и даже колонов, у кого рабов имелось мало, а вот лошади… Разумеется, они продавались на торгу наряду с пленниками, но стоили очень даже значительно. Не всякая конюшня позволяла себе пополниться новой лошадью. А ведь лошади в квадригах да даже в двуконных колесницах… о, как незаменимы! Не только, что пополниться многими новыми рабами, выполняющими поначалу из-за неумения работу всего одного из помощников легионеров – конюших.   
Первым делом Снепиус, как военачальник, сцепился с вождём – сильным мужиком лет двадцати трёх – двадцати пяти, с роскошными, длинными, к удивлению, правда, недолгому, ибо начался поединок, и стало уже не до удивления, тщательно расчёсанными и умащёнными бараньим жиром волосами. Всё портила вонь бараньего "умащения", а так мужик казался молодым, сильным и… опрятным, как это не дико звучит в приложении к варвару. К пожилому военачальнику, начавшему отступать под неистовым напором молодого варвара, наевшегося "анорбиг", о чём "отец" был предупреждён Северусом, пришли на подмогу несколько всадников тоже в самом расцвете лет. Вождь отступил, а потом Малефиций с торжествующим воплем пробил кожаный доспех Х`ынгу гладиусом, проткнув живот, и перевернул свой меч в ране несколько раз, причиняя ему ужаснейшую боль. Но врага не добивал за всё хорошее, за то, что пришлось посторонними силами помогать ему, гордому и ещё нестарому Малефицию, в борьбе с варваром сим презлобным.
Тут началась повальная резня, а иногда дело доходило и до применения в качестве убойной силы рук и ног. Северус дрался отчаянно, не переходя в наступление, но только прикрывая собою ещё слабого Квотриуса и Поттера. Воины х`васынскх` ярились под действием весёлой травки анг`бысх` и кричали:
– Х`аррэ – наш раб! Отдай раба – мы замучаем его, а взамен не тронем тебя и Того-Кто-Вооружён-Деревяшкой!
– Я и сам его замучаю, коли захочу! Он – мой раб!
Квотриус, сколько мог, прикрывал того же Поттера, как положено рабу, полностью безоружного, не считая… волшебной палочки, с которой "свободный человек Гарольдус" не расставался даже в шатре, сонный. Но, главное, брат прикрывал спину Северуса.
Однако молодой человек неожиданно быстро устал, несмотря на то, что его рана и затянулась до конца, осталось только непонятное Северусу покраснение, не объяснимое никакими рациональными доводами. Снейп вытащил нитки и наложил на сросшуюся рану перед выходом из шатра ещё одно, "светлое" Исцеляющее заклинание и на всякий случай сделал повязку, отобрав у Формеуса хороший кусок тонкой ткани впрок.
Весь остальной свёрток, как был, он отдал в первый же день обратно – ведь в лагере были ещё раненые, все из которых на удивление быстро, безо всяких заклинаний, встали на ноги. Не маги, но просто сильные люди…
– Avada kedavra! Avada kedavra! Avada kedavra!
Это Квотриус из последних сил, а, скорее, боевого запала, уничтожал воинов гвасинг отданной братом волшебной палочкой.
Но… Ненависть Волдеморта ко Квотриусу была столь велика и необъятна, такою неприязнью успел он воспылать к тому, кто делит один маленький х`нарых` с тем, кого сам хочет познать да побольнее, чтобы помнилось. Том к тому времени уже не рассчитывал на длительные отношения со своим "возлюбленным", а, скорее, просто, "хотимым", "игрушкой на миг обладания". Получилось именно так, чго мощная разрушительная энергия Тома, уже в душе, независимо от внешнего вида ставшего Волдемортом, прокралась в тело раненого полукровки с помощью обычного маггловского кинжала. Даже, несмотря на противоборствующие с колотой раной заклинания, эта энергетика продолжала изнутри подъедать здоровье и физические силы молодого организма. Вот только организм этот ещё не понял, что с ним случилось, и собственная магия чародея не вступила в борьбу с чужеродной, уничтожающей, медленно изнуряющей до самой смерти.
Слишком недавно Квотриус стал магом, потому и поглощал чародейство любого волшебника, каким бы он ни оказался, с положительной ли, отрицательной ли магической аурой, с одинаковой восприимчивостью.
Северус услышал, как закричал Поттер, которого тащил за волосы воин х`васынскх`, переступив через тело поверженного Квотриуса. Увидев тело Квотриуса на земле, Снейп озверел. Крикнув Гарри: "Пригнись!", он открылся для воина на мгновение, но это был обманный жест, просто, чтобы нанести такой мощный удар рапирой по вояке, что острие её вышло у него из спины, потом быстро высвободил оружие и устроил показательный бой с круговой обороной. Он вертелся, оставаясь почти на месте, делая простейшие финты – в более сложных приёмах боя с варварами не было никакой нужды. Северус ловко парировал их удары, казавшиеся неуклюжими по сравнению с поистине "летающим" клинком профессора. Все вокруг него двигались с потрясающей тормознутостью. Снейп успевал поразить троих нападавших, а четвёртый ещё только занимал то, что варвары почитали за боевую стойку –  сущую пародию на настоящую.
Снейп наносил удар за ударом, неважно, куда, лишь бы обезопасить волшебников – свой народ, такой малочисленный. И пускай Квотриус снова ранен, пускай Северус оберегает лишь живого и невредимого надоедливого Потера, нет, Гарри, но это – маги, и его долг, как волшебника – защитить таких же, как он, одарённых в отличие от тупых, безбашенных магглов, самим, кажется, уже насаживающимся на рапиру, искусством творить магию.
Северус крикнул Поттеру:
– Авадьте!
Но тот прокричал в ответ:
– Гарри не понимает Сх`э-вэ-…
– Кричите: "Авада кедавра!" и воспылайте к вашим притеснителям ненавистью! Ну же, скорее, Гарри!
– Гарри не понимает: "во-с-пх`ы-лай-тэ"!
– Кричите "Авада кедавра!" и ненавидьте! Сильно! Врагов! Истинных Людей! Всё, Поттер, справляйтесь сами, связь окончена.
– Авада кедавра!
И первый воин упал, раскинув руки и выронив щит и меч, на спину.
– Я убил! Убил! – кричал Гарри восторженно.
– Убейте ещё много пальцев раз воинов!
И Гарри начал авадить с полной, отпущенной ему великим Мерлином, немеряной силой, а волшебная палочка Северуса – его боевая, прошедшая огонь, и воду, и медные трубы помощница, спокойно отдыхала под упавшим вниз лицом Квотриусом. У профессора не было возможности достать её – для этого надо было хорошенько наклониться, тем самым подставляя врагам филейную часть. Правда, у Северуса это были скорее мослы, чем круглая и румяная попка. Но мечами х`васынскх` легко можно было разрубить череп, а не только суставы и тазовые кости, поэтому волшебная палочка оставалась лежать без дела…
… Согреваемая теплом не получившего ни единого ранения, но лишь оглушённого ударом по голове Квотриуса. Ему удалось отбить его так, что меч опустился на затылок плашмя. Подойти к нему и добить не давали оба мага.
Скоро воинов гвасинг стало заметно меньше, а остальные были сильно изранены и не годились в рабы – они не смогли бы бежать следом за квадригами. Раненых собрали, а тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, свалили в кучу, и Северус стал переводить слова военачальника Снепиуса. Тот говорил, словно пел на этом чуждом песнопениям, как считал Снейп, языке:
– Великий вождь, ты был преяр и прекрасен в бою, как сокол.
Воины гвасинг, вы сражались достойно и не заслужили участи рабов.
Вы были сильны, как медведи, и бились, как рыси и орлы.
У Северуса защемило в груди и похолодели кончики пальцев, а перед глазами на красном фоне заплясали чёрные точки, но он не позволял себе свалиться от гипокриза, пришедшего от тех слов, которые он переводил. Когда он догадался, к чему такое восхваление врагов, ему стало намного хуже, но он ещё усилием воли держался на ногах. Долг единственного на всех ромеев толмача, даже предсмертного, надо выполнять.
Видимо, это было ромейской традицией – перед тем, как безжалостно добить раненых и ободрать с них трофеи, надо было прочитать почти мертвецам торжественную нотацию. Но… Сейчас он был просто толмачом.
Так оно и вышло – после произнесения пафосной речи за ноги выволокли тело жутко страдающего от раны в живот, но не издающего – вот храбрец и мученик! – ни стона, окровавленного вождя, одним именем своим наводившего страх на соседние племена х`васынскх`, и пуго добили его ударом в сердце. Остальных зарезали, проткнув гладиусами и пуго плохо защищённые шеи, и начали отрубать мертвецам головы и руки, чтобы снять ожерелья, серьги и браслеты из массивного серебра. На многих трупах обнаружились воинские пояса не из простой кожи, а с серебряными крупными округлыми бляхами. То-то было радости, то-то веселья у… к счастью и великой славе Марса – Воителя у выживших в этой мясорубке.
Так как резня была массовой, и нельзя было определить, где чей "трофейный труп", то Малефиций распорядился свалить все снятые и сорванные пояса, отрубленные с шей, запястий и вырванные из мочек массивные трофеи в кучу, положить их в освободившиеся от утонувшего в начале похода воина и погибших в сражении, квадриги. Их, трофеев, было столь много, что и четвёрке откормленных лошадей было бы трудно стронуть с места квадригу утонувшего Лагитуса Сципиона, если бы загрузили её одну доверху. Вполне вероятно, что первой не выдержала бы сама колесница и попросту развалилась под таким грузом.  Поэтому трофеи распределили по нескольким, к великому сожалению наёмников - друзей погибших, освободившимся от ездоков. В живых остались только возницы, да и то не все. Встав же лагерем, следовало разделить добро поровну между легионерами, отдав двадцатые части всадникам, но сначала – десятую часть от всего награбленного и наворованного – согласно древнему, с древних латинов ещё пошедшему обычаю, военачальнику.
Легионеры потеряли шестерых, а раненых было немного – человек семь-восемь.
Своих сожгли по обычаю ромеев, запахло человеческой плотью - знакомым Северусу по "цирку" и прочим "развлечениям" у Лорда запахом - и завернули прахи в сагумы погибших, чтобы донести их до родимых мест и захоронить в погребальных урнах. Один лишь всадник Артиус Малетий Нерекциус, погибший в схватке, не имел родни. Но Снепиус, которому покойный ныне Артиус доводился сподвижником во множестве походов и хорошим другом, не предавашимся пианству и мужеложеству, сам решил захоронить останки убитого друга, а потому взял его сагум с прахом.
– Надеюсь, это были лучшие воины варваров племени сего, ибо они весьма и весьма сильны в полевом сражении.
Это были единственные слова Снепиуса, которые разобрал Северус, таща тело всё ещё бессознательного Квотриуса поближе к его квадриге. Он, конечно, наскоро осмотрел младшего брата в поисках возможных ран и нашёл только глубокий порез на руке, не затронувший, впрочем, живоносных жил. Просто царапина. Да, глубокая, но на поле боя осталась целая груда обезглавленных тел, и по сравнению с ними царапина Квотриуса была сущим пустяком. Снейп быстро наложил останавливающее кровотечение заклинание Solidus sanguae, затем позвал нисколько не утомившегося, а, кажется, только подзарядившегося энергией, энергией убийств, и только, несносного Поттера и приказал ему со всей силой увещевания:
– Гарри, сделайте "Энэрвэйт" Квотриусу, у меня нет сил, чтобы творить какое бы ты ни было волшебство.
– Ты защитил недостойного Гарри, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин, хотя Гарри только обжирал твою жрачку и спал, а не работал.
– Скорее, Гарри.
– Но я… Гарри не умеет делать "Энэрвэйт". Это только Тох`ым, ну, Тх`ом, который стал
Вол-де-мо-ртх`э, умел делать это для себя и сделал однажды для недостойного Гарри.
– Поттер, от вас никакой пользы! Впрочем…. Убивали вы замечательно.
– Гарри не понимает: "за-ме-ча-тх`эл-но".
– Это значит – хорошо. Очень хорошо. Жаль только, что вы ничем не можете помочь моему брату.
Придётся мне самому выжать из себя последние соки, а потом лишь устоять в квадриге на ногах, чтобы не свалиться с ног на потеху солдатне, – подумал Снейп.
– Enervate!
Разумеется, Квотриус даже не пошевелился. Да и глупо было ожидать от выдохшегося физически Северуса качественный Enervate с первой же попытки. Для него эта бойня осталась прекрасным примером тому, как надо тренировать своё тело для воинских сражений. Но он не последовал примеру, ему оставалась всего одна битва с подростками - всем, что осталось от могущественного войска Х`ынгу, но на большее повторение такие воинственных экспериментов он был не настроен.
– Enervate!
Квотриус дёрнулся всем телом и открыл непонимающие глаза. И то хорошо. Хватило сил, чтобы оживить, хоть бы и ненадолго, "трупой жив".
– Enervate!
– Северус, северный ветер мой! Я так подвёл тебя в бою. Умоляю, прости! Только вот силы отчего-то разом изменили мне. Я и сам не знаю, как сумел отбить последний, последний в жизни моей, как мне показалось тогда, смертельный удар. Сожалею я, что меня не убили в бою этом! Настолько мне стыдно, что не смогу я отныне взглянуть в твои прекрасные, светоносные,  пламенеющие очи!
– Прекрати, Квотриус! Вернул я тебя к жизни не за тем, чтобы сожалел ты о смерти, не настигшей тебя .
Северус произнёс эти слова довольно жёстко, но устало.
Ведь сейчас не время для сантиментов.


_____________________________________

* Од(и)н(а) драхм(а) рвана трём скрупулам, то есть трём практически четырём граммам.
** Унция равна тридцати одному и одной десятой грамма, то есть четырёмстам восьмидесяти гранам.
*** Один скрупул равен двадцати гранам, то есть одной целой и трём десятым грамма. Сравните с ромейским скупулусом, тот также равен примерно этой величине, точнее установить не удаётся –  "около грамма", то есть меньше или равно грамму.
**** Гран равен примерно шестидесяти пяти миллиграммам.

  Все приведённые меры веса – аптекарские.

0


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Ой, хто здесь?


© все форумы 7fi.ru