Сказки Совы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Звезда Аделаида-II


Звезда Аделаида-II

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

Название: Звезда Аделаида -II
Автор: GrayOwl
Бета/гамма: Araguna (пол-текста, потом сама)
Персонажи(пейринг): СС/НП,(аж две штуки -- мальчик и девочка),СС/ГП; АД; РЛ; ЛМ и многия другия мимо проходившия на тот моментъ.
Рейтинг: NC-17
Тип: СЛЭШ
Жанр: adventure/drama/romance
Размер: maxi
Статус: в работе
Дисклаймер: All indictia & Trademarks... Да, ладно, скажем по-прежнему -- От всего, кроме букв, изобретённых св. равноап. Кириллом и Мефодием, отказываюсь в пользу тёти... oh, ex me once more, mrs.J. K. Roaling & WB Co. Также оставляю за собой право на некоторые проскользнувшие мимо моих глаз и глазуний моей беты, орфографические, грамматические, синтаксические, некоторые стилистические и прочая ошибки.
Аннотация:Историко-эротический роман. Часть вторая.
Благодаря волосу вейлы в волшебной палочке Северуса Снейпа его любят и мужчины, и женщины. Правда, некоторые – безответно. Но сердце профессора Зельеварения хоть и не резиновое, но похоже на то. Хватает многим – кому и тела, и души, а кому и в развес. По частям.
История быта, живые описания нравов пятого века как среди варваров – бриттов, так и среди знающих толк в удовольствиях ромеев. Магия Стихий в действии. Смесь старинной патетики с игрой слов и смыслов современности.
Змий времени закольцован. Уроборосу засунули в пасть собственный хвост. Линейность времени искажена, а вместе с ней должны измениться и законы проистекания магии.
Предупреждения: ООС, POV, намёки на инцест, инцест, изнасилование, попытки изнасилования, смерть персонажей (всяких, и многа!), попытки суицидов.

0

2

Я помню движение губ,
Прикосновенье руками.
Я слышал, что время стирает всё.
Ты слышишь стук сердца –
Это коса нашла на камень.
И нет ни печали, ни зла,
Ни горечи, ни обиды.
Есть только северный ветер,
И он разбудит меня,
Там, где взойдёт звезда Аделаида.

"Аквариум".



Глава 1.





Руфус Скримджер курил и ел одновременно – что поделаешь, нервы!
Курил он маггловские сигареты Rothmans, а ел, как всегда, круассаны с начинкой, уже потерявшие первоначальную теплоту и свежесть, когда-то, минут двадцать назад, испечённого теста. Теста, тающего на языке, слоёного, лёгкого, немасляного, как обычные круассаны "для всех", а с изюминкой, предназначающегося только ему, министру магии, вкуснющего, когда оно наисвежайшее, теста.
Нервы министра магии были в очередной раз подорваны стариканом Дамблдором, таки приславшим ему в ответ на ультиматум интересные колдографии, на которых сам Руфус, голый, в бассейне, находится в окружении симпатичных нимфеток в чём мать родила. На одной из колдографий, сделанных его телохранителем, казавшимся преданным и весьма не склонным к болтовне мужиком – сквибом, Руфус подмигивал колдографу, не по-детски резвясь уже в оранжерее рядом с бассейном сразу с двумя девочками. При этом он беззастечиво совершал простые движения, совокупляясь с одной из красоток и слизывая со второй шоколадный крем в интимном месте.
Скримджер проглотил кусок подостывшего круассана вместе с порцией сигаретного дыма, поперхнулся и закашлялся так громко, что в кабинет, едва постучав, ворвался личный секретарь Персиваль Уизли, спеша постучать шефа по спинке И постучал, да не единожды, но… безрезультатно.
Министр зашёлся таким приступом кашля, что побагровел и раздулся. Ему сейчас нужно было одно – дышать. Остальное на время для него перестало существовать. Но… только для него самого.
Мистер Уизли потрепал по спине Руфуса уже механически, не столько заботясь о здоровье шефа, сколько заглядываясяь на разложенные, как карты, веером, колдографии, и… понял, что влип по крайней мере под Obliviate localus, а в худшем… Он старался не думать о худшем, всё продолжая неторопливо, с толком, с чувством, с расстановкой оглаживать по спине министра, жадно всматриваясь в компромат.
Такого разврата Перси не мог себе и представить – его вполне устраивали нечасто меняющиеся дамы сердца, органа этого не занимавшие ни частички – Уизли отдавал его работе. Перси воспринимал вот уже второго министра магии в своей довольно короткой для мага жизни, как образцового, лучшего во всех смыслах волшебника, объект для подражания.
Пусть с Корнелиусом Фаджем и получилось… так некрасиво, что был даже открытый процесс над экс-министром, развенчавший его культ для каждого гражданина магической Британии, но не для Персиваля Уизли.
Каждый шеф в его понимании был своего рода святыней, вождём, за которым согласным маршем шествовали с флагами, транспарантами и перетяжками под звон литавр и трубные гласы, чуть ли не со священным ковчегом, все жители обоих островов, умеющие управляться с волшебной палочкой. Мысль по поводу ковчега пришла Перси в голову после прочтения Торы – Хумаш маггловской Библии, которая очень понравились ему своей дикой образностью и странным монотеизмом, по сравнению с верой в прекрасных, безликих, бесполых, богов волшебников. Он сопоставил жестокие законы Хумаш с вечными твёрдыми демократическими положениями магической Британии и пршёл к довольно интересным выводам… Но оставим его выводы при нём, Персивале, потому, что они не столь уж и интересны на самом деле, проникнутые духом буквовщины и стерильности ума не столь уж и уважаемого нами мистера Уизли.
…Министерство магии существовало с шестнадцатого века, но правил волшебниками тогда Уизенгамот – своего рода однопалатный парламент пэров, вынашивающий законы волшебного мира Британии и одновременно судящий преступников этих и более старых законов.
Что было до образования Уизенгамота? Об этом не говорили на уроках Истории Магии в школах для юных волшебников, туманно сводя происхождение Уизенгамота к
полу-мифическому Совету Прекраснейших Старейшин, состоявшему будто бы из глав самых древних аристократических открытых магических фамилий Англии, Уэльса и Шотландии, которые потом и составили костяк сего достославного учреждения . О магических чистокровных семьях, ведущих происхождение от самих полу-священных англо-саксонских королей и бриттских друидических семей тоже умалчивалось по причине политкорректности.
Слишком большие права и силы в современном Министерстве магии были не у аристократов голубых, о, не подумайте ничего плохого, кровей, а у не таких уж древних чистокровных фамилий. А во время правлений министра Фаджа и Скримджера большую толику власти переняли у недостаточно чистокровных семей – фи, всего до семи поколений магов в роду! – полукровные или вообще – страшно подумать только – самые настоящие магглорождённые волшебники.
Отдельно от мира пергаментной волокиты, которой отличалось многочисленное Министерство магии, существовало почти полностью закрывшееся, как отменного качества устрица с жемчужиной, в раковину, высшее общество, в которое входило около трёх десятков тех самых, голубых кровей, фамилий. Они отошли от власти, все друг с другом породнились – кто женитьбами или выдачей замуж, кто – кумовством. В бомонде жили ради себя, любимых, и проводили время в обычных светских обязанностях и небольших, строго расписанных и разрешённых ими самими удовольствиях.
Оттуда родом были и Пожиратели, из Ближнего Круга, разумеется, за несколькими исключениями – выскочками, преданными лорду Волдеморту и заявившие о себе в реализации или составлении планов "Его Темнейшества" самым громким образом. Таким был ныне член Попечительского Совета самого Хогвартса Уолден МакНейр… Да ещё пропавший в какую-то жопотищу и оттуда не вылезающий, что очень мудро с его стороны, граф С. О. Снейп, происходивший из закрытой фамилии и сослуживший дурную службу для своего, да и самого Руфуса, Лорда, предав его практически сразу после принятия Метки в пользу "старого маразматика" Дамблдора. Так до сих пор звали величайшего светлого мага современности неприятели его и возглавляемой им подпольной организации под громким названием "Орден Феникса". А неприятелей у вовсе не впавшего в маразм, но бывшего на высоте полёта мысли Альбуса было предостаточно…
… Вот и теперь буквально на глазах Персиваля Уизли рушился миф о ещё одном министре магии – добропорядочном семьянине. Который, будучи недостаточно чистокровным волшебником из рода, насчитывающего всего – фи, да разве это маг?! – три поколения волшебников, женился на магглорождённой. Но она была очень красивой, эта Мариам Вулферстун – выпускница одной из школ магии и волшебства. И женою стала замечательной, не задиравшей нос от звания "первой леди" государства. Только детей у, казалось бы, счастливой пары не было.
А теперь эти препохабнейшие колдографии – Перси так засмотрелся на действия своего непосредственного начальника на одной из них, что даже перевозбудился и… забыл о том, что уже с минуту его наклонённую голову пристально рассматривал прекративший кашлять и задыхаться, сам министр.
– Колдомонтаж, сэр? – нашёлся Персиваль.
– Естес-стьнно, но смотрите, да смотрите же, мистер Уизли! Какой качественный!
Мистер Скримджер практически сунул под нос чрезмерно интересующемуся личной жизнью шефа секретарю весь ворох колдографий.
– Я в недоумении, сэр, кому могло понадобиться делать… такое?
– Будем считать, я тоже.
Меня-а-а, мини-и-стра ма-аги-и-и, – завёл свою излюбленную песнь Скримджер, – и представить среди таких бля… такого окружения! Это ж какой демонической ненавистью ко мне пылает стари…
Нет, мистер Уизли, я не знаю, кому понадобилось так жестоко подшутить надо мной. Я же так люблю свою Мариам.
Об этом вся Британия знает!
И напечатай кто в жёлтой газетёнке типа "Dog`s Bull" эти или подобные колдографии, так над издателями же и посмеются, я уверен.
А Вы? – быстро спросил министр подчинённого. – Вы бы посмеялись или восприняли всерьёз такую чушь?
– И я, я тоже, без колебаний, не извольте сомневаться, ну как можно подумать о моём отрицательном ответе… – распылялся сентенциями мистер Уизли.
– Так отрицательным или положительным?
Министр вконец запутал несчастного Перси. Персиваль набрал в лёгкие воздуха и пророкотал на едином дыхании:
–Безусловно, я помеялся бы над издателями, сэр.
В душе он был уверен в обратном, но вот сердце, преданное министру сердце – оно пугало Перси тахикардией от излишнего, неподобающего его статусу огромного количества вранья, выплёскиваемого на того, кто ещё пять минут назад был для мистера Уизли образцом добродетели.
Так Персиваль Уизли разочаровался в своём непогрешимом начальнике, уверовав каким-то листам фотопергамента с похабными, но такими живыми картинами разгульного разврата, да ещё и присланными старым маразматиком, с которым сам шеф вечно на ножах.
– Займитесь отпором негодяю. Я уверен, Вы знаете, о ком я…
…Гарри был ошеломлён, увидев человека, очень похожего на про-х`э-с-со-ра С-нэй-пх`э, вот только что-то неуловимо отличало человека, сидящего перед ним и баюкающего окровавленное тело, от того, который из места-где-учат. Этот был значительно моложе и… привлекательнее – в его глазах, в отличие от того, про-х`э-с-со-ра С-нэй-пх`э, виднелись яркие искры жизни. Сейчас это была боль, но больно было этому мужчине из-за того, другого, раненого или убитого – Гарри боялся нарушить молчание и спросить. Он боялся навредить мужчине, так похожему на про-х`э-с-со-ра, который, как Гарри помнил, отличался очень вспыльчивым, резким, непредсказуемым характером
А ещё у мужчины были на редкость пышные иссиня-чёрные волосы, создающие превосходное обрамление бледному лицу с розовыми, узкими губами, тонким длинным носом с изящными крыльями и небольшой горбинкой. Волосы ниспадали и на довольно узкие, тонкие, как и весь мужчина, плечи.
Так непохож он был на Истинных Людей и рим-ла-нх`ын-ин-с-ких на-х`э-м-ников, что Гарри молча некоторое время просто рассматривал мужчину, сидя в позе раба, признающего господство этого человека – на корточках, положив руки на голову и прикрыв ими глаза, но оставив щёлочку, чтобы любоваться им, таким замечательным, красивым. Верно, у этого человека хороший характер, мягкий, добрый, сладкий, как запаренный овёс, что приносила старуха Нх`умнэ.
Каково же было разочарование Гарри, когда красивый какой-то непонятной красотой мужчина, едко обратился к нему, Гарри:
– Что вы так смотрите на меня, Поттер? Я же не женщина – рабыня, чтобы рассматривать мои "прелести".
Гарри удивился, что к нему – одному – обращались, как ко многим – "вы", но осмелился подать голос:
– Прости, благородый хозяин. Я – твой раб навеки. Прими меня под покровительство и накорми меня – я очень хочу жрать. Я буду работать на тебя одного, сколько пожелаешь.
– Поттер, вы хоть сами понимаете, что говорите?
А ну вас к Мордреду в зад. Мне не до вас.
– Можно ли узнать ничтожному рабу, что случилось с молодым Истинным Человеком? Он ранен или он тот-кто-умер?
– Не дождётесь. Он ранен, Поттер, и очень тяжело.
– Жаль, я не умею делать "Энэрвэйт", чтобы почти мёртвый пришёл в себя.
– Знаете, Поттер, это не смешно. Вот я умею делать Enervate, как и любой маг… Постойте, Поттер, а какие заклинания вы ещё знаете, кроме красиво получившейся, но какой-то неправильной Авады?
– Ничтожный раб Пот-тер не знает слова "маг", но он волшебник и знает "Авада кедавра", "Крусио" и "Империо", ещё "Вингардиум левиоса", хотя…
– Да-а, прекрасный "Набор молодого волшебника"… А "маг" и есть тоже самое, что "волшебник".
Вы мне ещё многое должны будете рассказать о своём прозябании в роли раба х`васынскх`, но всё потом, позже, сейчас я должен заняться своим братом.
Так что помолчите и, да, прикройтесь хотя бы шкурой, вы же голый. А мне вовсе неохота смотреть на ваш…
– Моя набедренная повязка! Я потерял её!
– Заткнитесь, Поттер, вы мне мешаете.
Вроде-как про-х`э-с-со-р С-нэй-пх`, склонился над братом, вовсе не похожим на него самого – по виду более молодой мужчина был схож с Истинными Людьми, только красивее, с более правильными и мягкими чертами лица, но и у него был настоящий рим-ла-нх`ын-ин-с-кий нос – большой, мясистый, в чём-то схожий с носом благородного хозяина, но грубее на вид. Раненый, несмотря на большую привлекательность, чем у благородного хозяина, словно ёрш на суше, топорщащего иголки, почему-то не понравился Гарри.
Поттер залез под шкуру и хотел было забыться сном после всего происшедшего, но его пустой желудок недовольно заурчал, а раненый мужчина вдруг протяжно застонал на том самом, непонятном Гарри языке:
– Се-э-ве-э-р-у-у-с-с… Я умира-а-ю-у?
– Квотриус, успокойся, возлюбленный мой, ты просто ранен, кровь я мгновенно остановил, но рана, видимо, задела лёгкое, поэтому не говори пока. Тебе это вредно весьма, покуда не придёт врачеватель и не выяснит, насколько тяжко ранен ты.
Скажи только, среди солдат есть врач?
– Есть… Всадник Формеус… Верокций Коре… Корегиус… Он прек-рас-но… о-о… врачует раны.
– Хорошо, я сейчас пойду и разыщу его. Побудь пока один.
Да, у нас гость – новый "раб", каким он хочет предстать передо мною, Гарольд Цеймс Поттер, но он не причинит тебе неудобства – он спит под шкурой.
– По-дож-ди, Се-ве-ру-ус-с. Поцелуй ме-ня, – еле выговорил Квотриус.
И Гарри, как и всякий любопытный раб, которого ещё не прибили мечом плашмя по голове, подсматривающий за мужчинами из-под овчины, увидел, как этот изящный старший мужчина склонился над младшим, хотя разница в возрасте была невелика – оба были почти стариками – и поцеловал раненого страстно, сильно, застонав еле слышно.
Значит, это рим-ла-нх`ын-ни-н-с-кие законы позволяют братьям… так целоваться, словно они любовники, мужеложцы, – подумал он.
Ему стало вдруг жарко неизвестно отчего и неприятно, словно он подсмотрел что-то запретное, неведомое доселе.
А вдруг мой хозяин и вправду мужеложец и изнасилует меня? Но нет, я же маленький да и некрасив по сравнению с его братом. Но если его брат умрёт, он примется за меня.
Да с чего я взял, что они мужеложцы? Они же братья, им позволено целоваться. Может, у рим-ла-нх`ын-ин-н-с-ких людей так положено по-братски целоваться, а вовсе не как Истинные Люди целуются?
– успокаивал себя Гарри. – И вообще, полезет ко мне, убью и его, как Вол-де-мортх`э. Получилась же у меня "Авада кедавра"!.
Правда, странная, Вол-де-мортх` почему-то загорелся зелёным пламенем, а не умер сразу, а как же он кричал! Наверное, страшную муку, вроде "Крусио" наслал я на него вместе с "Авада кедавра".
И ещё мой благородный хозяин вмешался, да так, что и меня обволокло чем-то злым, чёрным, и от горящего Вол-де-мортх`э не осталось и пепла. Он попросту исчез.
А как же его душа? Исчезла ли она, ведь я убил её по частям ещё в… том вре-мя. Неужели мой добрый друг Тох`ым всё время был без души? Не верю – тогда бы он не защищал меня и не помогал всячески, взваливая на свои щуплые плечи и часть моей работы.
Работы… Неавистной работы почти без кормёжки…
Как бы я хотел, чтобы Х`ынгу помер, и Рангы, только Вудрэ и остальные рабы пусть остались бы живы.
Если мой новый благородный хозяин захочет выслушать меня, я расскажу, где х`нарых` Х`ынгу. Тогда на-х`э-м-ники смогли бы уничтожить моих бывших злых хозяев, а остальных сделать рабами и рабынями своими. Они ведь даже глупых женщин берут себе в работницы, а скорее, для развлечения.
Интересно, у на-х`э-м-ни-ков есть жёны или они пользуются только захваченными в плен женщинами, делая им детей?
Пресветлая Моргана! Как же жрать охота! А благородный хозяин ушёл куда-то и долго не возвращается.
…А откуда он знает язык Истинных Людей? Наверное, он толмач. Такие редко встречаются среди рим-ла-нх`ын-ни-нов, наверное. Ведь они по рождению своему – благородные хозяева, а не по принуждению, как Истинные Люди.
Но при этом благородный хозяин и тот-котрый-второй-палец – и воины отменные, а оружие у моего благородного хозяина и вправду странное и сражается он с волшебством неведомым, без волшебной палочки потому, что он, как и брат его – волшебник, "маг", то есть колдун. Нет, не так.
Вернее,что Тох`ым же говорил о волшебстве – не том же самом, что колдовство.
Ой, опять запутался.
Но если благородный хозяин – волшебник, как же он развеял тело Вол-де-мортх`э голыми руками, вернее, только словами неведомыми? Значит, он может колдовать, тьфу, волхвовать без волшебной палочки, одними словами. О, тогда он – величайший из великих волшебник! Больше, чем этот странный брат его, сражавшийся с палочкой волшебной, в левой – вот странный – руке зажатой. Ах, да, ему же надо было убивать правой рукой и коротким, невиданным мечом, которым убивали половина на-х`э-м-ни-ков. У остальных были такие большущие мечи, что они рубили ими всех без разбора – и баб, и тех-кто-не-умер-вовремя, и воинов, и детей малых. Я ведь всё видел… Ой, жрать как охота…
Наколдовал бы мне благородный хозяин – волшебник, "маг", немного жратвы! Вкусного овса…

…Северус не знал названного Квотриусом всадника в лицо и не ведал, в каком шатре он спит, а потому отправился к Малефицию – всё-таки его любимый сын почти что при смерти. Значит, должен, чем сможет, помочь.
Дозорные, охраняющие шатёр военачальника, были пьяны в стельку и сидели на земле, привалившись спинами друг к другу, таким своеобразным способом перекрывая вход.
Снейп успел одеть поверх брюк только рубашку, так торопился побыстрее найти врачевателя, дабы тот зашил рану Квотриуса и нашёл бы, задела ли она лёгкое. Хотя с проткнутым лёгким Квотриусу вряд ли было бы до поцелуев. Северус надеялся на лучший исход. Спьяну солдаты не узнали наследника Снепиуса Северуса Малефиция, а потому начали шебуршать и устроили небольшое представление, тщетно пытаясь встать на ноги. Но Северусу было не до цирка, поэтому он просто приставил рапиру к горлу одного из них, и вход тут же, словно по мановению волшебной палочки, хоть Снейп и не прибегал к Imperio, словно по волшебству, освободился.
Малефиций спал в окружении женщин – жён убитого вождя, дарованных ему Северусом.
Странное дело, но все женщины, тотчас проснувшиеся и посмотревшие на пришельца с нескрываемым ужасом, были одеты, а украшения всё ещё были в целости и сохранности.
Что-то Папенька перепил и с устатку не воспользовался "подарочками", - подумал с усмешкой Северус.
В шатре воняло немытыми телами, перегаром от ышке бяха и хорошенько испорченным воздухом. Смрад стоял такой, что Северус поморщился, но стал дышать ртом, хотя его едва не выворачивало наизнанку. Но ради спасения Квотриуса Снейп пошёл бы и не на такие "подвиги".
–Спокойно, бабы, я не за вами пришёл, – сказал дикаркам Северус на их языке.
А то женщины хотели уж было начать визжать и орать от испуга при виде непонятно одетого – в штанах и какой-то полу-рубахе со множеством мелких фибул странного вида, с разрезом посредине, сшитой искусно по фигуре стройного мужчины. Это был воин не из Истинных Людей.
В кромешной темноте разглядеть лица пришедшего было невозможно, потому-то и не узнали глупые бабы своего первого хозяина. "Самки гвасинг", как называли рабынь легионеры, подаренные им самому большому вождю.
–Х`эй, ты, да, ты, женщина, разбуди хозяина, да потише, что б он не разорался с горячки от перепоя.
Указанная рабыня подползла к Снепиусу, приобняла его несмело за плечи, тот повернулся и снова испортил воздух.
– Благородный хозяин, проснись, – пролепетала женщина.
Разумеется, сонный и всё ещё пьяный Малефиций, не знающий варварского наречия, не понял ни слова, но интонацию уловил и прижал женщину к себе, жадно поцеловав её.
Та ойкнула и ответила на поцелуй хозяина, а что ей ещё оставалось делать?
Малефиций обнял женщину уже жадно, и тогда Снейп решил, что хватит с него подробностей интимной жизни "отца".
Ну уж нет, раз не получилось по-хорошему, я сам разбужу Папеньку, а то он перевозбудится ещё да завалит эту бабу у меня на глазах.
– Высокородный патриций и отец мой! – заорал Северус. – Проснись, ибо сын твой любимый Квотриус ранен тяжко!
Папенька так и подскочил, откинув женщину.
– Северус, сын мой законнорожденный, ты ли это?! И что с сыном моим – бастардом Квотриусом?
– Разумеется, сие я есть, высокородный патриций и отец мой. – быстро выговорил Северус.
Он уже только лишь тихо ненавидел все эти помпезные, но необходимые для патрициев обращения.
– Я сказал лишь, что сын твой Квотриус ранен и ему нужен врачеватель ран всадник Формеус Верокций Корегиус. Прикажи позвать его к Квотриусу. Кажется, у него задето лёгкое. Рана широкая, надобно зашить её.
Да, и стражников своих не забудь наказать – жертвой нападения раба, стащившего оружие у кого-то из солдат, и ранившего Квотриуса, мог стать и ты, ибо войти к тебе легко и доступно каждому, имеющему оружие некое. Телохранители твои перепились, и никто из них не вмешался в бой, лишь только показал я рапиру свою в лёгком уколе одному из них в горло его, достойное быть перерезанным клинком моим. Но не до них мне было, ибо торопился я к тебе, высокорожденный патриций и военачальник мой, – с презрением выплюнул последние словеса свои Северус.
– Где раб?! – заревел Малефиций.
– Я убил его, а прах развеял по воздуху чародейским умением.
Но давай же, отец мой высокорожденный, просто скажи мне, в коем шатре искать этого всадника. Сам я найду его.
Подробностей нет и не может быть – всё, что я знал, то уже поведал тебе, высокородный патриций и отец мой.
– Раба надо было не убивать, а пытать калёным железом этих варварских мечей, дабы узнать, как он смог сбе…
– Отец мой, ты, верно, не понимаешь – Квотриус с мгновения на мгновение может умереть от злой раны, покуда ты, высокородный патриций и военачальник, хочешь указать мне на мои ошибки.
Хорошо, виновен. Но Квотриусу надо зашить рану!
– Шатёр всадника сего достойного ошую моего, ибо он приближен ко мне весьма – мы воевали вместе много. Но, боюсь, сын мой законнорожденный, не поможет Квотриусу сейчас всадник сей, ибо выпили мы много жгучей воды, найденной в доме – шатре гвасинг в большущих корча…
– Тогда сам я всё соделаю, понадобятся только инструменты. Благодарю премного, отец мой
И это было всё, что сказал в поименование высокорожденного патриция и военачальника своего Северус, никаких титлов, просто "отец".
Вслед Северусу неслось :
– Да как ты можешь, щенок, сукин сын, так разговаривать с отцом и вели – ик! – им полководцем Снепиусом Малефицием Тогениусом!
Ишь, разоряется, да пускай его.
Шатёр слева был обычным, ничем не отличающимся от такого же солдатского шатра, что и их с Квотриусом, только занимал его один человек, сейчас дрыхнущий в обнимку с одной из вышеупомянутых корчаг, действительно огромной. Весь шатёр пропах сивушными парами и блевотиной.
Снейп начал при свете Lumos копаться в вещах спящего всадника – у того с собой был небольшой сундучок, где вперемешку со сменными туниками – чистюля! – и одними поножами нашлось искомое. В чистую, но видавшую виды тряпицу были завёрнуты новые, выглаженные полосы домотканого полотна тонкой работы, несколько устрашающего вида игл и тончайшие, но крепкие шёлковые нитки, скрученные по несколько тонких, с волосок, нитей, в единую, толстую.
Северус снова свернул тряпицу и, прикрыв сундучок, поспешил к Квотриусу.
– Благородный хозяин принёс ничтожному рабу чегой-нибудь пожрать? – послышалось из-под шкуры.
– Поттер, да вы, как я погляжу, всё не уймётесь. Сказал же – не до вас пока. Будет утро, а оно уже скоро, дам хлеба и воды.
На большее можете не рассчитывать.
– О, хлеб!
– Да заткнитесь же, Поттер! Рот на замок!
Сейчас, Квотриус, прости, что так долго – я искал врача, но он пьян, а я… Я лучше него справлюсь – тебе даже не будет больно.
Ох, какой же я дурак! Всё из-за этих двух недоучек… Ну ладно, Поттер хоть Пророчество исполнил, и то, слава Мерлину.
Давно же надо было тебя обезболить. Прости, возлюбленный, за излишнюю боль, от которой я мог тебя избавить, но не сделал этого вовремя. Вот, теперь только навёрстываю упущенное мной

– Квотриус! Квотри-и-у-ус!
Вот, услышал.
– Да до тебя не докричишься, братец мой. Ты уж испугать меня успел, не то не слышал я отклика твоего живого.
– Се-э-ве-э… Бо-о-льно-о…
– Anaestetio totalus! А так?
Ах, да, ты же теперь говорить не можешь, раз заклинание наложено на грудь, шею, на всякий случай, и спину, ровно посредине тела и задело голосовые связки, зато боли не чувствуешь, правда?
"Ответом" ему послужило молчание погруженного в аналог маггловской предоперационной анестезии тела.
– Lumos maxima!
Поттер, вылезайте! Подержите палочку вот так.
Да держите же! Не бойтесь – она не кусается.
– Раб Гарри знает про волшебные палочки, у него даже есть своя, – сказал Поттер.
Он был по-крупному удивлён, как это на двух волшебников приходится только одна палочка для волшебства.
Он вылезал из-под овчины довольно неохотно – уже успел пригреться, а в шатре, как и снаружи, было холодно без костерка, к которому он привык за четыре с половиной перенесённых года рабства.
Но раз благородный хозяин велел, надо сделать так, а не иначе – своей воли у раба нет, и быть не может. К этому Гарри успел привыкнуть за несколько пальцев лет, меньше руки, будучи рабом у Истинных Людей, он не знал точно, сколько. Время пребывания в рабстве у прежних благородных хозяев было непонятно, неясно и очень загадочно. Только лишь Северус знал его, но не спешил делиться известями с "новоприобретённым рабом". Негоже ещё Гарри было знать сие.
Держать чужую волшебную палочку ему было впервые и страшновато – вдруг волшебство пойдёт как-то неправильно? И точно – только он взял её в руку, как из неё вылетел сноп искр, разноцветных и таких ярких, что на мгновение Поттер ослеп, и слух потерял от, словно бы взрывов неизвестной вещи.
В этот же момент он услышал явные проклятия в свой адрес, произнесённые на услышанном только однажды от своего, тогда ещё будущего благородного хозяина, языке. Он называл тогда, не зная ещё Гарри лично, его и про-х`э-с-со-ра Трх`э-ло-нэ, соединив их имена в одной фразе. Поттеру ещё тогда показался этот язык не таким чуждым, в отличие от того, на котором благородный хозяин изъяснялся с братом. Словно что-то давно забытое, как будто язык тот тоже был частью его прошлого в… том вре-мя и то-что-дальше.
– Прости, о, прости, благородный хозяин! – возопил Гарри.
Оп представлял, а, вернее… старался не представлять, как может наказать хозяин – волшебник.
В мозгу его пронеслись слова Тох`ыма, тогда ещё доброго друга, лучшего, чем брат. "Если хочешь насладиться его страданиями сполна, скажи: "Крусио"", – говорил он о приставучем Рангы. Но Тох`ым так ничего и не сказал, что делать, если не хочешь наслаждаться мучениями. Хочется-то только одного – чтобы от тебя отстали и не домогались больше.
– Не до вас, Поттер. Палочку-то отдайте, всё равно она вам не служит, – пробурчал обругавший по-английски Гарри с головы до ног Северус.
Он разозлился, что в шатре опять стало темно, как у Дементора в заднице.
– Lumos maxima prolongum! – выдал он, наконец, не очень "чистое" заклинание.
Оно относилось по определённой классификации к Тёмным Искусствам.
На конце палочки вновь замаячил, довольно сильно рассеивающий тьму в шатре, огонёк "тёмного" заклинания.
Осталось только найти место, где закрепить волшебную палочку.
Не найдя ничего подходящего, Северус рубанул пуго по деревцу-стволу, удерживающему шатёр изнутри, рубанул второй раз, третий и сделал толстую зарубку, куда, как маггловскую переносную лампу, о наличии которой не имел никоего представления, закрепил волшебную палочку. Огонёк всё ещё исправно разгонял темноту сентябрьской ночи, которая, как вражеский лазутчик, пробралась в шатёр. Тьма превращалась на холодном воздухе, словно в хлопья тумана – облачков у ртов и носов троих людей.
Снейп поправил палочку и ещё раз подкрепил свечение тем же "тёмным" заклинанием, которое отбирало – всего-то! – частичку тепла и зрения у мага, его произнесшего, за счёт чего и светил огонёк дольше и ровнее.
Профессор аккуратно, кончиком рапиры разрезал приподнятую ткань туники Квотриуса, а потом вспомнил, что у него нет антисептика – ышке бяха. Он, недолго думая, послал Поттера с флягой брата за столь необходимой сейчас сивухой в шатёр пьяного Формеуса Верокция, рассказав, как найти палатку.
– Да, вот вам, накиньте, это от нового "благородного хозяина" подарочек, – добавил Снейп.
Он передал Гарри тунику из всё того же сундучка Формеуса, "позаимствованную" им для Поттера. Не ходить же ему, в самом деле, голым, распугивая своими мощами пьяных легионеров!
– Ну скажите хоть что-нибудь в знак благоларности, "раб Гарри".
Снейп не удержался и таки поддел Поттера…

0

3

Глава 2.

…Да, Северус, как и все его истинные единомышленники в ту страшную Последнюю Битву – Битву за Хогвартс, сражался, защищая прежде всего Избранного, и плевать, что у него самого с этим Избранным, Мордред его побери, были отнюдь не дружеские отношения.
Гарри так и не простил профессору Снейпу оскорбления на занятиях перед друзьями из своего Дома, недругами – слизеринцами и даже перед нейтрально настроенными рэйвенковцами.
Да ещё ведь были "дополнительные занятия" по боевой магии со Снейпом, который обучал по приказу господина Директора Поттера всяческим изыскам ведения дальнего и ближнего боя. Но он так язвительно задевал его самолюбие и гордость, стоило Гарри допустить малейшую ошибку! А в спарринге с самим профессором – мастером магических дуэлей – такие ошибки у Гарри – начинающего бойца в ведении магических поединков – были совершенно неизбежны и неуловимы им самим.
Профессор и сам не знал, почему так цеплялся к подросшему и раздавшемуся в плечах, но остававшемуся полным дитятей в остальных отношениях юноше. Призрак Джеймса Поттера – прежнего пугала – неизбежного, ненавистного, непрощённого, в отличие от Люпина, Мародёра уже, как казалось, из-за вншнего несходства Гарольда и Джеймса Поттеров, давно потерял кажущуюся осязаемость и актуальность. А ведь она в прежние школьные годы чудесные доставляла столько неприятностей и Снейпу, и его ученику, невольно, из-за переходного возраста, бывшего похожим на папашу…
Поттер всё больше походил на добрую девушку Лилиан Эванс, с теплотой и усердием занимавшуюся в паре с Северусом Зельеварением. О ней у Снейпа остались только хорошие воспоминания, не больше, но и не меньше.
Нынешний же Поттер вообще оказался непохожим на родителей, напоминая разве что яркими, зелёными глазами мисс Эванс. Он был чрезвычайно измождённым и изрядно потрёпанным рабской жизнью, повзрослевшим, несмотря на то, что он выглядел всего на пару лет старше, чем тот, Избранный, во время Последней Битвы. Но какая-то неимоверная усталость и… преданность были теперь в его глазах. Северус понимал, что Поттер не узнал его, иначе ни за что не назвался бы рабом профессора Снейпа…
…– Раб Гарри благодарит благородного хозяина очень много пальцев раз. Воистину!
Гарри одел тунику – первую его одежду за много пальцев лет – и отправился в указанный благородным хозяином шатёр, где безпрепятственно набрал полную флягу ышке бяха. Но при этом сам не удержался и отпил немного прямо из корчаги, так хотелось ему, чтобы хоть что-нибудь оказалось в брюхе. Ещё он знал, что вода жизни бодрит и согревает, а ему было ужасно холодно.
Ышке бяха сразу ударила в голову, и Гарри нетвёрдой походкой отправился в обратный путь, но ему вдруг стало так весело, что, входя в шатёр братьев, он не сдержался и загоготал, приплясывая.
– Что, Поттер, захорошело? Решили напиться на радостях, как эти недочеловеки , бешеные ирландцы на поминках?
Отмечаете победу над мировым злом?
Давайте флягу и проваливайте. Вон!
– Бла-ародный хзяин, не прогоняй раба твово недо-сто-й-но-во лишь за то, шо хлебнул малость. Нада была набить пузо.
–Заходите, пьяньчужка, и спите под шкурой, не то прогоню вон! А там вас бывстро причислят к стаду остальных рабов!
Поттеру хотелось плясать и петь воинственные песни Истинных Людей, но он вовремя вспомнил о своём новом рабстве и, тихо подвывая почти про себя, залез под потную, грязную овчину. Ну, да ему к грязи не привыкать. Странно только, что в маленьком х`нарых` благородного хозяина и его не менее благородного брата – Истинного Человека – есть такая грязная вещь…
Северус, смочив кусок полотна ышке бяха, начал протирать края раны, потом вдел толстую шёлковую нить в здоровенную иглу и, мысленно призвав на помощь святого Мунго – целителя, воткнул её в кожу усыплённого на время Квотриуса.
Зашивать рану оказалось сущим пустяком, но с лица Северуса капал пот от усердия и осторожности.
Наконец, на спине Квотриуса остался удивительно ровный шов. Снейп только сделал достаточно грубый узел, а в остальном твёрдая и точная рука зельевара не подвела его и сейчас.
Но ведь всё равно, через пару – тройку дней нить вытаскивать, так что Северус был поистине горд собой и произнёс:
– Nox prolongum!
А потом долгожданное заклинание, направив волшебную палочку на тело брата в уже наступивших снаружи довольно светлых сумерках:
– Finite incantatеm!
Брат мой возлюбленный, просыпайся, всё закончено, теперь твоя рана не разойдётся.
– Се-ве-ру-ус!
– Да, мой любимый, что?
– Что со мной было? Я словно бы заснул, но ведь это невозможно, ибо чувствовал я боль столь злую…
– Этот сон произошёл от моего чародейства – наслал его я на тебя, дабы не чувствовал ты, как я зашиваю рану твою. Теперь можешь ты двигаться, но только чуть-чуть. Лучше, если ты пободрствуешь ещё немного, и в лагере приготовят еду.
Тебе нужно хорошо поесть и напиться воды.
– Се-ве-ру-ус! Хо-о-лодно-о…
– Вот, выпей, здесь осталось совсем немного, но ты хотя бы согреешься.
– Ышке бяха?
– Да, перевернись на бок и выпей, просто глотни – много тебе сейчас не надо.
– Брат мой возлюбенный, как же хорошо! – сказал оживившийся Квотриус, отпив из фляги. – Тепло и… хочу целоваться!
О, Северус! Подари мне лобзания твои горячие!
– Ну-ну, Квотриус, брат мой возлюбленный ещё более, нежели до ранения, страдалец мой, успокойся, это всего лишь ышке бяха играет в твоей крови. Не время сейчас целоваться – тебе нужно лежать спокойно и как можно меньше движения какие бы то ни было совершать, инако…
Повернись-ка опять на живот. Давай я помогу тебе.
Северус нежно приобнял Квотриуса за плечи и стал перекладывать его, но тот ухитрился извернуться, и сам обнял брата за шею, впечатав в неё поцелуй страстный и нецеломудренный вовсе.
Тут уж и Северус не остался в долгу – нежно поцеловал Квотриуса рядышком с тем синяком, уже пожелтевшим, что поставил ему на шею в знаменательную ночь перед отправлением в поход, отмерявшую новый подход к любови их. Правда, ни разу не был опробован он в действии во время похода Северусом.
Квотриус подтянулся и прижался ртом к губам брата своего возлюбленного, который незамедлительно ответил на поцелуй, вложив него все свои страдания и беспокойство за жизнь любимого человека, что терзали его этой ночью.
А ведь Северус не ел уже больше суток и, к тому же, изрядно вымотался, как маг, произнеся множество энергоёмких заклинаний, самым сложным из которых было заклинание Любви, Побеждающей Смерть, изгнавшее из Поттера последний хоркрукс и развеявшее останки монстра по безвременью
Да, заклинанием единым удалось извлечь и хоркрукс, на коем держалась дружба притягающего на него, хоть и необдуманно, Тома, и Поттера. На сём хоркруксе едином строились отношения "братские" их, ибо чувствовал Том нечто сродственное в Поттере, но сие была часть души его, в Гарри заключённой множество лет тому.
… Однако собственная слабость была забыта – рядом был Квотриус, живой и почти невредимый – Северус рассмотрел, зашивая рану, что глубокий разрез всё же не дошёл до лёгкого. Значит, можно только воздать хвалу Мерлину всеблагому и святому Мунго – целителю величайшему. Этим Снейп и занялся мысленно.
Квотриус всё же провалился в сон в объятиях возлюбленного брата. Северус мягко высвободился и пошёл на край лагеря покурить, чтобы унять нервное напряжение и чувство голода, на самом деле мучавшее его не хуже Поттера. Только Северус был более терпелив – он вообще ел очень мало в этом… времени, питаясь дома один раз в день лишь вяленым мясом и лепёшками. Изредка ему разбавляли рацион наварами – супами и жареной парной говядиной. В походе же, вообще, Снейп ел практически одни хлебы. Непрожаренное мясо было ему не по зубам, да и от ужинов он от усталости отказывался и просыпал их, силы почёрпывая лучше во сне глубоком без доспехов, от коих научился разоблачаться сам, ибо брат его ужинал вечер каждый с постоянством, с упорством дела некоего более благородного, нежели набивание собственного желудка достойного.
Малефиций, наверняка, останется лагерем на этом месте, пока все раненые легионеры, а, главное, его любимый сын, не подлечат ран, чтобы можно было спокойно, с известной долей терпения, стоять в квадриге целый день, а после вновь сражаться с варварами, – думал Снейп.
При этом он уже выкурил без пользы для себя около десяти эрзацев.
Но теперь квадриги поедут много медленнеее, ведь за ними будут бежать рабы и слабые рабыни с детьми на руках или более старшими, цепляющимися за порванные во время насилия жестокого, негожего, подолы.
Северус вернулся в шатёр и увидел, что Квотриус не спит более, а зовёт его к себе, распахнув руки. Снейп возлёг рядом с любимым, и они начали самозабвенно целоваться, лаская друг другу ключицы, шеи, уши, нежно запуская руки в волосы и поглаживая их, пропуская между пальцами. И не стало больше времени – всё поглотили взаимные объятия.
Вдруг Снейп ощутил своим знаменитым шпионским чутьём внимательный, выикивающий что-то взгляд из-под овчины.
– Подожди, возлюбленный мой… Предстоит мне заняться воспитанием того юноши, который Волдемор… впрочем, пока неважно.
Главное, сделать из раба свободного человека.

0

4

Глава 3.




Господин Директор школы волшебства и магии "Хогвартс" получил через неизвестную сову тонкий, но большой пакет. Накормив птицу, он хотел было выпустить её в раскрытое по июльскому настоящему, долгожданному теплу окно. Июнь две тысячи второго года так толком и не задался, не подарив настоящего, жаркого в этих местах лета. Но птица не спешила покидать кабинет гостеприимного волшебника, явно дожидаясь некоего, вполне определённого, будто бы осмысленного ответа.
Дамблдор взломал печать на конверте и вытащил большую колдографию, взглянул… Для начала обомлел, а потом хитро улыбнулся в бороду.
В руках его была работа мистера Уизли, о чём Альбус мог только догадываться, что и сделал немедленно вовсе без труда. Дамблдор держал… хорошего качества колдомонтаж. Над этим "шедевром" бедняга Перси просидел и проплясал с бубном и волшебной палочкой не оговорённый министром час, а почти весь рабочий день. Всё равно, других дел на сегодня не было, так, пара-тройка бумажек.
Получилось бы совсем на славу – смешно и "искольно", как говорили студенты по мнению старины Альбуса, если бы не одно "но". Колдомонтаж был сделан, как это не прискорбно, из колдографии прощания с погибшими в Битве за Хогвартс преподавателями, Аурорами и студентами-старшекурсниками – известное колдо, обошедшее все передовицы магических газет Европы и Северной Америки. Заглянувшее даже в Китай и Южную Америку, долетевшее на альбатросах аж до Антарктиды.
И как только мистер Персиваль Уизли, отличнейший ученик и префект осмелился на… такую выходку!
На гнусном колдомонтаже фигура профессора Снейпа была приближена к изображению самого Альбуса, голова которого была заклинанием припечатана в единой позиции – целующим Северуса, приобняв его за талию. Были проработаны даже складки синей с серебром – родовых цветов графов Снейп – мантии зельевара. Профессор Снейп нежно обнимал за шею господина Директора. Лица Северуса не было видно, зато время от времени на его мантии с траурным крепом на рукаве проявлялась одна интересненькая выпуклость в районе брюк. Ко всему прочему в правом верхнем углу колдомонтажа то появлялась буква за буквой, то исчезала надпись: "Милому Альби от Сева" с пошлым, довольно-таки грубовато пририсованным, сердечком.
В общем, Альбус оценил работу Персиваля Уизли, чья личная сова – бородатая неясыть – и принесла сию многомудрную работу, на "У" – всё испортили исходная колдография и сердечко.
– Всё-таки же грех перед Мерлином и Морганой глумиться над таким душезащипательным ж моментом, как похороны же. Особенно со стороны Министерства магии ж, которое ни одного своего Аурора не прислало на помощь осаждённому замку же.
Альбус наскоро чирканул на куске пергамента, безжалостно оторванном от полного, но бездарного колдомонтажа.
Все Ауроры, умело сражавшиеся в Последней Битве группами и поодиночке, были присланы лично Кингсли Шеклболтом. Он погиб чуть позже, в Войне с вышедшими на кровавую охоту Пожирателями, старавшимися выслужиться перед возвращением Тёмного Лорда, на которое они уповали. Война разразилась примерно через полгода после Битвы за Хогвартс. Шеклболт был на передовой, как и полагается честному и справедливому, словно бы рождённому быть начальником Аурората волшебнику – "фениксовцу". Там-то и поразило его Убийственное заклинание неизвестного Пожирателя, по обычаю этих недобрых магов, в маске, скрывающей лицо. Чтобы не знали, кому мстить. Но Северус прибыл на тот же участок фронта и по описанию фигуры в балахоне, делающей характерные жесты вскидывания головы, быстро вычислил замухрыжку из Среднего Круга, истереблением которого он в это время занимался, и покарал убийцу черномагическим болезненным заклинанием: "Suggrero dolor per toxicae lentus!*". На меньшее, на простую Аваду за Кингсли, никогда особо не ценившего Снейпа, тот был не согласен.
– Но это же ж был всего лишь обмен любезностями. – говорил Альбус птице, разумно глядевшей на него жёлтыми лупешками.Он отдал ей в мощные лапы кусок пергамента.
– Вот только Руфус же о-очень хорошо знает, что… те ж колдографии, где он же ж такой резвунчик да молодец хоть куда ж, а всё туда же, настоящие, а не поддельные, каковую он прислал мне в ответе же ж.
А я, в свою же очередь, знаю ж, что енто – монтаж, причём наипошлейший – вывести нас с моим мальчиком Севочкой как ентих… гоев, что ли? Ну, это он гой еси, добрый же ж молодец, Руфочка наш. Нет, это из другой оперы, в общем, голубых.
Ах же ж, голубчик мой – резвунчик мистер Скримджер, не знаешь же ты истинных наших с Северусом задушевных отношений ж. Вернее, не знает тот, кто это состряпал же, мистер Персиваль Уизли ж, когда-то давно бывший таким прилежным студентом. Он ведь был даже префектом и лучшим студентом школы. Ну и ладнось, пускай их тешатся, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не ру…
А вот Нимфадо… То есть, Тонкс, нашла преизрядно завлекательные документы, которые уже лежат в моей папочке, специально отведённой для министра нашего.
– Accio папка "Тринадцать"!
Вот же ж они – о превышении должностных полномочий нашим глубоко, широко и высокоуважаемым Руфусом. Так-с, вот один из них: "Оригинал допроса подозреваемого в службе государственному преступнику Тому Марволо Реддлу в качестве так называемого "Пожирателя Смерти" Капиуса Джейкоба Уорлинга, чистокровного волшебника в пятом поколении. Копия, заверенная комиссариатом Внутренненго Отдела Ауроров Министерства магии прилагается.
–И она действительно же прилагается ж. Вот молодедчина ента Тонкс, такую работищу сварганила!
Так-с, так-с, Веритасерум – двойная доза, уже хорошо, пять раз Tormento, ещё лучше, но всё сие вовсе… безрезультатно же – "подозреваемый не сознался в содействии вышеупомянутой персоне Т. М. Реддлу". Дальше ж – больше же – "избиение подручными средствами, как то руки, ноги, стул. "Последний необходимо списать за дальнейшей нефункциональностью". Ишь ты, баловники, написали бы, что стул об этого беднягу сломали, ан нет же ж, "нефункциональность" им подавай! От поганцы, к Мордреду их в печёнку да перевернуть разика три, что б сильнее боль почуяли! Нет, чтобы им руки-ноги поломать, дак ведь нет, стулом беднягу обихаживали!
Так, а вот енто уже и вовсе самое то – Круциатус трижды по две минуты каждый! Это, чтобы, подозреваемый – читай: "осуждённый" – с ума не сошёл, а не то они бы держали несчастного под Crucio цельную ночь – они ж по ночам "работают", гадёныши, а ещё гордым именем и славой Ауроров прикрываются! Ауроры ж, они не политикой занимаются, а криминалом магическим. И не лезут в неё вовсе, за исключением уж самых вопиющих о несправедливости случаев, как при Битве за Хогвартс, когда взыграло ретивое у настоящих Ауроров, а не этих министерских ищеек и садистов. Тьфу, век бы о них не знать!
Но самое же главное ж здесь: "По внутриминистерскому указу министра магии Р. Дж. Скримджера такая мера допроса подозреваемых в соучастии к преступлениям так называемых "Пожирателей Смерти" является разрешённой. Указ номер двадцать три от пятого августа одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года". Это они о Круциатусе ж, если же ж кому непонятно енто дело.
Почти ровно три месяца после Битвы за Хогвартс! От подсуетился Руфус – малышок! Сразу, как выбрали, так указик-то и издал.
Да, мал ты ещё, Руфочка же, со мною ж тягаться. "Орден Феникса" – это тебе не с девочками во бассейнах да оранжереях же развлекаться!
Весь, весь компромат на тебя, дружочек мой ненаглядный, соберу ж! За Северуса я и не то сделать готов. И что же он тебе дался, глупый, глупый мистер Скримджер? Ведь себе могилу роешь, сам того не зная. Ох и жалко же мне тебя, но всё же ж енто ради спокойствия Севочки! Почто покушаешься на его свободу?
– Ух, я тебе ужо покажу! – грозился всё более сердитый господин Директор, сжигая в магическом пламени гнусный колдомонтаж.
– Это вот профессор Люпин ещё со мною не контактировал, да Джордж Уизли – молодец парень, не то, что братец-то старший, больше на связь пока не выходил. Енто ведь он достал колдографии-то те самые, что послал я тебе, Руфус.
А то ли ещё будет, ой-ой-ой!.
… – Поттер, почему вы подглядываете, когда вам велено даже не подслушивать, а спать до зари?
– Я… Ничтожный раб Гарри не хотел подсматривать за благородным хозяином и его братом, вовсе нет. Умоляю – не наказывай меня, благородный хозяин. Я… я просто проснулся от жуткого голода.
– Да и не засыпал совсем, – подумал Гарри. – Заснёшь тут, если из-за ышке бяха кишки сворачиваются в клубок. Совсем жрать охота, сил нету.
– Поттер… Гарри, послушайте меня внимательно, если вы, конечно, способны отрешиться от проблем вашего желудка. Вы – свободный человек не из этого… времени. Вы рождены в свободном от рабства… родовом союзе, скажем так. Вы – великий волшебник, убивший самого Волдеморта, а это было под силу только вам, и никому больше. Даже я не смог раздавить гадину. Мои Авады словно отскакивали от величайшего злодея. О , как бы я желал убить его сам!
– А разве можно желать кого-то убить? Разве не… не помню, как это называется…
– Не помните, так и не говорите.
– Больше не стану. Я знаю, что родился в другом вре-мя, но помню себя кое-как только с двух полных рук лет до два раза по руке и четырёх лет. Да ведь и сейчас мне не больше.
А Вол-де-мор-тх`э я только поджёг, да наслал на него очень громадную боль. Ты же, благородный хозяин…
Гарри замер потому, что благородный хозяин, рассказывавший ему о некоем родовом союзе без рабов – неимоверном племени, наверное – и желании! – убить – внезапно широко улыбнулся, глаза его блеснули в сумерках, становящихся с каждым мигом всё светлее, и, наконец, он рассмеялся, да таким открытым, добрым смехом! Словно бы не желал этот человек ничьей смерти.
Гарри нервно сглотнул – неужели его слова настолько смешны? Но благородный хозяин захлопал себя по коленкам и бросился говорить что-то раненому брату их непонятными, твёрдыми, словно орехи в скорлупе, и в то же время, скользкими, как гадины – змеюки словами, хоть и не похож был язык на шелест змей, вовсе. А был он звонким, но… не таким, каким должен быть настоящий язык благородного хозяина. Гарри знал это, почему-то, и знал наверняка.
Брат не засмеялся – Гарри видел его лицо – но слушал речь благородного хозяина внимательно, лишь изредка что-то коротко спрашивая. Разумеется, он получал ответы на свои вопросы, да какие длинные.
Речь же на латыни шла о Волдеморте. Северус рассказывал возлюбленному брату об этом волшебнике, стараясь передать не детали его злодеяний, а создать цельный образ всеобъемлющего, всепоглощающего зла, которое тот олицетворял в глазах самого Снейпа и его истинных соратников.
Северус не стал рассказывать Квотриусу о своих "подвигах во имя Ордена" на ниве приготовления ядов – брат с его линейным мышлением, делящим всё на белое и чёрное с небольшой примесью переходных серых оттенков, всё равно не понял бы потаённый смысл шпионской деятельности высокородного брата и Господина дома. Снейпу же не хотелось потеряться в глазах Квотриуса, пасть так низко в его понимании, чтобы тот разлюбил его, разочаровавшись в нём, Севе…
Поэтому он просто сказал, что был пректором** у злодея…
… При этом Снейп не сильно покривил душой, а просто не сумел найти точного аналога своему настоящему положению при Волдеморте – что-то вроде наблюдателя пыток, изготовителя ядов для окончания мучений жертвы или жертв, если их оказывалось несколько. А также Северус служил и на должности советника почётнейшей, Левой Руки, имея отношение к вопросам делопроизводства Тёмного Лорда, а такое, поверьте, велось. Все рейды были учтены и рассчитаны Ближним Кругом… кроме количества и сорта пыток, да и то – в оригиналах архивов, уничтоженных Рудольфом ЛеСтранжем сразу после исчезновения Лорда в Последней Битве, нашлись бы и интересные "циркуляры". Например, "В помощь молодому Пожирателю Смерти". В этих книжицах – методичках излагались основы действий при налётах на дома презренных магглов, не менее презираемых магглорождённых и полукровок, но ещё и чистокровных волшебников, причём каждый сорт магов рассматривался по отдельности. В методичках было всё о пленении, выборе жертв для пыток, насилия или убийств на месте, наиболее распространённых и действенных пыточных заклинаний, применяемых в Большом Круге и… масса примечаний о происхождении и методах применения того или иного черномагического заклинания или проклятия, совершенно ненужных обуянной жаждою крови, мучений и изнасилований, молодёжи    .
Доходило даже до абсурда – одно примечание предлагало средства для ослепления жертвы, другое противоречило ему, доказывая, что такими действиями только многоопытный волшебник может заставить пленника потерять зрение. Дело было в различных взглядах представителей авторской группы – членов Ближнего Круга – на те или иные средства достижения полной потери чувства собственного достоинства жертвы. Чем "выше" рангом был пытаемый, тем изощрённее пытки для него предлагались.
Исключение составляли только магглы – в их отношении разрешено было всё, только, чтобы смотрелось эффектнее, на радость окружающим и самому Волдеморту. Тёмный Лорд не пропускал практически ни единого Большого Круга с магглами и особенно маггловскими детьми – для него это было шоу вроде цирка, где "клоунами" являлись корчащиеся в длительной агонии беспомощные "куклы". Волдеморт вообще… любил детей. Мучать, разумеется… А Вы что подумали? Нет, педофилом он, никогда не родивший ни единого ребёнка, всё же не был. Это был… не его порок.
…Конечно, объяснить Квотриусу все нюансы своего положения в слугах у Тёмного Лорда и, одновременно, у "Ордена Феникса" Северус никак не смог бы, а потому умолчал о своей роли, сказав только, что по своей воле выбрал служение Злу.
Оно в то время – восемнадцатилетие – казалось вовсе и не Злом, а дорогой, причём единственной, к тайным знаниям об окружающем мире и Тёмных Искусствах. А последние с детства, ещё до Хогвартса, интересовали маленького Сева, предоставленного самому себе. Мать рано умерла при загадочных обстоятельствах, будучи на последнем месяце беременности. Поэтому родственникам отца, прибывшим по закону на похороны жены-чужестранки, было объявлено, что Персуальза, в домашнем обиходе – Персиз – умерла родами, и ребёнок тоже скончался ещё в утробе и родился уже полуразложившимся трупиком. Он-то и отравил мать токсинами своего разлагающегося тельца. А кто бы мог подумать иное, узнав о том, что произошло с несчастной Персиз… "О, бедная Персуальза! Бедный Рериус! Он ведь так её любил!" , – то и дело раздавалось тогда от родичей по отцу в зачехлённом, страшном доме. А Сев слушал все эти причитания, сердцем ребёнка улавливая их лживость. На самом деле никто так не жалел о маме, как маленький Сев.
Мать хоронили в закрытом гробу, а посему никто из присутствующих не видел её огромного живота с, да, тоже мёртвым ребёнком.
Отец же после смерти или гибели жены вовсе перестал интересоваться наследником. Тогда Сев сам научился читать, а в Гоустле было полным полно волюмов по Тёмным Искусствам. Отсюда и пристрастие к ним, причём на всю жизнь. Только к десяти годам, когда Рериус решил подготовить ребёнка к школе, появился наставник Моальворус Неронус Хиггинг.
Род его уходил корнями в глубокую древность, но к двадцатому веку иссох, как старая река с берегами, заросшими рогозом и камышом, покрытая ряской, мелеет со временем, но сохраняет преотменное качество воды. Этой истинной водой жизни, а не пресловутой ышке бяха, был наполнен наставник, научивший Сева перед школой многому. Этикету, основам маггловских наук – письму, азам языков, математике, химии, физике. Но всё это, разумеется, в требуемых для наследника закрытой фамилии рамках. Он же приучил Северуса читать не только завораживающие его книги по интересующему предмету, но и прозу, а, главное, поэзию – богатейшую лирику магического мира.
Позднее, уже учась на первых курсах Хогвартса, Снейп усердно навёрстывал упущенные в своё время европейские языки, а всё из-за занятости матери балами, раутами и фуршетами с обязательным оставанием на ночь в особняке или же замке четы, устраивавшей праздник, и далеко не в одиночестве, за что и поплатилась жизнью, когда позволила какому-то хлыщу сделать её беременной. Одновременно Сев научился ездить верхом – сначала на обычных скаковых лошадях, а потом и летать на пегасах. Все лошади были из конюшен отца, после, с воцарением Северуса, почти безвылазном, в подземельях старой школы и редкими визитами в родовой замок, пришедших в упадок. Домашние эльфы боготворили лошадей и потому боялись ухаживать за ними, а держать для пары-тройки старых кляч грума – маггла – Снейп не хотел. Это раскрыло бы месторасположение замка, "завёрнутого" на несколько десятков миль в антимаггловский барьер.
О груме – волшебнике же и вовсе не хотелось думать (В скобках заметим,что это было немодно в свете, где Северус редко, но появлялся. Графа Снейп подзуживал на это сомнительное удовольствие, изуродованный им же в своё время, но с помощью маггловских пластических операций восстановивший былые красоты, друг-недруг и, по совместительству, кум, лорд Малфой. Однако Северус полагал, и небезосновательно, что в бомонде попросту скучно, отвратно и вообще непрельщающе.)
Постигал Северус и благородное искусство фехтования, постепенно превосходя старенького, но юркого наставника, покуда тот однажды не приостановил дуэль, церемонно отсалютовав Севу в знак своего поражения. Но была ещё и проверочная дуэль на боевых рапирах, в которой наставник просадил Севу руку насквозь, зато тот приставил рапиру к сердцу наставника, даже не желая уколоть того в кожу. Нет, не было кровожадности у молодого Северуса Ориуса, названного так в честь деда, противу всех правил, а не по имени отца. Это было его прихотью – назвать сына не по себе, а по своему возлюбленному во всех смыслах этого слова, отцу, превелико любимому.
Научить Северуса искусству ведения магических дуэлей было тоже делом наставника. И в этом виде занятий Моальворуса Хиггинга ждал сюрприз – ученик сразу же превзошёл учителя. Хитрый юный Сев применил к нему несколько заклинаний из области Тёмных Искусств, которых пожилой маг не знал. Но учиться было нужно потому, что Северус, излишне увлекаясь черномагическими заклинаниями, не был в том боевом состоянии духа, чтобы быстро отразить простейший Expelliarmus. Наконец, ученик постиг искусство защиты, а после – и весьма яростного нападения.
В канун восемнадцатилетия отец поговорил с сыном на различные темы, проверяя его подкованность, то есть работу наставника. Он был вполне удовлетворён познаниями Северуса в благородных и естественных науках и искусствах. Моальворусу была заплачена очень крупная сумма галеонов. Сэру Хиггингу были даны наилучшие рекомендации, и наставник исчез из жизни Сева навсегда.
Правда, потом, через несколько лет, Северус узнал в Свете преинтереснейшую новость – Моальворус, несмотря на преклонные годы, сумел жениться на чистокровной юной девушке – девственнице, как поговаривали о ней – выпускнице французского пансиона, происходящей из знатного рода, и уже обзавёлся двумя сыновьями и дочерью. Может быть, это была злая светская шутка, а, может, и правда – Северус тогда не хотел встречаться со старым наставником. Ему было стыдно перед наставником, учившим его добру, за неправильно сделанный жизненный выбор.
Северус осознал, что продвигается в тайных знаниях, мягко говоря, несколько не в ту сторону уже в девятнадцать, через год служения Тёмному Лорду. Лорд относился к Снейпу с непонятным на первый взгляд подобострастием, вызывая непонимание и ревность Бэллатрикс и Люциуса. Те, в отличие от "камерного" Северуса, ходили в рейды и показали себя истинными, прирождёнными от маггловского Бога, наверное, Пожирателями – в меру жестокими, в меру же разумными в своей жестокости. В тайне же Северус вызывал жалость своим гуманным мировоззрением и потому-то, чтобы никто не мог его обидеть, был… настолько приближен к трону. Он занимал почётную Левую Сторону от Волдеморта, и не зря занимал место это, столь желанное многим…
Снейп в это время занимался разбором завалов в обширнейшей библиотеке Лорда и изучением древних, мёртвых языков. Они все, как назло, были столь редких языковых групп и настолько сложными, что Снейп с трудом разбирался в древних свитках и манускриптах.Дело в кельтских языках доходло даже до бересты - священной кожи священного, "светлого" древа. Северус сам порою удивлялся своей способности мысленно мгновенно переключаться с одного языка на другой, тренируя память. Грамматика, орфография и словообразование большинства языков были утеряны в веках.
Волдеморту же просто нужен был расшифровщик некоторых свитков и книг на этих языках. Так Северус изучил, обязательные для каждого последователя Гермеса Трисмегиста, семитские древние и современные языки – финикийский, иврит, арамейский, арабский новый и древний, поражаясь попутно богатейшим набором газелей, из тех, которыми в городах «золотая» молодёжь культивировала поэзию любви и прожигания жизни. Но преобладали в его увлечениях древнейшие, доисламские жанры — урджуза ( вызов на бой и т. д.), фахр — похвальба, хиджа — сатира, мадх — хвала, насиб — любовные песни, са’р — песни мести, уасф — описания и тэ пэ. Потом во временном доисламском промежутке отрывки стали соединять в большую единицу — касыду, лирическую поэму. В этом жанре одна и та же рифма проходит через всё стихотворение, что мешало развиться длинной эпической поэме в стихах. Северус знал, что сохранившиеся произведения этой стихотворной семьи возникли не раньше конца пятого века. Но Сева, тогда ещё просто Сева влекло именно к этим "недоделанным", узко специализированным стихам. Он и сам не знал, отчего.
Была ли эта недостаточность, изломанность его души врождённой или же с молоком кормилицы впитанной? Отчего у него сразу, как он осознал себя после ребячества, была, словно бы врождённая тяга к Тёмным Искусствам, хотя ей страдал только дед, которого Сев не застал уже в живых? Была ли кормилица умственно отсталой или повреждённой разумом? На эти вопросы отец, как и на любые другие расспросы наследника рода о глубоком детстве, не отвечал.
Знал Северус поверхностно весь Куран Мухаммеда. Как литературное произведение Куран — невысокого достоинства. Язык неправилен и неуклюж, рифмующие слова редки и неуместны по смыслу; рассказы вялы, спутаны; ранние лирические части лучше и поражали новизной тем и картин (загробная жизнь, суд). С исламом явилась и скудная религиозная лирика. Создавались «хадисы» — предания о делах и словах пророка, использованные потом правоведением, историей и легендой.
Ведал он и всю Библию, Книгу Востока как он называл её запросто по-английски, написанную в разные времена и более залихватски, по его словам, чем Куран. Здесь было больше образов, аллегорий, потаённых смыслов, особенно в Книгах Пророков – начальных книгах Невиим и всех книгах Ктувим… Ещё он уделил должное внимание языкам древних бриттов, сохранившимся благодаря рукописям друидов на пергаментах и седьмого-девятого веков, и более ранней – века пятого-шестого – бересте. В то время у некоторых аборигенных народов древней Британии, наконец-то, появилась туземная руническая письменность.
Также он изучил древне-английский, норманнский диалект и исходный старо-французский языки. В общем, нагрузка на его, хоть и не бедный извилинами, мозг была более, чем просто значительной, но, очевидно, большой. Иногда излишне – Сев вдруг говорил за общим обедом Ближнего Круга во главе с, тогда ещё потреблявшим земную пищу Волдемортом, "языками неведомыми"***, и никто не понимал его, а он и сам не осознавал, что говорит вовсе не по-английски.

___________________________

* Приношу мучение от яда медленного (лат.)
** Пректор – представитель судебной власти в Риме.
*** "Деяния апостолов", 2:2 - 2:4.

0

5

Глава 4.








Северус стал настоящим книжным червём, копаясь в старых и древних свитках и пергаментах. Но Сев не получал от этого занятия ни блэнка* удовольствия, хоть и знал, что никто, кроме него, не обладал такими знаниями, даже повелитель – Лорд. Да и к господству Волдеморта он относился наплевательски.
Впервые Снейп задумался о женитьбе. Желательно, на итальянке или, лучше, испанке. Девушки из этих стран отличались и пылкостью, столь желаемой Севу, и благонравием, также желаемым потому, что Северус стал понимать кое-что о конфликте рара с maman, его основаниях. И о… ребёнке, который погиб, задохнувшись во чреве мёртвой матери, лишённый притока столь необходимой крови через пуповину.
По обычаю итальянки и испанки принадлежали только мужчине, познавшему их, но вне брака не отдавались вовсе, таковыми были законы благонравия в этих странах. Но этим простым человеческим планам не удалось реализоваться потому, что жизнь Северуса резко изменилась одним августовским вечером одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года.
Лорд Волдеморт принёс свиток с алхимическими символами и попросил, да, именно попросил, а не приказал, расшифровать его. Северус, наконец, чрезвычайно обрадовался – ведь это была одна его его любимых наук – Высокая Алхимия, таящая в себе многие и многие смыслы. Но в свитке были только рецептуры изготовления каких-то жутких ядов, опробованных на магглах веке примерно в двенадцатом в Чехии, в то время входившей в состав Священной Римской Империи Германской Нации, как составная часть, не более, но и не менее – Чешское королевство было одним из оснополагающих в Империи. Скажем так, одной из её берцовых костей.
Снейп стал к тому времени – в июле его девятнадцатого года жизни – графом. Отец скоропостижно скончался от сердечного приступа, как говорил семейный колдомедик графов Снейп, хранивший множество тайн закрытой фамилии. Ведь именно он, осмотрев труп матери Сева, выдал колдомедицинское свидетельство о смерти при родах. Так что, возможно, и смерть Рериуса Урсулуса Снейпа была не столь простой. Так он тоже был вреден благородному хозяину? Сев тоже назван был вторым именем в честь деда, столь же горячо любимого сыном Рериусом – "редким" на благородной латыни, из которой графы Снейп, по традиции знающие её, и брали имена наследникам. И имена сии были пафосны, насколько это только может быть в сравнении с другими, менее чистокорвными родами. И имена эти выбирались по именам Божественных Кесарей, в честь одного из которых и назвали Северуса. В честь Иператора Люциуса (опять этот Люциус!) Септимиуса Северуса**.
Похороны состоялись пышные, семья была в сборе, домашние эльфы расстарались с закусками, горячими блюдами, не забывая об изысканном десерте – всё это во множестве было подано к столу.
Сам отец лежал в гробу с умиротворённым выражением, снизошедшим на него лишь в смерти, после неё.
В жизни же он был вечно либо печальным, либо сердитым, как запомнил его мальчик, а потом и юноша Северус. Отец постоянно громко покрикивал на нерасторопных, сонных, как осенние мухи, домашних эльфов Гоустл-Холла. Отзвуки его голоса разносились по пустынному замку, создавая настоящее эхо в пиршественной зале – самом крупном помещении Гоустла, находившемся сразу за обширным, печальным холлом с портретами предков – только графов и ни одной графини Снейп, кроме одной, первой, сделавшей так много для рода Снейпов, изображённой не на картине даже, а на простой мазне – парсуне.
А ведь кабинет отца находился на третьем этаже. В замке из людей были только один, реже, двое, тихонь – наставник и наездами, на каникулах, сын, когда он не проводил их в
Малфой-мэноре с обоюдного согласия отцов благороднейших семейств, согласно решающих судьбы своих отпрысков, зачем-то сводя их вместе, искусственно создавая вокруг некий купол ненаходимости. Хотя Сев и не хотел проводить время своё, бесценное, с великовозрастным, сексуально озабоченным, и только, болваном Люцем Из него получался плохой товарищ даже по играм потому, что тот с отрочества – лет с тринадцати – ещё до пребывания в гостях Сева волочился за каждой юбкою на приёмах у отца, которых, приёмов, разумеется, было множество, а вот юбок было поменьше – у Абраксаса, после того, как он овдовел, собирались во множестве мужчины, любившие друг друга.
Это чувство Сев понимал и даже был влюблён в одного из них, того, который помоложе, но, разумеется, безответно. Сев был одиноким, неприглядным воронёнком на этом празднике жизни. и плоти. Мужской плоти. Но на Сева никто из мужчин, разумеется, не обратил внимания, никакого, даже самого малого, и Северус уходил в лабораторию сэра Абраксаса, чтобы работать и забываться в работе…
… Северус пробыл в родовом замке полмесяца – свои первые и последние "каникулы", отпросившись у Лорда на похороны. Ведь ему, после похорон и выпроваживания многочисленной родни, надо было с помощью фамильного нотариуса вступить в наследственные права и стать официальным тринадцатым по счёту, очередным законным графом Снейп.
Наследство отца составляли, кроме непосредственно замка, всего без исключения, что было в нём на момент смерти завещателя, включая околодворовые службы, и ключа от сейфа в Гринготтсе, небольшие эссе и лирика. Всё это, тщательно скрываемое прежде Рериусом достояние, Снейп проглотил за четыре дня. И не от того, что он читал по диагонали, невнимательно проглатывая строчку за строчкой, вовсе нет. Просто отец написал немного, но хорошо. Особенно удались эротического содержания стихотворения, в которых он превозносил прелести супруги, причём довольно интимные. Сев, прочитав, решил, что всё написанное так и останется отцовским по-настоящему недвижимым, принадлежавшим только ему одному, наследством. Поэтому новоиспечённый граф Снейп приказал домашним эльфам сделать резной ларец из слоновой кости и положил в него все опусы отца. После он отнёс ларец в фамильный склеп, где покоились кости и прах ушедших графов Снейп, спустился в подземелье склепа и поставил ларец в изголовье саркофага отца, в изголовье гроба с его гнилостной и дурно пахнущей плотью.
Жён же – иностранок – хоронили отдельно, на родовом кладбище с тех самых пор, как семья графов стала закрытой.
Теперь он на неопределённое время остался без забот, горестей и домашних хлопот, ведь эльфы за всем присмотрят.
Вернувшись к алхимическому трактату о ядах и предоставив пред лик своего повелителя их рецептуры, Северус уж никак не ожидал, что ему, графу Снейп, прикажут, да, впервые в его жизни, сварить один из ядов "по его усмотрению". Яд… по его усмотрению. Зачем? Для кого варить столь мучительное "лакомство"? И как ему, графу, посмел приказать Лорд Волдеморт, когда всегда обращался только с просьбами, и то, ненавязчивыми, необременяющими, нетребовательными. Изучение языков, даже самых диковинных, это есть одно, а вот варка яда – это совсем другое.
Когда Сев поинтересовался, зачем ему варить столь злокозненный яд, ответом ему было: "Для пыток, конечно, вернее, для заключительной их стадии". И только тут Северус Ориус Снейп понял, в какую грязную игру он по глупости и недомыслию ввязался, но отступать было некуда – ведь он – Пожиратель Смерти, присягнувший на верность Лорду! И куда деться от этой клятой клятвы!
Снейп сварил яд и противоядие по своему собственному рецепту и опробовал и то, и другое на себе. Было больно, очень больно. Когда Северус с жуткими хрипами закашлялся, а изо рта пошла кровавая пена, из ноздрей и ушей – кровь, он применил на свой страх и риск противоядие, и оно… на его счастье сработало. Он остался в живых, но внутренности потом ещё долго болели – по незнанию Снейп принял слишком большую дозу яда. В последующем он пробовал только гомеопатические дозы своих "творений" и всегда готовил противоядия, но внутренности после каждого такого эксперимента доставляли ему слишком много изнуряющей боли.
После первого опыта, проведённого над магглой в "цирке", у Северуса опустились руки – зачем он знает и умеет так много, если может служить только злу, в чём уже не было никаких сомнений? Зло - оно персонифицировано в Волдеморте! В ком или в чём искать спасения от этого Зла?
И тут пришло спасение в лице бывшего недруга – Мародёра Ремуса Люпина.
Они встретились случайно в Косом переулке и зашли в паб, как прежние сокурсники, ведь Северусу было уже не до детских шалостей Хогвартса. Вышли они из него на рогах, но уже друзьями.
Пьяная дружба связала их, перейдя в обычную, крепкую, мужскую дружбу. Ремус не раз в порыве откровенности заговаривал о своей латентной гомосексуальности, но Северус только выслушивал излияния друга, покачивая головой в знак понимания и сочувствия. Быть геем в душе, да ещё и оборотнем – это, знаете ли, нелегко. Не иметь ни единой возможности обзавестись любимым, ведь гомосексуалисты-вервольфы в стаях не приживаются. Поэтому цивилизованный вервольф Люпин не торопился присоединиться к стае дикарей – изгоев магического общества. О своей ориентации Сев не задумывался никогда, кроме времени помыслов об обзаведении семьёй, но это было… в прошлой жизни. А теперь всегда было не время.
Слово за слово, да ещё и в пьяном виде, да ещё и с другом души наедине – так выплыла на свет тайна "Ордена Феникса", членом которого был Ремус. Но был и другой – жестокий, в отличие от тихого Люпина, Мародёр Джеймс Поттер с супругой Лилиан, той самой доброй бывшей мисс Эванс. Последнее обстоятельство пересилило на время в душе Снейпа ненависть к Поттеру. Кроме того, он узнал о главе Ордена – господине Директоре родного Хогвартса, а к последнему Северус вдруг воспылал ностальгическими чувствами, желая вновь оказаться под сводами старого замка, да не просто, как постронний посетитель, а как преподаватель, не меньше, как… ЗОТИ.
… Но что может предложить Дамблдору взамен на преподавательскую ставку Пожиратель Смерти, правда, не участвовавший ни в одном рейде, но… варивший яды, убивающие людей – магов и магглов, детей?
Тогда ещё Волдеморт ни разу не приказал графу Снейп собственноручно вливать сваренные смертоносные зелья в глотки жертв, поэтому поводов для наказания Северуса у Лорда не было. Снейп был исполнительным переводчиком древних письмён и замечательным, от Мерлина, зельеваром.
… В грязной, неремонтированной, кажется, от самого сотворения дома, то есть с восемнадцатого века, меблирашке произошло… это. В одну из весёлых попоек у Люпина Северус запустил пробный шар, намекнув Люпину, что сам Сев – вовсе не такая уж белая полярная лисичка, какой кажется. Но, напротив, он имеет близкое отношение к тем, с кеми призван бороться "Орден Феникса" и вопросил, можно ли такой персоне показаться лично пред очи главе Ордена.
– Если найдёт, что предложить взамен за такую честь, конечно же. Да, если найдёт… – уклончиво ответил Ремус.
Оба вдруг мгновенно протрезвели.
– А что может предложить такая персона за измену тому, с кем борется "Орден Феникса" и его сторонникам, кроме интересной… информации? – Северус проронил внешне небрежно и независимо.
Небрежность и независимость эти были напускными, ведь от ответа Люпина зависело многое, очень многое. Сев просто нуждался в покровителе от "светлых", да, за служение Злу, но с пользой, какую только можно выжать из его положения.
– Информация о планах Того-кого-нельзя-называть?! –воскликнул Ремус изумлённо и с восхищением.
– Ну да, эта информация может передаваться мне сразу же после появления новых планов Тёмного Лорда.
– Как ты его назвал? – ещё больше изумился Люпин.
Рем понял, что перед ним сидит и потягивает принесённое с собою огневиски Пожиратель Смерти. А сам он лакает скотч, принесённый специально для друга эти самым Пожирателем. Ведь только… они именуют так своего владыку. Для начала Люпин поёжился, но потом пораскинул уже снова полупьяными мозгами – скотч – крепкий напиток и потому снова начал действовать – и решил не геройствовать со втёршимся в доверие лучшим другом, ну подумаешь, оказавшимся Пожирателем. Их вон ведь сколько, уж больше Орденцев раз в десять, если не больше. Так и норовишь столкнуться нос к носу с одним из них, вот и столкнулся, говна-то, распиздились. Так думалось Ремусу на пьяную, шальную голову, но вот Северус был трезв, как стёклышко и совершенно серьёзен. В отличие от не в меру расхрабрившегося Люпина, приготовившегося встречать в одиночку целый рейд Пожирателей. И, да, в одиночку, грудь колесом и пшёл!
– Ты, что, собрался вступить в наши стройные ряды, покинув прежних подельников, а, Северус Снейп? – перешёл на личности Ремус.
– Я бы с радостью, да кто же примет меня, убогенького? Тем более, что… оттуда уходят лишь мёртвыми. Но я хочу убить эту гадину, Волде…
– Молчи, не произноси его имя!
– Да ничего в нём самом страшного нет – мужик как мужик, только садист, зараза. Да и идейки его о чистоте крови мне нравиться перестали после того, как я увидел… Впрочем, это неинтересно, что я увидел. Это напрямую к делу не относится Да и не совсем в увиденном дело, – схитрил Снейп.
Для него-то дело было как раз в увиденном и прочувствованном при том "представлении" несчастной магглы.
– Ты сам-то скольких перерезал, сколько жизней загубил? – не выдержал уже окончательно пьяный Ремус.
Ему и вправду было интересно послушать своего однокашника – убийцу и мучителя, а, может, и ещё и насильника.
– Я не принимал участия в рейдах, только сварил несколько ядов. Смертельных и очень мучительных. По прямому приказу Тёмного Лорда. – жёстко отчитался Снейп. – Я их сам все перепробовал, разумеется, с антидотом.
– А тебе-то зачем было мучаться? Совесть заела? Али любовь твоя у тебя на руках скончалась в муках? – продолжал глумиться Люпин.
Он вспомнил и о Нюниусе, и о детско-подростковых шалостях в Хогвартсе. Особенно, как на Снейпе задрали мантию, а под нею, по обычаям чистокровных семейств, как знал и сам Ремус, и его подельники, ничего не надевалось. Ничего из нижнего белья, разумеется, кофточек-то там могло быть сколько угодно.
– Я – прежде всего зельевар и переводчик старинных рукописей на древних языках, в том числе, и очень редких. И да, совесть заела, иначе не захотел бы убить гадину собственными руками, даже без палочки. Но это невозможно – он почти бессмертен.
– А это ещё как?
– А вот так – раскрошил душу на несколько частей, никто не знает, на сколько, да и создал для этих ошмётков хранилища, позапрятав их по всей Британии. Слуги, прятавшие эти предметы, и сами не подозревали, да и сейчас не ведают… что было в их руках.
– Да я смотрю, ты действительно много знаешь. Ты пуляешься словами, как профессиональный убийца Авадой, с той же скорострельностью. А, скажи, как эти хранилища хоть по имени называются?
– Зачем тебе это, Рем? "Во многия мудрости многия печали***!"
– Эт-то ты сам придумал?
– Да нет, один давно умерший волшебник иудейской крови. Так вот – я не скажу тебе, как называются эти предметы только из-за нашей, надеюсь, всё ещё дружбы. Или дружбы больше нет, и не было никогда, с тех самых пор, как Мародёры обнажили моё девствен… О, это вовсе неинтересно… тело ?
– Е-э-сть, дружба, покуда смерть не разлучит нас.
– Эй, Рем, полегче – я за тебя замуж не собираюсь, да и жениться на тебе охоты, знаешь ли, нет, собрался с мыслями Северус. – Если ты, не приведи Мерлин, окажешься в… их лапах, они вызнают все твои секреты, в том числе и вычислят того человека, который рассказал тебе об этих хранилищах. И я стану бесполезен для Ордена потому, что смерть моя, пусть и долгая, и мучительная, и устрашающая для Пожирателей, и наказующая меня не принесёт… вашим ровно ничего, ни удовлетворения, ни какой-либо информации. А я ведь буду нужен, если вообще буду, только ради неё, голимой для меня, но столь ценной и закрытой для неучастников клуба под гурманским, хоть и попахивающим некрофилией и гробокопательством названием "Пожиратели Смерти".
– И как тебя угораздило-то, Сев?
– Коротко это можно передать пословицей: "Любопытство погубило кошку". А вообще это долгая история, но так и быть, слушай…
Так, после вскоре состоявшейся встречи с Дамблдором, в неполные двадцать, в декабре восемьдесят первого, Снейп стал участником "Ордена Феникса", и никто более из этого славного Ордена, кроме них троих, не знал, что Снейп – на самом деле истинный Пожиратель.
Северусу предложена была должность преподавателя Зельеварения, и только, да и то, после защиты профессорской диссертации. С этим Снейп, с его-то знаниями, справился легко, лихо и быстро, но вот ни о какой ЗОТИ речи быть не могло. Пожирателю, хоть и проверенному стороннику правых, то есть "светлых" сил, не место на такой должности, как профессор Защиты от тёмных Искусств.
Уже в двадцать один год Северус Снейп стал профессором Зельеварения, в том числе Продвинутого, и Основ Алхимии.
Правда, Джеймс Поттер всё-таки узнал правду о Северусе, это случилось во время первого же года членства и, соответственно, шпионажа в пользу сего Ордена Снейпа, и Поттер унёс эту тайну в могилу. Больше близких друзей у проболтавшегося по пьяни другу младости и подельнику по шалостям Люпина в Ордене не было. Ведь он был нелюдем, и его чурались, хоть и незаметно. Но настоящих друзей, кроме Сева, у Рема не осталось. И к счастью, не то проболтался бы кому-нибудь другому, по той же пьяни, выдавая на-гора ценнейшую информацию, словно бы действующий вулкан лаву и пеплы. Так словоохотен был Ремус, что удержать за язык его не мог никто, даже особенно строгий к нему – болтуну – сам Альбус Дамблдор .
Позже, конечно, Снейп сам был вынужден рассказать о своём шпионаже в пользу Ордена, иначе было неясно, откуда у него всегда свежая и правдивая информация о ближайших действиях Пожирателей. Версия о том, что есть маг – Пожиратель, "сливающий" инфу профессору Снейпу по каким-то личным мотивам, которые не разглашались, отпала после расправы Волдеморта и Большого Круга над Рабастаном ЛеСтранж. "Изменником делу чистоты крови", по формулировке Лорда, хотевшем обмануть самого Господина. Мерзкий, жалкий раб. Именно
Р. А. Б., но об этом узнали много лет спустя. Как выяснилось тогда, Рабастану всё же удался его смелый, но безрассудный поступок ценою в жизнь.
Но это уже совсем другая история…

_________________________________

* Блэнк – мельчайшая мера веса в Британии, равная двадцати восьми десятитысячным миллиграмма.
** Луций Септимий Север (лат. Lucius Septimius Severus), даты жизни(146 -четвёртое февраля 211 г.г.) - римский Император.
*** "Книга Екклезиаста", 1:18.

0

6

Глава 5.






Фемоклий Руоднэ лежал, раскинув руки и глядя невидящими мёртвыми глазами в пасмурное небо. Солдаты же знали, что так, без единого повреждения на теле, убивают только братья – чародеи. Простите уж, боги, если от вас сила сия в них, но хорошо бы отдать братьёв обоих на корм демонам и ламиям!
Подозрение пало на раненого Квотриуса – кому же, как не ему, единственному раненому за весёлую ночку в относительно спокойном лагере, было убить легионера, такого же полукровку, как он сам. Видно, что-то не поделили, а, может, этот мужеложец Квотриус, неудовлетворённый братом, выйдя по нужде, полез спьяну целоваться, да обниматься с дозорным. Тот и ранил Квотриуса потому, как друзья убитого говорили, что никогда тот не спал с мужчинами, разве что любил баловаться с мальчиками в термах, но это ведь не в счёт, не в зачёт, и не в вину ему, безгрешному.
Значит, решили все, рана у Квотриуса от гладиуса Фемоклия, но тут… внезапно встрял старший брат Снепиус Северус Малефиций. Он предоставил группе легионеров кинжал, подобранный им после гибели Волдеморта. На него, как на неодушевлённую железяку, заклинания не подействовали. Старший сын и наследник военачальника заявил, что именно этим варварским оружием и была нанесена рана брату его – бастарду Снепиусу Квотриусу Малефицию, официально принятому в семью Снепиусов, в род Тогениусов, и признано было отцовство военачальника над сыном – бастардом его с соизволения сына Малефиция, Северуса законнорожденного.
Но один из солдат, оказывается, стороживший лежбище рабов, а на самом деле всю ночь жравший баранину и наливавшийся ышке бяха, сказал, что никто из его "подопечных" говорящих скотов не просыпался ночью. Все они устали и были вымотаны страшными событиями, обрушившимися на них в течение долгого дня, слишком долгого и насыщенного вовсе.
Ещё бы – все женщины и некоторые совсем молодые мужчины, ещё не ставшие воинами, были жестоко изнасилованы. Дети напуганы до колик судьбой матерей, отцов и младшеньких братьев и сестёр, которых зверски убили, размозжив им головы. Бывшие воины устали от сражения и были все поголовно в различной степени изранены, только к излишнему озверению благородных хозяев, кое не оставляло тем ничего иного, нежели пить и иметь для любителей молодых мужчин – воинов пятнадцатилетних и женщин, кто кому больше придётся по вкусу. А по вкусу приходились все, самки и самцы гвасинг, коим не исполнилось ещё восемнадцати. Таковыми были зверские обычаи завоевателей.
Тогда воинственный, только храбрый очень, легионер Снепиус Северус Малефиций – по его полномочиям – предложил вперёдстоящим выборным всадникам осмотреть рану всадника Снепиуса Квотриуса Малефиция. Тут же были выбраны трое всадников – все ромеи – наиболее горящие рвением восстановить справедливость по отношению к раненому.
Ведь и солдаты попонятливее, не говоря уж о всадниках, много воевавших и хорошо знающих оружие варваров, увидев кинжал, сразу поняли, что ранение Квотриуса – не дело рук покойного Фемоклия, а, наверняка, работа кого-то из пришедших в лагерь лазутчиков народца гвасинг. Именно у сражавшихся воинов гвасинг были подобные кинжалы. Но рабы безоружны, а оставшиеся в племени мужчины слишком тяжело ранены, чтобы сподобиться доползти до лагеря ромеев. Видимо, совсем обезумели гвасинг от первой пролитой крови Фемоклия Руоднэ Салпициуса и Снепиуса Квотриуса Малефиция.
Это означало лишь одно – соседним племенам стало каким-то образом известно о нападении на ближних соседей, и они выслали лазутчиков, дабы убедиться наверняка в пришествии на земли гвасинг неведомых воинов, а Квотриус и Фемоклий стали невинными жертвами коричневой ярости дикарей. Среди них, и это абсолютно ясно, был Чёрный Властелин, убивший Фемоклия словами или другими действиями, не наносящими рваных ран, но на Квотриуса – чародея со всаженным под самое не могу – лёгкое – кинжалом, по словам его братца и любовничка, который жираф б-о-о-о-льшой – ему видней, видимо, словеса Чёрного Властелина не подействовали, поэтому пришлось всадить ему кинжал в тело.
Но, несмотря на свою уверенность, чтобы успокоить солдат в почему-то затянувшееся отсутствие полководца, обычно поднимавшегося раньше трубача, выборные всадники проследовали в шатёр к раненому и…
… И Гарри услышал взволнованные мужские голоса и жутко испугался, что это беспокойство на-х`э-м-ни-ков (уф, еле выговорил – выдумал! ) произошло от того, что Сх`э -вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин, рассказал им о нём, беглом рабе Гарри. Услышав многочисленные шаги, приближающиеся к шатру, Гарри позеленел и распластался под двумя овчинами.
В шатре Северус, ворча что-то неразборчивое на неизвестном никому, кроме Поттера, словно фибрами души улавливающего интонации то ли материнского (уж не отцовского-то точно) то ли вообще непонятно какого, может и волчьего, языка, размотал повязку и показал всадникам зашитую, но… ещё гноящуюся рану Квотриуса. Всадники убедились в невиновности Квотриуса, поцокали неодобрительно языками (интернациональный жест), обеспокоились состоянием его раны и решились разбудить их глубоко спящего, лечащегося от своих множественных ран во сне – не повезло всаднику Формусу Вероккцию, одни лишь болячки вынес он из боя сурового, ближнего!
Даже трофеев не досталось ему, раненому в самом начале схватки – лучшим лишь только придуманным лекарством, кое применить бы и к младшему сыну военачальника, дабы он доволен был – жгучею водою – от ран свежеполученных в сражении с гвасинг.
Он, Формеус, был, вообще-то, врачевателем, самостоятельно лечащимся от ран тяжёлых всадника Формеуса Верокция, самого себя, таких же, как получены были остальными всадниками и рядовыми легионерами Божественного Кесаря. Верно, по привычке выпил он слишком много жгучей воды, вот и спит преспокойно, когда нужна его помощь.
"Рана заражена, в сём сомнений нет. Так надо очистить её, покуда зараза не расползлась по телу всему", – таковым было беспрекословное и единодушное мнение всех трёх избранных всадников.
Добудились пьяного и вовсе не раненого – по крайней мере, повязок на Формеусе Верокции не было обнаружено – не сразу, а когда тот проснулся, начал маяться жутким похмельем и тут же приложился к корчаге. Полегчало, но новая нехилая порция сивухи снова опьянила всадника, и он свернулся калачиком, не замечая даже лужи собственной блевотины, которая оказалась у него перед носом, не то, что хотящих чего-то от него людей. Их голоса звучали для Верокция глухо, как через войлочный подшлемник, как известно, отлично не только отбивающий и амортизирующий удары по башке, но и изолирующий всяческие звуки, как злоебучие, так и… произнесённые после битвы – вопли насилуемых баб, девиц и парней, столь сладостные ему, как завоевателю, попросту больному простатитом… Но таковой смешной болезни, как нестояк даже от непосредственной близости прельстительной бабы , никто из его соратников принимать не хотел, как и предполагалось.
И всё-таки, к уже готовой трапезе Формеуса таки запинали, и он проснулся свежим и почти трезвым. Ему объяснили проблему, но он сказал, что хочет поскорее нажраться баранины с лепёшками. Когда ему было сказано, что лепёшек вот уже второй день, как нет, тот учинил бучу, крича, как настоящий плебеус, коим он, собственно, когда-то, не столь уж давно, и являлся:
– Хлеба! Хлеба и зрелищ!
– Ни хлеба, ни зрелищ пока не будет, низкорожденный сополковник мой, Формеус, – с презрением к плебсу сказал Артиус, потомственный патриций.
– Тогда я сожру целого барана! Жрать хочу! Очень хочу! Цельного барана сожру не подавлюся я, ничуть! Ради халявной жратвы и трофеев мужчинами – рабами, на которых у него оставался стояк, Формеус Верелий и пошёл в легионеры. Только ради своего второсортия. Он был в семье третьим сыном, и ему не досталось никакого наследства по Юстиниановскому Кодексу, строго расписывавшему положения других, кроме первого, сынов.
– Сожри, коли не подавишься, – смеясь, успокоил его Кладримус.
Тот был наследником, и ему бояться было некого, кроме своего старого отца, а не то возьмёт да и передаст всё состояние, всё Господство над домом последней, весьма и весьма любимой, третьей, по счёту, жене.
– Вот только погибнет один из лучших всадников по твоей вине, как тогда на тебя посмотрят остальные? – вопросил Артиус.
– Ладно, только ногу поглодаю и приду, – смилостивился Формеус.
Всадник ел долго, пока не обглодал подчистую баранью ногу, к слову сказать, довольно жёсткую. Но седло барана, по сложившейся уже в походах традиции. оставили для военачальника.
Но тот так и не вышел к развалившимся на сагумах воинам. А пошёл он из шатра своего мимо завтракающих наёмников, тут же вскакивающих и протягивавших вперёд и вверх засаленную правую руку, но Малефиций только отмахивался от их приветствий, а шёл он к сыну своему – бастарду
… В шатёр бесцеремонно, как и положено военачальнику, ввалился Снепиус, всё ещё с плотоядным выражением потного, великолепного своего, полностью ромейского лица – с утра, опохмелившись, он "попробовал" одну из рабынь. Да, именно ту, на которую положил глаз ещё в разгромленной стоянке гвасинг – большеглазенькую, выгнав на время двух других, помоложе и постарше.
Она оказалась мягка и податлива, и совокупление прошло с большим удовольствием для обоих. Снепиус расщедрился и подарил удовлетворение женщине, как делал это и с домашними рабынями. Он, вообще-то, был чрезмерно сластолюбив, но любил нравиться своим рабыням, а ведь он отбирал себе самых хорошеньких да упитанных. Не то, что худосочная, но, бесспорно, красивая супруга, к которой Малефиций Тогениус за две недели непрерывных сношений уже успел привыкнуть, и она начала приедаться ему. А что может быть хуже для женщины, нежели надоесть повелителю своему?! Но Вероника Гонория терпела снижающийся интерес супруга изо всех сил. А что ей ещё оставалось делать, кроме, как спокойно ожидать menses?..
Так и с этой Рыгэнэ – она была в новинку военачальнику, мягка и бела, а ещё от неё приятно и резко пахло женскими соками, когда она возбудилась. Вот Снепиус и подумал сделать ей ребёнка, не зная, что та уже брюхата, но ещё незаметно – такая она была упругая да сочная.
Сразу же после соития он вспомнил о сыне Квотриусе – любимом своём отпрыске, и стыд охватил его – спросонья возлёг с рабыней вместо того, чтобы проведать его, сына своего возлюбленного!
У Квотриуса снова-здорово началась горячка, он не узнал ни отца, ни, позже, врачевателя, ни самого Северуса, но, тем не менее, звал в призрачном бреду, несуществующих видениях только его.
– Се-э-ве-э-р-у-у-с-с! Пить!
Молю тебя, пить!
– Квотриус, – отвечал взволнованный Северус, – потерпи, лекарь сказал, что не надобно тебе покуда воды. Потерпи немного, отдохнёшь и ты! Осталось немного, и скоро вожделенная жидкость польётся тебе в рот! Вот ещё немного горячка спадёт, и можно будет пить воду из источника, сколько захочешь, правду говорю тебе я! Чистой во… О, прости, не стоит сейчас о воде.
Формеус только хотел было обругать Северуса за "воровство" тряпицы со средствами врачевания, но увидев ровный шов, какой у него никогда не получался, изумился мастерству старшего сына Снепиуса. Ограничился он тем, что не сказал ничего насчёт копания в его сундучке – знал, что был в отключке, не добудиться, а рану зашивать действительно следовало. Врачеватель только протёр гной куском чистого полотна, смоченного в ышке бяха, но остался понаблюдать за пациентом, и, к чести его надо сказать, не сразу был таков, проделав сие действие, не очень-то необходимое раненому. По правде говоря, вовсе не нeобходимое, а проделанное лишь для проформы.
Одно хорошо – лазутчик гвасинг не пропорол лёгкое, всадив кинжал, как вор, в спину, не на полную длину лезвия, иначе не быть Квотриусу в живых, – думал Формеус. – Торопился дикарь, вот и повезло молодому всаднику, а теперь мучайся лишь от того, что не вовремя захотелось, вот и вышел по нужде великой… На свою, не то, чтобы головку, но голову. Господи Бог мой Иисус Христос, спаси и помилуй поганого всадника смиренного, никогда не дававшего волю себе надругаться над униженными, обращаемыми в рабство долгое, пленниками сего! Уж больно молод он, что б помирать, вот так, как я, практически без причины! Ну, вышел не вовремя, а лагерь-то продолжал быть под охраною. Если только со стороны убитого Руоднэ подобрался. Да, точно прямёхонько со стороны Руоднэ, с той же стороны помогал ему некий лазутчик злонамеренный!
Ночью Снейп второпях позабыл уничтожить пятно крови перед пологом шатра, но кровь почти полностью впиталась в землю, а остальное затоптали многочисленные, в том числе, и непрошенные, но обязательные посетители, вроде отца Квотриуса, непреложные, но предсказуемые посетители, совершенно ненужные ни Квотриусу, ни ему, Северусу Ориусу Снейпу. Нет, профессор за всеми этими Снепиусами Северусами Малефициями ни разу не забывал своего истинного имени тринадцатого, несчастливого графа Снейп. Он не мог забыть "той", настоящей его реальности
Но тут действительность происходящего снова притянула его к здешней почве и сказала: "Сидеть!"…
– Се-ве-ру-у-с-с! Во-о-ды-ы! Жарко!
Спина горит! Что со мной?
– Ты ранен, возлюбленный мой брат, звезда моя нездешняя. Разве ты забыл об сём факте, прискорбном для нас обоих?
– Я помню что-то о каких-то чёрных глазах, вобравших в себя всё звёздное мерцание. Но так ли сие?
– Да, и сии глаза суть твои, они действительно просияли светом звёзд в ночь тёмного и одновременно светлого ещё августа!
– Августа? Ты говоришь о Божественном Кесаре*?
– Нет, любимый, я говорю о месяце года, одном из тринадцати. Ты не говори ни о чём, просто полежи, может, твоя боль уймётся, и Морфеус примет тебя в свои объятия.
– Я не помню… такой боли. Мне не было так больно ночью… Боль была… острая, но… не жгучая. А ещё ты зашивал мне рану – ведь было сие, правда? Не привиделось ли мне сие в горячечном бреду?
– Правда, родной мой. Я зашивал тебе рану, но под заклинанием. Обезболивающим, ты даже ничего и не помнишь потому, что был словно во сне. Словно, как бы сие объяснить тебе, в подобии заморозки, изобретённой магглами. Я сам придумал это заклинание, помогающее людям побороть самые страшные боли! – с некоторой долей хвастовства объявил гордый своим заклинанием Северус. – Но сие заклинание, простое по сути, погрузило тебя в странный общий сон. Такового случиться не должно было. Значит, заклинание на тебе применять нельзя более, ни за какое вознаграждение. Оно может попросту убить тебя! Хочешь ли ты сего?
– Конечно, нет, возлюбленный… о-о… брат мо-о-ой, – простонал Квотриус.– Се-э-ве-э-ру-у-с-с! Я не помню такой боли… Я не знаю, отчего, но я не помню её… Я не помню…
– Успокойся, звезда моя путеводная, Квотриус, возлюбленный… брат мой. Помолчи, ты же так и не ел со вчерашнего вечера, ты ослаб. Тебе надо поспать. Ты поспи, и всё наваждение твоё пройдёт.

_________________________________

*После первого, одного из величайших Императоров Римской Империи Гая Юлия Октавиана Августа (Gaius Yulius Octavianus) (1 в. до н. э. – 1 в. н. э.), внука принципуса и диктатора Гая Юлия Цезаря, последующие Императоры взяли титул Imperator имярек Ceasar Augustus – Божественный Кесарь.

0

7

Глава 6.

Наконец, раздался долгожданный звук рога – побудка, а через несколько минут – оправка по сигналу всё того же инструмента – Северус уже привык оправляться вместе с легионерами, по громким, трубным сигналам, как всегда, вместе с шеренгой, в сухой овраг, где этой ночью Тх`ом стал одержим Волдемортом и окончательно разругался с Гарри, покинув его и отправившись "убивать, убивать, убивать, убивать, убива-а-а-ть!" И убил ведь, вот зараза, этот Том!
Тут же, возле дерева над оврагом, нашли распростёртое тело дозорного, который умер во сне – счастливчик. Но эта странная смерть и ранение младшего сына военачальника, о котором сказал его старший сводный брат, переполошили весь лагерь.
Фемоклий Руоднэ лежал, раскинув руки и глядя невидящими мёртвыми глазами в пасмурное небо. Солдаты же знали, что так, без единого повреждения на теле, убивают только братья – чародеи. Простите уж, боги, если от вас сила сия в них, но хорошо бы отдать братьёв обоих на корм демонам и ламиям!
Подозрение пало на раненого Квотриуса – кому же, как не ему, единственному раненому за весёлую ночку в относительно спокойном лагере, было убить легионера, такого же полукровку, как он сам. Видно, что-то не поделили, а, может, этот мужеложец Квотриус, неудовлетворённый братом, выйдя по нужде, полез спьяну целоваться, да обниматься с дозорным. Тот и ранил Квотриуса потому, как друзья убитого говорили, что никогда тот не спал с мужчинами, разве что любил баловаться с мальчиками в термах, но это ведь не в счёт, не в зачёт, и не в вину ему, безгрешному.
Значит, решили все, рана у Квотриуса от гладиуса Фемоклия, но тут… внезапно встрял старший брат Снепиус Северус Малефиций. Он предоставил группе легионеров кинжал, подобранный им после гибели Волдеморта. На него, как на неодушевлённую железяку, заклинания не подействовали. Старший сын и наследник военачальника заявил, что именно этим варварским оружием и была нанесена рана брату его – бастарду Снепиусу Квотриусу Малефицию, официально принятому в семью Снепиусов, в род Тогениусов, и признано было отцовство военачальника над сыном – бастардом его с соизволения сына Малефиция, Северуса законнорожденного.
Но один из солдат, оказывается, стороживший лежбище рабов, а на самом деле всю ночь жравший баранину и наливавшийся ышке бяха, сказал, что никто из его "подопечных" говорящих скотов не просыпался ночью. Все они устали и были вымотаны страшными событиями, обрушившимися на них в течение долгого дня, слишком долгого и насыщенного вовсе.
Ещё бы – все женщины и некоторые совсем молодые мужчины, ещё не ставшие воинами, были жестоко изнасилованы. Дети напуганы до колик судьбой матерей, отцов и младшеньких братьев и сестёр, которых зверски убили, размозжив им головы. Бывшие воины устали от сражения и были все поголовно в различной степени изранены, только к излишнему озверению благородных хозяев, кое не оставляло тем ничего иного, нежели пить и иметь для любителей молодых мужчин – воинов пятнадцатилетних и женщин, кто кому больше придётся по вкусу. А по вкусу приходились все, самки и самцы гвасинг, коим не исполнилось ещё восемнадцати. Таковыми были зверские обычаи завоевателей.
Тогда воинственный, только храбрый очень, легионер Снепиус Северус Малефиций – по его полномочиям – предложил вперёдстоящим выборным всадникам осмотреть рану всадника Снепиуса Квотриуса Малефиция. Тут же были выбраны трое всадников – все ромеи – наиболее горящие рвением восстановить справедливость по отношению к раненому.
Ведь и солдаты попонятливее, не говоря уж о всадниках, много воевавших и хорошо знающих оружие варваров, увидев кинжал, сразу поняли, что ранение Квотриуса – не дело рук покойного Фемоклия, а, наверняка, работа кого-то из пришедших в лагерь лазутчиков народца гвасинг. Именно у сражавшихся воинов гвасинг были подобные кинжалы. Но рабы безоружны, а оставшиеся в племени мужчины слишком тяжело ранены, чтобы сподобиться доползти до лагеря ромеев. Видимо, совсем обезумели гвасинг от первой пролитой крови Фемоклия Руоднэ Салпициуса и Снепиуса Квотриуса Малефиция.
Это означало лишь одно – соседним племенам стало каким-то образом известно о нападении на ближних соседей, и они выслали лазутчиков, дабы убедиться наверняка в пришествии на земли гвасинг неведомых воинов, а Квотриус и Фемоклий стали невинными жертвами коричневой ярости дикарей. Среди них, и это абсолютно ясно, был Чёрный Властелин, убивший Фемоклия словами или другими действиями, не наносящими рваных ран, но на Квотриуса – чародея со всаженным под самое не могу – лёгкое – кинжалом, по словам его братца и любовничка, который жираф б-о-о-о-льшой – ему видней, видимо, словеса Чёрного Властелина не подействовали, поэтому пришлось всадить ему кинжал в тело.
Но, несмотря на свою уверенность, чтобы успокоить солдат в почему-то затянувшееся отсутствие полководца, обычно поднимавшегося раньше трубача, выборные всадники проследовали в шатёр к раненому и…
… И Гарри услышал взволнованные мужские голоса и жутко испугался, что это беспокойство на-х`э-м-ни-ков (уф, еле выговорил – выдумал! ) произошло от того, что Сх`э -вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин, рассказал им о нём, беглом рабе Гарри. Услышав многочисленные шаги, приближающиеся к шатру, Гарри позеленел и распластался под двумя овчинами.
В шатре Северус, ворча что-то неразборчивое на неизвестном никому, кроме Поттера, словно фибрами души улавливающего интонации то ли материнского (уж не отцовского-то точно) то ли вообще непонятно какого, может и волчьего, языка, размотал повязку и показал всадникам зашитую, но… ещё гноящуюся рану Квотриуса. Всадники убедились в невиновности Квотриуса, поцокали неодобрительно языками (интернациональный жест), обеспокоились состоянием его раны и решились разбудить их глубоко спящего, лечащегося от своих множественных ран во сне – не повезло всаднику Формусу Вероккцию, одни лишь болячки вынес он из боя сурового, ближнего!
Даже трофеев не досталось ему, раненому в самом начале схватки – лучшим лишь только придуманным лекарством, кое применить бы и к младшему сыну военачальника, дабы он доволен был – жгучею водою – от ран свежеполученных в сражении с гвасинг.
Он, Формеус, был, вообще-то, врачевателем, самостоятельно лечащимся от ран тяжёлых всадника Формеуса Верокция, самого себя, таких же, как получены были остальными всадниками и рядовыми легионерами Божественного Кесаря. Верно, по привычке выпил он слишком много жгучей воды, вот и спит преспокойно, когда нужна его помощь.
"Рана заражена, в сём сомнений нет. Так надо очистить её, покуда зараза не расползлась по телу всему", – таковым было беспрекословное и единодушное мнение всех трёх избранных всадников.
Добудились пьяного и вовсе не раненого – по крайней мере, повязок на Формеусе Верокции не было обнаружено – не сразу, а когда тот проснулся, начал маяться жутким похмельем и тут же приложился к корчаге. Полегчало, но новая нехилая порция сивухи снова опьянила всадника, и он свернулся калачиком, не замечая даже лужи собственной блевотины, которая оказалась у него перед носом, не то, что хотящих чего-то от него людей. Их голоса звучали для Верокция глухо, как через войлочный подшлемник, как известно, отлично не только отбивающий и амортизирующий удары по башке, но и изолирующий всяческие звуки, как злоебучие, так и… произнесённые после битвы – вопли насилуемых баб, девиц и парней, столь сладостные ему, как завоевателю, попросту больному простатитом… Но таковой смешной болезни, как нестояк даже от непосредственной близости прельстительной бабы , никто из его соратников принимать не хотел, как и предполагалось.
И всё-таки, к уже готовой трапезе Формеуса таки запинали, и он проснулся свежим и почти трезвым. Ему объяснили проблему, но он сказал, что хочет поскорее нажраться баранины с лепёшками. Когда ему было сказано, что лепёшек вот уже второй день, как нет, тот учинил бучу, крича, как настоящий плебеус, коим он, собственно, когда-то, не столь уж давно, и являлся:
– Хлеба! Хлеба и зрелищ!
– Ни хлеба, ни зрелищ пока не будет, низкорожденный сополковник мой, Формеус, – с презрением к плебсу сказал Артиус, потомственный патриций.
– Тогда я сожру целого барана! Жрать хочу! Очень хочу! Цельного барана сожру не подавлюся я, ничуть! Ради халявной жратвы и трофеев мужчинами – рабами, на которых у него оставался стояк, Формеус Верелий и пошёл в легионеры. Только ради своего второсортия. Он был в семье третьим сыном, и ему не досталось никакого наследства по Юстиниановскому Кодексу, строго расписывавшему положения других, кроме первого, сынов.
– Сожри, коли не подавишься, – смеясь, успокоил его Кладримус.
Тот был наследником, и ему бояться было некого, кроме своего старого отца, а не то возьмёт да и передаст всё состояние, всё Господство над домом последней, весьма и весьма любимой, третьей, по счёту, жене.
– Вот только погибнет один из лучших всадников по твоей вине, как тогда на тебя посмотрят остальные? – вопросил Артиус.
– Ладно, только ногу поглодаю и приду, – смилостивился Формеус.
Всадник ел долго, пока не обглодал подчистую баранью ногу, к слову сказать, довольно жёсткую. Но седло барана, по сложившейся уже в походах традиции. оставили для военачальника.
Но тот так и не вышел к развалившимся на сагумах воинам. А пошёл он из шатра своего мимо завтракающих наёмников, тут же вскакивающих и протягивавших вперёд и вверх засаленную правую руку, но Малефиций только отмахивался от их приветствий, а шёл он к сыну своему – бастарду
… В шатёр бесцеремонно, как и положено военачальнику, ввалился Снепиус, всё ещё с плотоядным выражением потного, великолепного своего, полностью ромейского лица – с утра, опохмелившись, он "попробовал" одну из рабынь. Да, именно ту, на которую положил глаз ещё в разгромленной стоянке гвасинг – большеглазенькую, выгнав на время двух других, помоложе и постарше.
Она оказалась мягка и податлива, и совокупление прошло с большим удовольствием для обоих. Снепиус расщедрился и подарил удовлетворение женщине, как делал это и с домашними рабынями. Он, вообще-то, был чрезмерно сластолюбив, но любил нравиться своим рабыням, а ведь он отбирал себе самых хорошеньких да упитанных. Не то, что худосочная, но, бесспорно, красивая супруга, к которой Малефиций Тогениус за две недели непрерывных сношений уже успел привыкнуть, и она начала приедаться ему. А что может быть хуже для женщины, нежели надоесть повелителю своему?! Но Вероника Гонория терпела снижающийся интерес супруга изо всех сил. А что ей ещё оставалось делать, кроме, как спокойно ожидать menses?..
Так и с этой Рыгэнэ – она была в новинку военачальнику, мягка и бела, а ещё от неё приятно и резко пахло женскими соками, когда она возбудилась. Вот Снепиус и подумал сделать ей ребёнка, не зная, что та уже брюхата, но ещё незаметно – такая она была упругая да сочная.
Сразу же после соития он вспомнил о сыне Квотриусе – любимом своём отпрыске, и стыд охватил его – спросонья возлёг с рабыней вместо того, чтобы проведать его, сына своего возлюбленного!
У Квотриуса снова-здорово началась горячка, он не узнал ни отца, ни, позже, врачевателя, ни самого Северуса, но, тем не менее, звал в призрачном бреду, несуществующих видениях только его.
– Се-э-ве-э-р-у-у-с-с! Пить!
Молю тебя, пить!
– Квотриус, – отвечал взволнованный Северус, – потерпи, лекарь сказал, что не надобно тебе покуда воды. Потерпи немного, отдохнёшь и ты! Осталось немного, и скоро вожделенная жидкость польётся тебе в рот! Вот ещё немного горячка спадёт, и можно будет пить воду из источника, сколько захочешь, правду говорю тебе я! Чистой во… О, прости, не стоит сейчас о воде.
Формеус только хотел было обругать Северуса за "воровство" тряпицы со средствами врачевания, но увидев ровный шов, какой у него никогда не получался, изумился мастерству старшего сына Снепиуса. Ограничился он тем, что не сказал ничего насчёт копания в его сундучке – знал, что был в отключке, не добудиться, а рану зашивать действительно следовало. Врачеватель только протёр гной куском чистого полотна, смоченного в ышке бяха, но остался понаблюдать за пациентом, и, к чести его надо сказать, не сразу был таков, проделав сие действие, не очень-то необходимое раненому. По правде говоря, вовсе не нeобходимое, а проделанное лишь для проформы.
Одно хорошо – лазутчик гвасинг не пропорол лёгкое, всадив кинжал, как вор, в спину, не на полную длину лезвия, иначе не быть Квотриусу в живых, – думал Формеус. – Торопился дикарь, вот и повезло молодому всаднику, а теперь мучайся лишь от того, что не вовремя захотелось, вот и вышел по нужде великой… На свою, не то, чтобы головку, но голову. Господи Бог мой Иисус Христос, спаси и помилуй поганого всадника смиренного, никогда не дававшего волю себе надругаться над униженными, обращаемыми в рабство долгое, пленниками сего! Уж больно молод он, что б помирать, вот так, как я, практически без причины! Ну, вышел не вовремя, а лагерь-то продолжал быть под охраною. Если только со стороны убитого Руоднэ подобрался. Да, точно со стороны Руоднэ, с той же стороны помогал ему некий лазутчик злонамеренный!
Ночью Снейп второпях позабыл уничтожить пятно крови перед пологом шатра, но кровь почти полностью впиталась в землю, а остальное затоптали многочисленные, в том числе, и непрошенные, но обязательные посетители, вроде отца Квотриуса, непреложные, но предсказуемые посетители, совершенно ненужные ни Квотриусу, ни ему, Северусу Ориусу Снейпу. Нет, профессор за всеми этими Снепиусами Северусами Малефициями ни разу не забывал своего истинного имени тринадцатого, несчастливого графа Снейп. Он не мог забыть "той", настоящей его реальности
Но тут действительность происходящего снова притянула его к здешней почве и сказала: "Сидеть!"…
– Се-ве-ру-у-с-с! Во-о-ды-ы! Жарко!
Спина горит! Что со мной?
– Ты ранен, возлюбленный мой брат, звезда моя нездешняя. Разве ты забыл об сём факте, прискорбном для нас обоих?
– Я помню что-то о каких-то чёрных глазах, вобравших в себя всё звёздное мерцание. Но так ли сие?
– Да, и сии глаза суть твои, они действительно просияли светом звёзд в ночь тёмного и одновременно светлого ещё августа!
– Августа? Ты говоришь о Божественном Кесаре*?
– Нет, любимый, я говорю о месяце года, одном из тринадцати. Ты не говори ни о чём, просто полежи, может, твоя боль уймётся, и Морфеус примет тебя в свои объятия.
– Я не помню… такой боли. Мне не было так больно ночью… Боль была… острая, но… не жгучая. А ещё ты зашивал мне рану – ведь было сие, правда? Не привиделось ли мне сие в горячечном бреду?
– Правда, родной мой. Я зашивал тебе рану, но под заклинанием. Обезболивающим, ты даже ничего и не помнишь потому, что был словно во сне. Словно, как бы сие объяснить тебе, в подобии заморозки, изобретённой магглами. Я сам придумал это заклинание, помогающее людям побороть самые страшные боли! – с некоторой долей хвастовства объявил гордый своим заклинанием Северус. – Но сие заклинание, простое по сути, погрузило тебя в странный общий сон. Такового случиться не должно было. Значит, заклинание на тебе применять нельзя более, ни за какое вознаграждение. Оно может попросту убить тебя! Хочешь ли ты сего?
– Конечно, нет, возлюбленный… о-о… брат мо-о-ой, – простонал Квотриус.– Се-э-ве-э-ру-у-с-с! Я не помню такой боли… Я не знаю, отчего, но я не помню её… Я не помню…
– Успокойся, звезда моя путеводная, Квотриус, возлюбленный… брат мой. Помолчи, ты же так и не ел со вчерашнего вечера, ты ослаб. Тебе надо поспать. Ты поспи, и всё наваждение твоё пройдёт.

_________________________________

*После первого, одного из величайших Императоров Римской Империи Гая Юлия Октавиана Августа (Gaius Yulius Octavianus) (1 в. до н. э. – 1 в. н. э.), внука принципуса и диктатора Гая Юлия Цезаря, последующие Императоры взяли титул Imperator имярек Ceasar Augustus – Божественный Кесарь.

0

8

Глава 7.





Квотриус сейчас действительно плох, как никогда. В душе у Северуса – настоящая, незваная  гроза с ослепительными, ветвящимися от стволов наподобие непрошенных, неведомых, диковинных деревьев, выросших без корневищ вовсе вниз макушкой, молниями и закладывающими уши громами из-за бешено колотящегося, в тревоге за раненого брата, сердца. Но, верно, то ли от нарочито спокойных, ласковых слов Северуса: "О, сердце! Отпусти на миг!", то ли его на миг просто отпустил горячечный бред, Квотриус спокойным, слегка хриплым голосом произносит, по возможности мерно, и так же насколько может, ласково, изо всех воистину нечеловеческих, но магических сил:
– Северус, прими меня в объятия твои, и я засну.
Зельевар так и делает – ложится рядом, накрывается овчиной, снятой с Квотриуса из-за жара, обнимает его за шею в присутствии отца и постороннего маггла, – но это же всего лишь магглы! Стоит ли их взгляд на Северуса, целующего брата в горячие запекшиеся губы, душевного спокойствия Квотриуса, его возлюбленного, мага? Разумеется, ответ очевиден для всех присутствующих – никто не лезет с моралями. Никто не полезет с ненужными нравоучениями, либо ненужными советами.
– Видишь ли, какова братская любовь меж сынами моими?
– Да ведаю я, какова она – то ли братская, то ли мужеская – подзуживает Малефиция Верокций.
– Умолкни, старый паскудник, сами были хороши. В своё время, – беззлобно отшучивается Снепиус.
Даже Папенька принял нас таковыми, какие мы есть. Он, ещё не видя сына, но зная, что он ранен, уже известил нескольких всадников, чтобы они донесли эту новость до легионеров, что мы остаёмся лагерем на три дня. Да и слишком много тяжело раненых в руки и ноги солдат. Я слышал его разговор с пришедшими с благодарностями легионерами.
Квотриуса знобит, несмотря на то, что сам он обжигающе горяч и пышет внутренним пламенем горячки, и я прижимаюсь к брату поплотнее, накинув на него шкуру – ничего, уже появилось солнце, хоть и светящее из-за дымки, от этого не обжигающее, как в первый день пути, но столь приятно тёплое, а шатёр ведь такой тонкий, можно сказать, хрупкий. А что, от ветров он почти не защищает, значит и тонкий, и продуваемый, и хрупкий, и промозглый…
Вот только Поттер храпит во сне, и в животе у него урчит – надо выпроваживать гостей поскорее, а то подумают ещё, что это и вправду, как оно есть на самом деле, беглый раб или, ещё того хуже – напарник того лазутчика – убийцы- мага – Чёрного Властелина, о котором все уши уже прожужжали. А тут я такой – укрываю, быть может, самого страшного преступника!

Да даже беглый раб может оставаться в шатре Господина, только при желании последнего, а не вопре… Да, уже вон как уши навострили – пора Снейпу прилюдно делать Поттера "своим рабом". Ох, он же ещё и в краденой тунике! Ну ничего – Северус отдаст за тунику какое-то количество серебра или камней.
А, может, Формеус сдерёт с меня, вернее, с Квотриуса – это же его трофеи, пушнину. В любом случае, думается, что-то да сойдёт, чтобы все стороны остались довольны, а несносный Поттер – в одежде всадника.
Нет, лучше взять у кого-нибудь из рабов плащ и прикрыть им Поттера, всё же туника самого всадника, каким бы плебеем он ни был, не про его честь, честь рабскую, которой, вроде бы, и не существует, хоть это и неправда.

– Это мой камерный раб храпит, и он голоден. Да кормили ли уже рабов? Мой ест простой запаренный овёс, но я не отпущу его собирать зёрна, хотя и просит он о сём. Но знаю я, что сие есть лишь глупая уловка.
Снейп вылез из-под шкуры и встал перед военачальником и лысым всадником Фемоклием прямо, как положено рядовому солдату.
– Откуда у тебя вдруг появился камерный раб, появившийся в походе, сын мой законнорожденный Северус? Неужели ты уже взял раба, подаренного мне тобою, как мне показалось, с помыслами чистыми?
Когда кажется, креститься надо, Папенька, так магглы поговаривают, – подумал с ехидцей Северус.
– Нет, высокородный отец и военачальник мой, это хилый, полубольной раб. Я взял его к себе из жалости – он не пережил бы ночь среди толпы.
Пошевелили шкуры. Да, под ними спит праведным сном Поттер и пускает слюни – фу, гадость какая! Эти рабские "манеры" придётся долго выколупывать из него, здесь никакие заклинания, кроме некоторых из Тёмных Искусств, воздействующих непосредственно на психику, не помогут. Вот их-то применять на Поттере не стоит – во-первых, результат – свободный человек – не будет получен, а, во-вторых…
Во-вторых, эти-то "психически ориентированные" заклинания всё больше из разряда превращения живого человека в подобие инфери. Вроде того, что Северус применил к уже больше полумесяца, как мёртвому, родовому и военному вождю всех х`высынскх`, как его, а, "Смотри вперёд", Нуэрдрэ. Или есть иные, типологически схожие с Круциатусом, действующим только на центральную нервную систему, но таким образом, что пытаемому, то есть, возьмём, к примеру, мы Снейпа, неоднократно подвергавшегося Crucio самого Лорда… Так вот, ему казалось, что боль пронизывает и раздирает каждую частичку тела. Даже волосы и ногти, и те болят нестерпимо, хотя, вроде, там и болеть-то нечему. И чем длиннее волосы, тем сильнее они болят – профессором было проверено на себе, нелюбимом. Поэтому и подравнивал их заклинанием до уровня плеч, это теперь они до лопаток, а, может, даже ниже. Бронзовое зеркальце было отполировано ромейскими рабынями не для того, чтобы рассматривать себя со всех сторон, но только, дабы выбриваться чисто…
Боги всемилостивые, какие же все вокруг грязные! Но ничего, ходил же Снейп больше недели немытым, да по жаре, в Сибелиуме. Так хочется теперь ему вернуться туда поскорее из этого дрянного, идиотского, как сам Поттер с его мышлением пятилетнего напуганного ребёнка, похода.
Теперь за его шмотку, о, глазищи продрал наконец, придётся отдавать что-то из трофеев Квотриуса. Лишь за то, что ночью не до того было, чтобы через весь лагерь бежать к пленникам и отбирать у какого-нибудь бедолаги плащ. А сейчас можно и ручек не пачкать об униженных и оскорблённых – стоит лишь призвать любого из легионеров, и они побегут выполнять поручение Самого Великого Воина, Подобного Марсу, Самому Сыну Самого Пресветлого Военачальника.
–Прости, высокорожденный патриций и всадник Формеус Верокций…
Не знаю, правда ли он из патрициев, уж больно рожа воровская, но капелька лести в моём сложном деле не помешает.
–… Что посмел взять твою драгоценную тунику ("Туника как туника, только цвет не разглядел ночью, второпях, красивый, золотистый – шёлковая.") для негодного раба. Но, поверь, он ночью так замерзал, что, казалось, брат мой Квотриус потеряет один из своих добытых в бою трофеев.
Сейчас же недостойный раб снимет её и выстирает в воде из источника, я только поручу кому-ни…
Но это мои заботы, достославный Формеус.
– Снимайте одежду, Поттер, да поскорее шныряйте, залезайте под шкуры, которые вы так мило прихватили – боялись, что из вас будут делать Поттера-на-вертеле?
Но Поттер только хлопает глазищами, несмело озираясь по сторонам.
На меня смотрят, и терпение моё заканчивается:

– Снимайте же, дурак, негодный раб, быстро!
– Что? Кто? Я ведь свободный человек, ты же сам говорил, Сх`э -ве-ру-у-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин.
– Дурень вы, в шатре постoронние люди, или вы уже забыли наш договор? Заспали? Так скоро? А ну-ка раздевайтесь, Поттер. При людях вы – ничтожный раб, и только. Вы – мой "камерный раб" для спасения вашей же шкуры.
– А что значит "камирный" ?
– Не до вас сейчас, Поттер, помолчите минутку.
– Почему негодный раб не снимает мою, между прочим, любимую тунику?!
– Он со сна совсем спятил, не понимает даже простых слов.
– Нет, он спорит с тобою, высокородный патриций Северус!
– Он просто не понимает, где находится. К тому же он почти слеп – посмотри на его неестественного цвета глаза. Это от того, что он почти ничего не видит дальше собственного носа.
– Жаль, нельзя спросить всадника Квотриуса об этом рабе – ему сейчас не до нас с этим слепым ничтожеством. Ты же с братом возлюбленным своим ворвался в лагерь одним из первых – Квотриус мог бы найти себе раба и получше. Правда, он довольно-таки пригож собой.
И Формеус противненько, тонко захихикал.
– Да? Правда? А я и не заметил этого под слоем грязи, скрывающей его рожу. Думаю, Квотриусу тоже было не до смазливых личиков. Он ведь думал, что этот раб, хоть и худой, но жилистый и сильный, как и положено бритту в его возрасте. А на деле оказалось, что его не взяли в воины из-за слепоты и поэтому же не давали есть вдоволь.
Так что он слаб.
– Раздевайтесь, Поттер, или я в вас "Крусио" запущу.
Поттер испуганно на меня глядит, переводит взгляд на посторонних, а потом начинает неумело выпутываться из слишком большой для него туники, а я с удивлением замечаю, что её цвет очень под стать его ярко-зелёным глазам… Словом, чушики какие-то в голову лезут.
– Да дайте же помогу, – не выдерживаю я.
С моей точки зрения, слишком затянулась эта глупая и смешная, если вдуматься "ситуёвина", как поговаривал… ой, что это я… Поговаривает до сих пор наш бессменный старина Альбус. А куда же нам всем, всему Хогвартсу, без него? А, действительно, куда Хогвартсу без старины Альбуса? Да и "Ордену Феникса" ?..

… Ремус Джеральд Люпин вернулся в штаб-квартиру Ордена посредством порт-ключа, доставившего его на площадь Гриммо, внутрь дома двенадцать, непосредственно перед Полной Луной в весьма потрёпанном виде. Одежда его была грязной и порванной в нескольких местах. Такое же грязное, да ещё и необыкновенно худющее тело "украшали" несколько синяков на рёбрах и следы зубов на ноге и обеих руках.
Сразу видно, человеку – оборотню пришлось несладко среди нелюдей – оборотней. Избили и покусали, а если бы не его знакомые, к которым он аппарировал – о-о, что тогда осталось бы от Ремуса, мужественно выполнявшего работу для Ордена!
Работа заключалась в собирании как можно большего количества негативной информации об отношении волшебников из Министерства магии к оборотням после Битвы за Хогвартс, где они, в большинстве своём, выступили в поддержку Волдеморта и за это расплачивались. А также сборе материалов от пострадавших, связанные с последующим скорым воцарением на посту министра Руфуса Скримджера.
Хорошо, что повторные укусы оборотней вервольфу уже не страшны потому, как покусали сильно – за декларирование свобод волшебного народа, его прав "человека" и прочую подобного рода ерунду, как посчитали оборотни. Они и без декларирования знали, что лишены всего. К тому же мужчины грызлись и боролись друг с другом накануне полнолуния, и, вообще, весь народ оборотней изрядно отощал и обносился. Даже одежда старилась на оборотнях перед Полной Луной быстрее, чем в остальные периоды их жизни. Потом она на некоторых альтернативно одарённых даже восстанавливалась, самостоятельно, без участия заплаток, игл и ниток.
В это время оборотни особо возбуждены предстоящими болезненными трансформациями и агрессивны потому, что с приближением Полной Луны возрастает и сексуальная активность мужчин, в то время, как таковая у женщин падает. Пик их сексуальности приходится на новолуние. От этого происходит постоянная грызня и поножовщина столовыми принадлежностями, им совершенно ненужными, между мужчинами, завоёвывающими себе женщин, чтобы совокупиться с ними в зверином обличии – тогда и женщины – волчицы идут на контакт охотно. От этих соитий дети рождаются в виде щенят и только спустя несколько недель у них появляются человеческие признаки. Так растёт поголовье, то есть, простите, численность оборотней в резервациях.
Ремус отправился к знакомым оборотням как раз после предыдущего полнолуния, когда люди, утомлённые сексом, звериной жаждой крови, не утолённой полностью кроликами и прочей мелкотой, а ведь так хочется сладкого человечьего мяса! – и трансформациями безо всяких зелий, напоминающими ломку наркоманов, были тихи и несколько спокойнее, чем обыкновенно. Проповедовал он людям – волкам до кануна следующей Полной Луны, а после заключительной речи еле ноги унёс – его заподозрили в том, что он – чужак, да к тому же и со странностями – положил глаз на одну из женщин. Люпину устроили разборку, из которой его еле вытащили бывшие друзья, снова потерявшие большинство человеческих черт, но оставшиеся преданными Ремусу, как собаки. Вот эта "собачья" преданность и спасла жизнь профессору Ремусу Дж. Люпину…
… Профессор Ремус Джеральд Люпин жил практически всё время в апартаментах Хогвартса, превращённых им с помощью домашних эльфов в уютнейшее место в замке. Эльфы Хогвартса так любили этого волшебника за необыкновенную со стороны мага мягкость в обращении с ними, что апартаменты Люпина казались настоящим домом, милым домом, так много по-настоящему домашних вещиц было в этих казённых комнатах – вплоть до безделушек на каминной полке с обязательными часами с двумя парами стрелок, первые показывали время, а вторые – местоположение друга профессора ЗОТИ – Северуса Снейпа и господина Директора Альбуса Дамблдора
Да, Северус был единственным близким другом Ремуса и, что немаловажно, хорошим собутыльником, да ещё и весёлым, открытым балагуром, чьи едкие, но справедливые шуточки по отношению как к профессорам Хогвартса, так и, особенно, к министру магии, так веселили Рема Люпина.
Ещё Рем в часы меланхолии просиживал с завсегдатаями "Башки Борова", напиваясь дешёвым огневиски, а, главное, слушая речь этих постоянных клиентов питейного заведения и их анекдоты, тщательно, несмотря на собственное опьянение, запоминая "драгоценные" услышанные настоящие маггловские да и волшебные – от посетителей Аберфорта – chef-d-ouvres. Потом он делился новоприобретёнными "знаниями" с Севом, а тот лишь вскидывал породистую, да, необычную, но очень красивую с точки зрения влюблённого Рема, голову на тонкой беззащитной шее и, мотая головой вверх-вниз, так, что волосы били его по щекам, угорал со смеху. Северус так заразительно, кайфово и благотворно для слуха Ремуса смеялся! Да как заливисто!
Любил Рем "разводить" Северуса на анекдоты как о геях, так в особенности и о натуралах, которым взбрело в голову, разумеется, по пьяной лавочке, перепихнуться друг с другом, что зачастую заканчивалось удачей и… утренним конфузом обоих участников полового акта. Соль этих анекдотов состояла в словоизлияниях героев на отборном матерном языке. Да, при умении говорить и английский мат оказывается весьма обширным и полнозвучным, мастерским и вычурным. Сев воспринимал эти препохабнейшие анекдоты как раз так, как надо – с толикой интереса и бурным, гомерическим хохотом после окончания длинной, завёрнутой матерной тирады или диалога.
Его интересовали и обычные, гетеросексуальные по тематике, анекдоты с недвусмысленным описанием поз героев. В анекдотах этого сорта главная роль отводилась именно неестественному и придуманному расположению действующих лиц в процессе совокупления. Именно это и должно было рассмешить слушателя. И смешило, ровно настолько, насколько и анекдоты об однополом мужском сексе. Было всё это для Северуса… одинаково смешно, чего бы так не хотелось Ремусу. Он хотел бы, чтобы Сев, его Сев реагировал на "гомосексуальные" анекдоты гораздо сильнее, чем на гетеросексуальные, иначе игра не стоит свеч, "Дуршлаг ведь может и протечь. Попробуем в ночном горшке". Рем пробовал снова и снова пробить Сева на анекдоты о гомосексуальных парах, но так и не смог ничего толком добиться. Только заливистый смех – вот, что получал он в ответ на свои скабрезности – анекдоты, не более того.
Ремус лишь дивился на своего совершенно индиферрентного в сексуальных предпочтениях друга, который, насколько он знал, даже простым гонянием лысого, так необходимым распалённому неприличными, но такими… сладкими анекдотами одинокому мужчине за тридцать, нечасто занимался. А вот зря – простая физиологическая разрядка попросту необходима, особенно после такого слушания. А вот любвеобильный Ремус, почасту и с большим удовольствием, поставив на дверь Заглушающие Чары высокого уровня, чтобы не слышались бы стоны, онанировал фаллоимитатором на батарейках, купленным в маглесе в специальном "секс-магазине" – да, такие есть у магглов! – засовывая его себе в зад. Ведь гомосексуальность, так и не нашедшая реального воплощения, не давала покоя профессору ЗОТИ. Невесело приходилось его пенису, такому неотразимому, драгоценному, несправедливо обойдённому вниманием мужчин, тощо.*
Как же рыскал по городу незнакомый с жизнью магглов профессор в поисках заветного фаллоса! Но ему, с пятой попытки, когда в четвёртую он догадался по наитию, внезапно снизошедшему на него, купить газету объявлений о распродажах, повезло.
В газете он нашёл рекламу большого "секс-магазина", то что надо, расположенного неподалёку от крупной, пересадочной станции подземки в районе Уэст-Энда, как это ни странно показалось волшебнику, знающему о маггловском Лондоне только то, что на западе его живут богатые, и там много дорогих магазинов и ресторанов, а также несколько каких-то "театров", где магглы играют самих себя и волшебников, даже истинных, с волшебными палочками, ничего не творящими, не вервольфов, а просто какую-то мешанину из нелюдей – оборотней, вампиров, каких-то "чертей", ухитряются изображать духов и прочую шушеру.
На востоке же столицы обитают более обделённые Фортуной работяги (не путать со стилягами) и, в большинстве своём, дешёвые пропойцы. И там полно таких же дешёвых пабов с элем и чем покрепче, а именно, столь любимым Ремусом скотчем, правда, такого же дурного качества, да и количества, наливаемого в захватанные стаканы, что и огневиски в заведении у Аберфорта Дамблдора, в "Башке Борова".

________________________

* Тощо (укр.)–  также. Ставится по обыкновению, в конце предложения.Тут же, возле дерева над оврагом, нашли распростёртое тело дозорного, который умер во сне – счастливчик. Но эта странная смерть и ранение младшего сына военачальника, о котором сказал его старший сводный брат, переполошили весь лагерь.

0

9

Глава 8.

Единственный наследователь богатейшего состояния, граф Снейп постоянно обсуждался в свете, как превосходная партия для любой юной чистокровной волшебницы добрыми маменьками и даже отцами. Не раз представляли они своих дочерей из заграничных магических пансионов благородных девиц. Но ни один из родителей так и не достучался до сердца профессора Зельеварения из закрытой фамилии красотами и гарантированной невинностью своих чад.
Заботливый и богатый "граф Северус" не знал тогда большей радости, как попросту притащить другу Ремусу ящик отличнейшего скотча, а себе – пару бутылок "Зелёного Змия", вонявшего тиной, но в этом-то и был самый смак для разбирающегося в ароматах, не хуже составителя парфюмов, мага, зельевара от Мерлина самого и общепризнанного Мастера Зелий международного класса.
Была целая эпоха в жизни Рема, за несколько лет до Последней Битвы и Войны, пришедшаяся на годы одинокого общения с вибрирующим членом, начиная от вселения в замок на столь желанной для профессора Снейпа должности. Альбус не допускал до неё своего мальчика уже не из боязни видеть Пожирателя в роли главного Защитника от Тёмных Искусств в школе, а по сложившейся у Дамблдора дурной традиции. Тогда ещё Снейп и Люпин усердно делали вид, что еле-еле вынужденно терпят присутствие друг друга под одной крышей, еле перенося друг друга и видясь лишь во время ланчей и обедов. Даже завтрак они старались принимать в различное время. Для конспирации.
Лично же встречались друзья по Ордену и деланные хотя и в некотором случае, ненастоящие "конкуренты" только во время передачи Снейпом Люпину ёмкости с дурно пахнущим Аконитовым модифицированным зельем.
Встречаться в одних апартаментах с Люпином Северуса по какой-то необъяснённой причине отговорил Дамблдор. Он не стал распространяться, намекнув только с хитрой улыбкой:
– Профессор Люпин, Ремус тож, тебя ещё плохому научит. А после – уже ж поздно будет за голову, да за другое место ж хвататься.
Северус понял, что старина Альбус боится за его, "Севочкину" задницу. Только он это зря. Рем же – просто друг, а не насильник, право же. Но спорить с господином Директором Северус не стал, а начал дожидаться смены розы ветров у такого неспокойного разумом Альбуса Дамблдора.
В те исключтельно одинокие годы профессор Люпин после обеда из Хогсмида аппарировал прямиком в "Весёлый Кошель" – паб с довольно дурной репутацией из-за поножовщин и простых драк, случавшихся в нём практически ежевечерне перед закрытием в одиннадцать.
Глупые маггловские власти придумали закон, по которому питейные заведения должны закрываться именно в самый разгар хоть и нездорового, но веселья. Рабочим же и мелким клеркам предлагается расползаться по своим фатерам и заваливаться носом к стенке. А после – храпеть в беспробудном, пьяном сне, пока заботливая жена разувает и раздевает мужа. А вот утром… Утром снова на работу, а потом опять в паб. Ремус находил особое удовольствие пить среди магглов, которые ни в жисть не догадались бы, что бок о бок с ними – чистокровный волшебник, в чьих жилах течёт смешанная кровь англо-саксонских королей и бриттов из известнейшего рода друидов древней Британии.
Потом, после совместного обучения Избранного приёмам боевой магии, двое профессоров как-то раз незаметно для отчего-то всезнающего господина Директора сошлись в покоях профессора Снейпа. Там, под стеллажом с фиалками, собственно, их прелести созерцая и обсуждая, незаметно для себя, дискутируя и споря об их махровых разноцветных листьях и многоцветных бутонах (тогда стояла весна девяносто девятого года) они усосали всё содержимое бара Северуса. Говорить пока было не о чем, не о Поттере же беседовать! В недрах бара обнаружились и дорогущие коньяки, к которым Ремус не привык и, потому, быстро захмелел. Так повторно после принёсшего ненадолго надежду конца восемьдесят первого началась их дружба, укрепившаяся во время Войны, когда они воевали бок о бок.
Но не только в пьянке и анекдотомании проводили они время с Севом – тот делился с Ремусом, правда, довольно неохотно, знаниями по преподаваемому Люпином предмету, уча его заклинаниям из самых потаённых сокровищниц Тёмных Искусств. Эти заклинания относились к черномагическим только потому, что требовали что-то взамен у произносящего их – частичку тепла тела, толику знаний, не более. А знали оба профессора воистину много, да и тепло было в Хогвартсе в апартаментах и классах. Так что – знай себе – учи недорослей исцеляющим, поддерживающим магическую энергетику в любых ситуациях, делающим ум острее для охватывания новых объёмов знаний и другим полезным заклинаниям, в том числе и нескольким боевым, за которые первым делом ухватились Неспящие и давай лупить ими друг друга, с большой дури-то.
Но не будем пока о Неспящих – прежние вышли в свободное плавание со сплошными "О" в дипломах, а время новых – да придёт ли оно?..
… Сейчас побитый и непонятый Люпин принёс море подкреплённых письменными заверениями знаний о поистине зверском обращении чиновников из Министерства и его колдомедицинских комиссий, осматривающих представителей народа оборотней раз в году. Учёт новорожденных проводился сразу после проявления у них человеческого обличия с единственной целью – отслеживать поголовье вервольфов, именно так это значилось в министерских циркулярах.
С "животными" министерские колдомедики не работали принципиально, даже если оборотень из-за какого-то внутреннего заболевания, нарушившего обмен веществ в его организме, не мог трансформироваться обратно в нормального человека после периода Полной Луны, столь кратковременного периода в жизни оборотня, однако занимающего столько подготовительных и отходных дней.
Тогда он так и погибал от голода потому, что зверю нужно нажираться несколько раз в месяц, но от полного пуза. Поголовье же кроликов, крыс и даже мышей, выпускаемых в резервации на полнолуние, строго учитывалось министерскими чиновниками. На нелюдях экономили, как только могли, полагая их неотёсанными дикарями и одновременно закрывая существующие немногие – одна на резервацию – начальные школы в местах обитания несчастных, бывших в опале у министра магии Скримджера, оборотней, как будто кого-то из его близких предков покусал оборотень!
Располагались же резервации, как назло, на пустошах с небольшим перелеском, а не в густых чащах, где оборотням было бы уютнее, но местность должна была просматриваться, а при случае, и простреливаться Непростительными, чаще всего, по инструкциям министерских Ауроров, которые и несли вахту на сторожевых вышках, Вторым Непростительным. А что мелочиться-то на эту шваль?!
Объяснялась эта мера тем, что, видите ли, обычное Tormento не берёт оборотня, значит, что? Правильно, значит, проверяли на подопытных.
Жизнь оборотней протекала за несколькими слоями колючей проволоки за тремя заборами с наблюдательными вышками, на которых постоянно дежурили министерские Ауроры, таким образом "охраняя" от нелюдей род людей – магов и создавая настоящую контрольно-следовую полосу с довольно сложными заклинаниями распаханными земляными участками.
В человеческом обличии оборотни питались отварами из корешков, сезонных трав и хвощей, грибами, употребляя в пищу несолёные, из-за нехватки даже простой соли, разваренные за много часов древесные грибы – так велик был голод среди этого народа. Одевали оборотней централизованно. Это случилось в одно из новолуний, пока что всего один раз за четыре года правления Скримджера. Входы в резервации были теми ещё устройствами! Настоящая Такла-Макан, "войдёшь, не выйдешь", украшенный надписью, почему-то, по-немецки: "Аrbeit macht frei". *
К этим странным "Такла-Маканам" с подозрительными надписями подвезли фуры с маггловской ношеной-переношеной одеждой и устроили кучу-малу, где сильные отбирали всё, что хоть как-то ещё можно было носить, не особо стесняясь, что при ходьбе проявятся интересные особенности тела, у более слабых. Тем оставались совсем уж полные обноски, из которых как раз всё и выглядывало на потребу сильным. Особенно это касалось овдовевших в резервациях женщин. К их прелестям присматривались с особой охотой, чтобы выбрать себе самку поприличнее на полнолуние и, да, бороться за неё пока, что вручную, ка после дело дойдёт до клыков и когтей, охренно и обалденно хорошенькую. Значит, и в волчицу красивую трансформируется и трансформировались поистине. А кому ж, как не слабакам крыть во время Полнолуния старух?
Своих же, счастливчиков – укушенных вместе с ними нелюдь женского пола крыли свои же мужья – самцы.
Разумеется, все оборотни, даже волшебники, укушенные много лет спустя после окончания учебных заведений, были лишены волшебных палочек. Это же правило касалось и недавно укушенных. А среди них были профессора, писатели, министерские работники, профессиональные игроки в квиддитч и многие другие, хорошо зарекомендовавшие себя при жизни до трагедии маги. Однако ещё ни в одной из колоний, постоянно пополняющихся новыми жертвами террористического объединения "Свободу волкам позорным!", не родился свой Олливандер. Не случилось меж ними также и ни одного стихийного мага, к великому сожалению собравшегося общества, которое вовсе не работало даже за похлёбку и кусок ячменного хлеба – а негде было работать! – но выживало.
Террористы имели в виду, что жизнь оборотней проходит под постоянным надзором, то есть, их выставили на позорище. Так что под прицелом Ауроров оборотни были беспомощны, как младенцы. Только во время Полной Луны эти младенчики становились внешне опасны, хотя на самом же деле озабочены были только выпущенной им на утоление жажды крови и хотения мяса теплокровной мясной, наконец-то, жратвой, да ещё множественными, безудержными совокуплениями.
Среди присутствующих при докладе орденцев были и дамы, и даже вечно юная, окрашивающая в преразличные цвета стриженные "под мальчика" волосы девица Тонкс, которая разве что не улетала далеко-далеко, а оставалась при своих тридцати двух годочках – сущий пустяк для ведьмы! Ведь тридцать два – ведьма – ягодка всегда! Та ещё ягодка! Она вовсе не ощущала себя старой девой – у неё же всё (по её мнению) было ещё впереди! А потом, с такой подругой, как Луна Лавгуд, в меру весёлой, в меру и серьёзной, и годы соответственные были не страшны! По крайней мере, не настолько, чтобы паниковать. Ведь подруга эта и не совсем подругой была, но и возлюб… Всё, обе сохраняют целомудренное молчание. Молчание дев-весталок… 
Профессора Люпина наскоро подлечили, он принял ванну с травами по рецепту пропавшего профессора Северуса Снейпа, переоделся во всё свежее, перенесённое из его апартаментов в Хогвартсе и хорошо пообедал трудами, уже не Критчера, а мистера Уизли, достославного Джорджи – Джорджа Уизела за горьким неимением матери Молли – Мэри**, как и… брата Фредерика, попросту Фреда, его и звали все так, и он сам себя… называл, что особенно тяжело было вынести оставшемуся в живых близнецу – половинке целого.
Обо всём разузнанном, а, главное, добытых показаниях пострадавших, он отчитался вкратце, не вдаваясь в шокирующие подробности перед членами Ордена. Его доклад вкупе со внушительной стопкой мелко, бережливо исписанных оборотнями пергаментов, произвёл устрашающее и, одновременно, воодушевляющее впечатление на фениксовцев – освободить, не допускать насилия, не пущать министерских Ауроров! Даже господин Директор был чрезмерно растроган судьбой несчастных людей, а он именно так относился к оборотням, и ничто не могло поколебать его убеждений.
Многие дамы пустили слезу, мужчины сжимали кулаки от переполнявшего их гнева на Министерство в целом и, особенно, его главу. Последнему хотелось, как взбешённой гарпии, перегрызть глотку да перевернуть три раза, чтобы больнее обстрадалась, сукина дочь (или сын – все запутались), перед смертью. И смерть хотелось бы выбрать помучительнее, чем простой Поцелуй Дементора, что-нибудь позаковыристее, вроде отпиливания головы деревянной пилой. Право же, это не было бы излишним, но только необходимым средством устрашения. И это не показалось бы большинству обитателей магической Британии кощунственным или заимствованным с Востока. Право же, большинство населения Великия и Малыя Британии только поприветствовали бы их – "Ордена Феникса" – жутковатые намерения.
– Он просто настоящее зелёное уёбище, – нежно проронила Тонкс.
И дамы с ней согласились.
Со стороны же мужчин начался такой мат-перемат, что господин Директор более получаса успокаивал Орден…
… Гарри в изрядно потрёпанном и заскорузлом от чужой впитавшейся крови плаще, в котором у него запутывались ноги, отправился на водоём – бочажок с глинистыми берегами, полоскать тунику, такую красивую и мягкую, с большой тревогой в сердце. Он помнил её нежные прикосновения к телу, такие ласкающие и почему-то согревающие то-что-внутри, несмотря на лёгкость ткани.
Что теперь с ним будет? Не наложат ли на него пресловутое "Крусио", чтобы натешиться его страданиями, как рассказывал об этом заклинании Тох`ым, ещё будучи добрым парнем… братом?
Кричать в ответ он не смог бы: "Авада кедавра" на такого… красивого Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ – не было сил – Гарри вовсе не был преисполнен ненависти к благородному рим-ла-нх`ы-ни-ну – волшебнику, чтобы заавадить его. Правда, он не знал такого слова, и это после, уже вскоре, ещё сослужит ему недобрую службу. Значит, оставалось только надеяться на то, что он, Гарри, не разгневал благородного "мага" до такой степени своим много пальцев раз времени промедлением в расставании с туникой. Ведь она – одежда только благородных, а он, Гарри, раб.
Вернулся Поттер быстро – мыть одежду Истинных Людей он умел хорошо и споро – научился за столько-то пальцев лет! Но отдавать тунику не поспешил – он, почему-то, опасался намерений того благородного рим-ла-нх`ын-ин-а, её хозяина, относительно себя. Туника "того" была попросту разложена Гарри на овчине. Поттера заинтересовало действо в шатре, куда он пробрался незамеченным – Сх`э-вэ-ру-у-с-с хлопотал над корчащимся и стонущим от боли братом.
Северус снова размотал повязку, увидел, что гноя стало чуть меньше, но не стал протирать шов ышке бяха, чтобы не доставлять лишних страданий Квотриусу. Папенька и горе-врачеватель уже давно попросту ушли, покинув злополучный шатёр.
Смотались оба, дабы не наблюдать за умирающим! Ну, задам я им жарку!.. Когда-нибудь, когда времени побольше будет! – подумал старший названный брат, как Северус сам подумал о себе.
Снейп решился всё же использовать черномагическое исцеляющее заклинание на возлюбленном возможно-что-и-предке, в Мастер Зелий почему-то начал сомневаться, кто будет предком.
И с чего бы?..
Заклинание нуждалось в жизненных силах произносящего, поэтому Северус так долго не применял его, надеясь накормить Квотриуса и поесть самому, чтобы этих самых сил набраться и тому, и другому побольше. Но… не случилось. Значит, надо отдавать последние.
Профессор сконцентрировался и произнёс:
– Male sanguae et puris exortum!***
Сквозь стежки шва, аккуратного и почти гладкого, начали выступать гнилостная кровь и гной, много гноя, море…
Снейп из последних сил протирал рану, снимая гной тряпицами, смоченными в ышке бяха, меняя их после однократного применения. А гной всё ещё лез наружу, и ни конца, ни края этому морю разливанному не предвиделось, по крайней мере, в последующие полчаса, а то и час, а то и больше.
Мордред меня раздери! Не вымыл руки перед зашиванием раны! Хотя… Они же были в ышке бяха. Тогда откуда заражение? – думал Снейп.
Внезапно его озарило:
Кинжал! Кинжал! Грёбанный кинжал! Ведь он невесть где Волдемортом был подобран – вряд ли х`васынскх` сделали такой прощальный подарок уходящим рабам. Где же он, Том Марволо Реддл, мог найти его?
Боги! Kонечно же, на поле былого сражения между племенами или родами х`васыескх`! Ведь раб, выпивший большой глоток Веритасерума, говорил о воинственности Х`ынгу и том, что в его обычаях убивать воинов чужих племён, не беря пленников. Наверняка, племя Х`ынгу сцепилось с этим племенем или родом, отсюда и мертвецы с оружием где-то на лесной поляне, потому-то мы так легко и взяли это племя, в котором не хватало множества воинов. Всех вывело это племя или же род на схватку , только их оказалось мало для ромейских наёмников! Так вот в чём причина относительно лёгкой победы! Именно в предварительном, до нашего пришествия убиении воинов, профессионально носящих оружие, а не этих сосунков, перебитых за пять минут, в том числе и мною, и братом, и теми пятью храбрами, между котoрыми я делил трофеи.
А вдруг на кинжале… трупный яд? Тогда Квотриус обречён. Обречён на мучительную смерть от заражения крови. А как же я? Что или кто меня останавливает … здесь? Поттер? Нет. Среди этих недомерков, словно не имевших никогда окраски, беспородных рыбок гуппи, лишённых аквариума, но выпущенных в проточную воду?****

– Боги, за что-о? – простонал изнемогающий Северус.
Силы покидали его не сразу после наложения заклинания, но постепенно, просачиваясь, казалось, через поры, как вода сквозь песок. Медленно, но столь неизбежно, что становилось страшно.
Потеряю ли я сознание или же останусь в себе практически без повреждений? – мелькнуло в голове. – Наверное, нет, но буду просто лежать пластом, не в силах пошевелить даже пальцем ноги. Ведь это заклинание не приводит к полному истощению сил. Ну, может, к потере сознания и приведёт… А, может, и нет. Скорее, только к обычнейшему, рутинному гипокризу, какими я страдаю иногда и безо всяких заклинаний.
Северус осмотрел свои руки безжизненным, отчуждённым взглядом – да, на левой руке, там, где кожа тоньше – на месте Метки, неоднократно сводимой различными химикалиями, но безрезультатно, виднелась прореха в рукаве сюртука и длинная царапина от чьего-то меча или копья, хотя последнее вряд ли – копья не касались Снейпа. Он ловко увернулся в первый момент атаки от копейщиков х`васынскх`, проскочив между ними.
Метка же у всех Пожирателей разом, несмотря на ранги, окончательно пропала лишь в момент исчезновения Волдеморта с Поттером. Так рассказывали взятые во время Войны в плен Пожиратели, перетерпевшие неимоверную боль Зова в угоду сохранению жизней и отсидевшиеся в своих имениях во время Битвы за Хогвартс – бесполезной, с их точки зрения, потрошиловки и мясорубки. Однако все они, ополоумевшие от боли Зова во время Последней Битвы и не сражавшихся в ней за своего Лорда, все приняли участие в разгоревшейся вскоре после Битвы Войне. Все, кроме высокородного Малфоя и безродного выскочки МакНейра. Пожиратели Смерти желали таким образом обелить себя в глазах вот-вот должного вернуться с победой Лорда. Ну прогонит разик по "родному", не столь уж и большому-то, Кругу, и делов-то. Не то что молодые, ладные да ранние Пожиратели, охочие до мук любого встречного, будь то отребье – маггл, будь то некто Поверженный из Вышних сфер на потеху всего Ближнего Круга к ним "на грешную землю". Средний Круг как-то все пролетали мимо, ничего не оставляя им взамен – ни капельки крови, ни запаха жжённых волос, ни аромата палёной кожи, ну, словом, ничегошеньки.
Именно эти Пожиратели Ближнего Круга – лорд Малфой и его партия Правой Руки – наблюдали исчезновение Метки в спокойной, домашней обстановке в тихий вечер, а не в пылу Последней Битвы, когда Северусу было не до наблюдений. Он приходил в себя после мощнейшего Круциатуса Лорда, полученного за всё хорошее, в целом, и за препятствование, надо отметить успешное, ментальной атаке, направленной на этого грёбанного Избранного, в частности.

______________________________

* "Труд освобождает" – надпись на дверях фашистских концентрационных лагерей Аусвиц (Освенцим) – 1, 2, 3.
** Molly, Moll (англ.) – уменьшительно - ласкательное от Mary.
*** Дурная кровь и гной, изыдите! (лат.)
**** Гуппи, возвращённые в реку (хотя бы загрязнённую отходами ЗИЛа ), быстро мутируют, возвращая исходные генетические данные и внешний вид, теряя приобретённый окрас и форму плавников, превращаясь в обычного сероватого цвета рыбок, а вовсе не золотистых с пышными плавниками.

0

10

Глава 9.





Заметив царапину, Снейп решил поступить также, как и с ядами, которые он варил для Волдеморта – попробовать на своей шкуре, наверняка трупный яд, проведя кинжалом, его не запачканной кровью Квотриуса верхней частью около рукоятки, по ранке, разрушив запёкшуюся кровяную корку. Наличие или отсутствие Поттера теперь не играло в его жизни никакой роли.
Если будет гноиться – что ж, Поттер как-нибудь уж сам пускай выпутывается, а жить… здесь без Квотриуса… Северус не представлял себе такой жизни – значит, и умирать только вдвоём, вместе.
Он уже закатал рукав, как вдруг непонятная сперва темнота накрыла его с головой – он временно ослеп и оглох, потеряв и чувство времени. Это был, как Северус понял, пик действия черномагического заклинания, и он пережил его, лишь на некотoрое время потеряв сознание и упав, слава Мерлину, не на брата, а рядом, на одну из отброшенных Поттером грязнющих овчин… пропустив самое интересное – гной из раны Квотриуса перестал выделяться в то же мгновение, когда волшебство Тёмных Искусств отобрало все силы у заклинателя, накладывавшего его.
Северус едва мог пошевелиться, но вот рана Квотриуса, с которой уже текли по спине ручейки клейкого, зловонного, буровато-кровянистого гноя, нуждалась в неотложном протирании. Профессор на время забыл о тлетворном кинжале и о собственных мыслях столь мучительного ухода из жизни в горячке и бреду, в котором он мог выдать тайну своего появления в этом времени. Сейчас он был способен думать только о чём-то одном, и он думал лишь о почему-то о затихшем и… О, милостивые боги! Мирно спящем Квотриусе… Да, Квотриус перестал метаться в аду да бреду от жара и боли и, изнурённый, заснул! Северус направил волшебную палочку себе в грудь и произнёс тихим из-за слабости, но полным решимости, словно бы отчуждённым голосом:
Так, снова собраться с силами, которых нет, и:
– Enervate! Enervate!
Раза с седьмого довольно мощный Enervate Снепиуса Северуса – колдовство некое, пред тремя всадниками, вновь пришедшими проведать Квотриуса, произведённое – подействовал. Правда, от голода волшебника ужасно подташнивало, ведь это заклинание просто придаёт сил и выводит из обмороков, но для этого нужно учиться на колдомедика , хотя Северус и учился, и небезрезультатно.
Однако вот уж чего Enervate не делает, так это не наполняет желудок едой, тёплой, хорошо, без спешки прожаренной бараниной, такой вожделенной, хотя раньше Северус и представить себе не мог, что ему когда-нибудь… так захочется этого жирного, противопоказанного ему, "мсяо". Иначе эту жирнющую, волокнистую массу не назовёшь… Но сначала надо привести в порядок рану Квотриуса, а то даже шва, наложенного столь усердно ночью, не видно из-за этой дурно пахнущей жижи, а, прямо сказать! – вонючего густого клейстера.
Северус с новой энергией, размашисто, еле контролируя движения из-за искусственно повышенного тонуса организма, принялся оттирать выделения и добился успехов – шов сиял, будто никакая зараза не коснулась его. Мысли о смерти давно уже покинули Снейпа – с того момента, когда он узрел Квотриуса, звезду свою нездешнюю, радость жизни, возлюбленного души своей, основу основ своих, звездоокую душу свою, ту всю, что в нём – мирно спящим. Да, вот и горячка тоже спала, слава всем ромейским и магическим богам, а в особенности, Асклепиусу Мудрому и святому Мунго.
… Последний был целителем бескорыстным, ни разу ни взявшим платы за излечение даже безумных; волшебников парализованных; магов, от ран умирающих. Жил-то святой Мунго в неспокойное время феодальных войн и раздоров, всяческой сумятицы. Так, что доставалось ему много волшебников, тяжко искалеченных проклятиями…
Зельевар приподнял полог шатра – тут ему на счастье мимо проходил легионер, которому Снейп, ничтоже сумняшеся, просто приказал принести еды из оставшегося меню на завтрак для сыновей военачальника – один ведь тяжело ранен, и его нельзя оставить без присмотра. Солдат понимающе кивнул и поспешил за едой.
Никогда ещё Северус не ел с таким желанием поскорее набить живот – его аппетит всегда отличался умеренностью, а в "этом"… времени, так и вовсе упал почти до нулевой отметки. Но сейчас он нажирался, как дикарь, давясь от спешки, Он уже привык это делать… здесь, трапезничая единожды в день, но более постной пищей – хлебами и говядиной. Однако насчёт пожирания жирных кусищ баранины – всё это было ещё впереди. Можно сказать, что аппетит, вызванный магией, у Северуса только зарождался.
Правда, сейчас остались только куски мяса на рёбрах и, обгладывая их, Северус внезапно некстати вспомнил про свиные рёбрышки под соусом карри – одно из лучших блюд такой разнообразной и изысканной кухни Гоустл-Холла. Не то, что свинина по-китайски, жирнющая, плавающая и утопающая в густом, остром, пряном и тоже очень жирном соусе, которую подавали исключительно для толстого крестника в Малфой-мэноре.
Снейп даже дал себе слово, торжественно поклявшись перед самим собой, навещать почаще родной замок. Ведь его после аппарации в холл так радушно встречали домашние эльфы, прибежавшие с кухни. Там они лениво отдыхали после ежедневной уборки всех помещений Гоустла – родного для них дома. Эльфы изо всех сил сдерживались, чтобы не упасть ниц – Северус не любил, когда перед ним ползают – магглы, волшебники, нелюдь. Ему было всё равно. Кто угодно, только чтобы без коленопреклонений.
Эта нелюбовь произошла из-за частого коленопреклонения перед Лордом – ему, графу Снейп, нужно было унижаться перед чудовищем, что в душе, что, последние три года, и снаружи – красноглазой, змееподобной, с нечеловечески длинными конечностями, ущербной дрянью, скотиной.
Позже вскрылось, что Лорд был дрянным полукровкой, воспитанным в маггловском приюте, в то время, как Северус проводил детство куда как с лучшей целью – в благом ребяческом рвении научиться сразу и всем-всем на свете заклинаниям, проклятиям и порчам Тёмных Искусств.
На это ушло более двадцати пяти лет, наполенных неусыпными, в прямом сысле этого слова, трудами. Снейп изучал черномагические заклятия по ночам даже в Хогвартсе, не говоря уж о Гоустл-Холле.
Зато теперь Северус, разбудите вы его среди ночи и, выслушав поток своеобразных, витиеватых оскорблений в свой адрес, подождите, пока он иссякнет, а затем попросите профессора, да помягче, понежнее, воспроизвести то или иное заклятье, он его вам выдаст, не задумываясь. Но ещё и добавит премного густого соуса едких высказываний о вашей непроходимой тупости и незнании азов магии.
Баранина почти остыла, зато была не слишком жирной, не как тот достопамятный "агнец" в доме Малефиция на праздничной трапезе, в ходе которой он… А, лучше не вспоминать! А вот ночью после неё… Тоже не к еде воспоминаньице. Да за какую ячейку памяти ни возьмись – везде в итоге окажется Квотриус, но какой же разный! Северус ещё помнил тот ненавидящий взгляд, блеснувший из-под длинных, девичьих ресниц "Братика", когда тот стоял на коленях перед Северусом, принуждённый поцеловать его руку вместо принятого среди ромеев братского объятия… А потом другие, смущённые и заискивающие взгляды, бросаемые в библиотеке словно бы тайком, но так, чтобы высокородный патриций и Господин дома заметил бы их… Да разве время сейчас предаваться воспоминаниям? Это время впереди… в "том" времени – эпохе ста лет одиночества.
Ведь вот же он сейчас, рядом, его желанный, такой страстный и податливый в любви Квотриус, мирно посапывающий, уткнувшись в покрывало, брошенное прямо на землю, безо всяких вонючих овчин, к коим Северус уже привык, так же, как к их вонище, к неотколупленным, невыгрызанным даже зубами голодного Поттера, который просто не догадался по скудоумию своему обглодать их, кусочкам гнилого мяса. И ничего с его жедудком особенного не случилось, в этом Северус был прав. Ибо всё делалось на стоянках, в спешке, в том числе и свежевание, и сушка на найденных на опушке палочках, а, скорее, ветвях-распорках…
… Но пора Квотриусу и поесть, пока баранина вконец не превратилась в осклизлый кусок с костями.
– Квотриус, любимый мой, просыпайся!
Отсутствие реакции.
Вторая попытка:
– Квотриу-ус! Побудка! Рог протрубил!
– А?! Что?! Уже?! А одежда опять не прикрывает наготы моей… О, милосердные и справедливые боги отца моего, не прогневайтесь на жалкого полукровку, забывшего одёрнуть тунику свою!..
– Ничего страшного и греховного, о Квотриус мой, путеводная звезда моя, не произошло. Успокойся, возлюбленный – твоя туника не одёрнута, ибо ты ранен, и это я задрал подол её – мне нужно было ухаживать за твоею раною, не более того. Поверь, боги, благодаря заступничеству Асклепиуса – Врачевателя, не будут гневаться на тебя. Главное, что сумел проснуться ты по побудке, вовсе не слыша звуков её громогласных, пробуждающих в лагере и всадника, и солдата Божественного Кесаря.
– … Да… Я помню удар чем-то острым в спину… Оно вошло в мою плоть… Потом было очень больно, а после… началось жжение и ещё более злая боль… Что было затем – не помню.
Но сейчас осталась только слабость и жажда. Да ещё хочется поесть, хотя бы немного.
Но я смотрю, уже позднее утро, время стремится к полудню, и в лагере давно уже оттрапезничали, пока я, кажется, спал. Ведь я спал, высокородный патриций и брат мой возлюбленный? Ты позволишь называть тебя и днём ласковыми именами и прозвищами, мой Северус, "суровый" по имени, но не по делам мои многим… брат сводный, и только. Прошу, забудь оговорку мою. Она же не означает ничего! О, ровным счётом, ничего, поверь мне только лишь!
– Да и не упомню я оговорки никоей в речи твоей, возлюбленный… брат – бастард мой, – преувеличенно оживлённо воскликнул Снейп.
Ему не хотелось разводить сейчас телегу о том, кто кому на самом деле кем приходится в истинной реальности.
– Да, я позволяю тебе, звезда моя нездешняя, Квотриус, возлюбленный, кровь сердца моего, основа разума, свеча, освещающая душу мою…
Пить я тебе принесу, а еда – вот она – кусок бараньего бока. Увы, лучшего не осталось – я ел то же. Переползи вот на эту шкуру – здесь ты не будешь лежать на одном лишь покрывале – почти что голой земле. Ты сумеешь возлечь, чтобы поесть?
– Попробую, вот только мне не холодно, но тепло – так приятно.
Ах, как бы хотел я выйти на широкий луг с увядающим разнотравьем
И насладиться свежим северным ветром, дующим в лицо!
Раскинул бы руки я, а потом рухнул бы навзничь, в траву,
И так лежал, глядя в небо с тяжёлыми, цвета железа, облаками!
Как же хочется жить!
А рядом, с травинками, запутавшимися
В прекрасных, длинных, таких тяжёлых волосах, лежал бы ты…
А после, насмотревшись на облака, мы стали бы любить друг друга,
Нежно, но страстно, как требует того северный ветер…
Положи руку на грудь мою, послушай, как стучит сердце…
Это от ласковых слов твоих воспрянул я к жизни!
Северус положил руку на рвущееся на свободу сердце Квотриуса и, задыхаясь от чувств, его – любителя поэзии, переполняющих, и хорошо знающего эти древнейшие строки британской поэзии, сложенные латиноговорящим – да вот он, перед ним, Севом! – поэтом, сказал восторженно:
– Возлюбленный мой, говорил ты недавно, что хотел бы сложить стихи в честь мою, но не умеешь.
Так знай – подарил ты мне сейчас целую оду! Оду жизни и любви… Ты – прирождённый поэт, любимый мой, и знай, что ты ещё будешь слагать стихи, и эта, не записанная, к сожалению, в "Антологию древнейших песен Британии", ода потерялась, вот только автор их в моё время не был известен, твоё имя было утеряно потому, что ты никогда не подписывал свои песни, то есть, не будешь подписывать… В общем, вернувшись… туда, я восстановлю справедливость и издам твои стихи отдельной кни… отдельным свитком. У меня много денег, хватит на всё. Но я запишу и эти, не вошедшие в "Антологию" вирши, эту "Оду жизни" всенепременно.
– А что такое "Британия"? Это название какой-то иной страны, в коей предстоит нам с тобою жить? Или же ошибаюсь я, и сие есть Остров Зелёный*, куда вышлют нас за кровосмешение, меж нами и не существующее?
– Это название страны, в котрой ты родился и живёшь, иное, данное христианскими монахами название Альбиона. Основная часть её населения – бритты различных родовых союзов или даже народцев, вроде Уэскх`ке или Х`васынскх`, или вспомнить тех же Скотардх`у, – сказал с внезапной горечью Северус. – Правда, мало их осталось, но был же такой народец и ещё совсем недавно, да и сплыл. Вот по, уж извини, основному населению – бриттам – и дали название иное, нежели ромейский Альбион, монахи христианские.
– Куда сплыли Скотардх`у? Как народец варваров может?..
– Квотриус, прости за неудачную шутку – я просто перевёл выражение из моего обычнейшего языка на благородную латынь… – Северус решил лишний раз не напоминать о несходстве их родных языков – латыни и английского, заимствовавшего только через норманнский диалект, сиречь старо-французский, в англский из латыни капли смыслов, дабы не усугублять их разницу в развитии с братом. – На наш с тобой общий. Это означает, что не осталось почти Скотардх`у – сами же варвары, но из-за твоего народа, спровоцировавшего то сражение, и вырезали, а потом ромеи пришли и обложили данью оставшихся.
– Значит ли это, что благородное искусство натравливать варваров друг на друга, не вмешивая в их препирательства легионеров – плохое дело? Ведь солдат Императора, не говоря уж о чистокровных ромеях в войсках Божественного Императора так мало, что не хватает вот как на ту, главную дорогу, что связывает Сибелиум с Вериумом и идёт дальше до самого Лондиниума. Я знаю, что участок между этими соседними городами считается чрезвычайно опасным, но всё же удаётся даже контролировать другие, менее важные дороги, например, к Марине, уже в полное захолустье, но, всё же, главною остаётся дорога между нашим городом и Вериумом.
Там, кроме бриттских клановых шаек, ещё и Нелюди племенами целыми пошаливают – лес от дороги недалеко вырублен, вот и лезут. А сил, чтобы поддерживать безопасность, хватает только на города, где и находятся казармы солдат или там, где они расквартированы за неимением городских средств на постройку отдельного жилища легионерам, не как в Вериуме или Сибелиуме, впрочем, где находятся для легионеров казармы отдельные, а как в той же Марине, постоем в частных патрицианских хозяйствах. На беду Господам домов и их домочадцев, надо сказать. Они ведь, несмотря своё низкое, зачастую варварское или полукровное… как я… происхождение, имеют наглость спать с высокородными патрицианками и их дочерьми в домах мужей их и отцов, Господ дома, ибо имеют силу мужескую великую. Тем и прельщают.
– А твоя мужеская сила соответствует ли их (Северус хотел сказать "среднестатистическому", но вовремя одумался) среднему уровню?
–Не знаю, не измерял, а свои мужеские силы никогда в жизни своей не растрачивал я на самок варваров. Вот убивал их, вернее, добивал, это да, было. Дабы не мучались беременные и старухи под насильниками
– Давай лучше сменим тему разговора, не то мне становится вновь страшно.
Не я говорю, что такая политика стравливания варваров и их истребления несправедлива, но так говорит история, которую не знаешь ты, Квотриус. Но знаю я потому, что эта эпоха подходит к… В общем, хоть и скудно, но изучена маггловскими особыми историками, занимающимися раскоп… Впрочем, это неинтересно.
Я не должен был рассказывать тебе сие, прости, Квотриус. Наговорил я лишнего – вам, ромеям, чтобы выжить, действительно приходится проводить такую стратегию. Теперь я знаю это, скажем так, изнутри, живя среди ромейского народа. И я не осуждаю вас – вам и правда тяжело жить среди ненавидящих ваши города, дороги, даже храмы и ваших богов множественных! – варваров.
Лучше поговорим о нас с тобой.
– О, какая прекрасная золотистая туника! Что она делает в нашем шатре? И откуда она взялась? Ведь нет у меня здесь, в походе, таковой!Ты же одет, как современники твои, столь необычно.    Я прав?
– Поттер! – проревел, как раненый олень, Снейп. – А ну, где вы?! Опять под шкурой прячетесь?! Быстро вылезайте!
– Благородный рим-ла-нх`ын-ин Сх`э-вэ-ру-у-с-с, прекрасный воин, не сердись – я ведь выстирал мягкую, удивительную одежду того прекрасного воина, но не отнёс её потому, что боюсь…
– Тогда почему она валяется у меня в шатре?! Вы должны были отнести её владельцу, тому благородному воину, у которого вы напились ышке бяха! Он уже давно ждёт и очень зол и на меня, и на вас, Поттер! Быстро в шатёр Формеуса Верокция, туда, где большая корчага с пойлом. Да не бросайте одежду, а расправьте её получше и положите на шкуру, в руки не отдавайте – вы для него – ничтожный раб, не больше, но и не меньше. Так что просто положите одежду на…
– Я… Я боюсь этого воина почему-то.
– Что ещё за глупости пришли вам в голову, Пот… Гарри? Отчего вы боитесь Формеуса Верокция? Ведь он же безобиден, как дитя. Об этом все легионеры знают. От того-то он и не насилует женщин завоёванных племён, что…
– Он так смотрел на меня, как Рангы.
– Рангы? А это ещё кто? Не знаю такого легионера.
– Это не ле-гх`э-о-не-р, это раб племени Х`ынгу, такой же, каким был я. Он, этот Рангы… хотел меня. Но Рангы хотел оттрахать меня в задницу, я же держался поближе к Тох`ыму. Он был тогда почти, что братом мне, он бы защитил. А теперь никакой защиты от этого благородного рим-ла-нх`ын-ин-а вовсе и нет.
– Должно быть, изрядным тот-кто-делает-навыворот был этот ваш Рангы. Вы просто себя со стороны не видите, Поттер. Извините, плоского-водоёма не припас с собой – мы же, всё-таки, не дома. А там, когда мы все счастливо возвратимся, вы себя увидите и поймёте, что захотеть вас мог только этот ваш Рангы. А не нормальный мужчина, ну, скажем так, мужчина с некоторыми отклонениями, хотя современная мне на-у-ка, то есть, то-что-знают-люди, и не согласна со со мною в этом вопросе. Да вас даже женщина не захотела бы. Обуреваемая бешенством матки, разве, что.
Так что, бросайте дурить себе и мне заодно голову и ступайте к названному воину. Да попочтительнее с ним – он обидчив, как выяснилось.
И мелочен,– про себя добавил Северус. – Туники пожалел. Да у него там их целый склад! Он бы с кого угодно свою тунику содрал бы, даже со всадника.
– Плебей, – добавил Снейп вслух.
Поттер, присев сначала на корточки и прикрыв голову руками, а затем, встав и низко поклонившись, всё, как положено рабу х`васынскх`, исполняющему повеление благородного хозяина, хотя весь этот ритуал довёл Снейпа до точки закипания, наконец -то, ушёл далеко и надолго.
Квотриус спросил:
– О ком это ты отзываешься так низко, Северус, брат мой возлюбленный?
– О Формеусе Верокции.
– Он и впрямь был плебеем в Лондиниуме, покуда сначала не стал последователем Распятого Раба – этой глупой веры черни и, потерявших голову, немногих славных патрициев с домами их. А после, выяснив, что новая вера не принесла ему и осьмушки коровы, записался в легионеры и дослужился до звания всадника из-за своего низкого пресмыкания перед военачальниками. Потому и поговорка у него к месту и нет: "Хлеба и зрелищ!" В душе он так и остался плебеем, – неодобрительно высказался брат.
– Но… У него есть большое преимущество предо мною – он – прирождённый ромей, я же… И этого уже ничем не исправишь Это право рождения, и хоть рождён он плебеем, а я – в патрицианской среде…
– Но ты же чародей, Квотриус. Иль ты успел уже забыть сие? Это же больше всех нотаций о чистоте крови, уж поверь мне. Я же рассказывал тебе – Волдеморт был помешан на ней, и что из этого вышло? Все планы его по завоеванию мира провалились, он не завоевал даже одного острова, небольшого, на коем живём мы. А сам он, даже не знаю, найдёт ли дорогу в Посмертие или так и останется вечно развоплощённым телом, развеянным в прах, без души.
Кстати, он и ещё этот наш как бы раб Гарольд… Гарольдус Цеймс Поттер, тоже великий волшебник, раз сумел поддеть Лорда на острие Убийственного заклятия, оба – полукровки. А есть ещё магглорождённые маги. Это означает, что ты маг магглорождённый, ибо родители твои простые магглы…
И Северус, пока Квотриус неохотно обгладывал с костей вконец остывшее мясо, рассказал ему о магической интерпретации понятий "полукровки" и "магглорождённые", значительно срезая острые доселе углы, которые он всегда ранее лишь подчёркивал, являясь деканом самого "чистокровного" Дома Хогвартса и гордясь этим, а теперь боясь показаться магглорождённому волшебнику Квотриусу слишком пристрастным, придирчивым к пресловутой "чистоте крови в Доме" и тэ пэ.
Квотриус расцветал на глазах, как диковинная орхидея, которые так любил Снейп, но содержать их, к своему великому сожалению, в подземельях не мог – их нужно было постоянно досвечивать, а чем? Электричества в Хогвартсе не было, а на постоянный Lumos maxima prolongum тепла не наберёшься, да и зрение тоже не казённое.
Вот у орхидеи начинает распускаться нижний лепесток – "язычок зева" – это Квотриус поел. Вот он улыбнулся Северусу и попросил его принести воды попить и для умывания рук – это нижние два лепестка отвешивают поклоны. Когда приподнимутся последние два лепестка, образовав вместе с уже открывшимися собратьями прекрасный лик неведомого, но прекрасного в сложности своей и одновременной изысканной простоте, магического существа? Наверное, когда придёт время снимать швы. А, может, просто, когда Квотриус позовёт брата в объятия, и они оба уснут крепким, спокойным, здоровым сном. И в нём не будет никаких забот об этой уже надоевшей обузе – Поттере, встречи с которым Северус так долго ждал. Так опасаясь при этом… второго и всё-таки встретив Волдеморта, правда, в неожиданном юношеском, вероятно, "лепом", судя по рукописям, обличии.

0

11

Глава 10.






– Квотриус, отчего вся семья Снепиусов полагается и верует во старых богов вместо Господа Иисуса Христа и Триединой Троицы? Только не подумай – не приверженец я заветов религии сей. У нас, магов, свои предстоятели пред единым для всех человеков, справедливым, но чётко чувcтвующим измену, Богом.
– Как это единым? – удивился Квотриус повороту разговора. – А наши милостивые и справедливые боги, чем не устраивают тебя, о Северус? Разве плохи они и законы, ими данные? Ведь и христиане… Там, во граде Константина Великого дальнем*, говорят и пишут о том, что убивать вообще нельзя. Сами же они воюют с варварами и персами. Значит, нарушают словеса они свои же, постоянные и , как им кажется, непреложные. Хотя уже и Император наш принял веру глупую, христианскую, но мы держимся своего, ныне называемого "поганым", во славу отцов и дедов, и прадедов, и предков всех наших. Правда, говорить я о них не имею права, ибо суть цветок постoронний на древе рода Снепиусов я, ибо полукровка грязный я есть по происхожд…
Так не о том говорю я. Наша вера, коей придерживаюсь я, хотя бы честно признаёт Марса – Воителя славного. А христиане воистину ханжи – говорят на словах об одном, соделывают же то, что и жители всей Ойкумены, и потому хуже варваров даже. Да уж куда хуже – ведь священной для них религией прикрываются!
Северус признал некую неисторичность рассуждений Квотриуса. За меньшим он не видел большего – последующей тёмной эры владычества христианства. Но, спрашивается, откуда ему, человеку своей эпохи, провидеть будущее? Ведь и сам Северус не ведал даже своего собственного завтрашнего дня, не говоря уже о будущем – удастся ли ему с Поттером (хотя пора бы уже называть его "Гарри", но всё язык не поворачивается) перенестись сквозь время, а, может, даже и пространство из Сибелиума в Хогвартс с его норманнской основой, приукрашенной пламенеющей готикой**.
А потом – эти слова Луны о Хогвартсе, быть ли ему деревянным или каменным. По мне, так пусть будет уж любым, лишь бы был. Но ему… не время в этом столетии… А, может, самое то, что надо?..
Нет, лучше не досаждать и без того слабому Квотриусус вопросами о религии. Ведь это слишком сложный теологический спор. Ответ же на столь долго, с первого же дня пребывания среди ромеев, занимавший меня вопрос, я получил. И исчерпывающий. Надо поразмыслить о подозрительном нападении ошалевшего, поистине обезумевшего Тома, на брата…
… Зачем ему было красться в худо-бедно, но охраняемый лагерь, да ещё и с праздношатающимися по нему пьяными солдатами? Только для того, чтобы убить Квотриуса? Не верю – ведь Лорд не знал его. Насолить мне? Но я за непрожитое "лето" сильно изменился, помолодел. Неужели узнал и увидел, как мы уходили из разгромленного стойбища х`васынскх`, взявшись за руки? Так убивать-то надо было меня, а не Квотриуса – такой поступок не укладывается в логику Лорда. Но… Лорда прежнего, а не этого длинноволосого, "вельми лепого" молодого человека, которого, к счастью, я видел только со спины, убегающим. К счастью, потому, что его "неземная" красота заинтересовала бы меня. И я, вместо того, чтобы запустить в него парочку Авад, к сожалению, не достигнувших цели, начал бы рассматривать эту диковину – молодого, да ещё такого красивого Тома Марволо Реддла…
А ведь он сохранил хитрость даже в… этом мире. Недаром Поттер рассказывал что-то невразумительное об оберегах, как назвал волшебные палочки, захваченный х`васынскх`… Том или Тох`ым, как звал его мальчишка Поттер, Х`аррэ, "Котёнок". Котёночек, к Мордредовой матери его за задницу! О-о, прости, пресветлая Мор… А ведь Поттер тоже упоминал и Моргану, и Мерлина, называя их "своими богами". Откуда же это у него? Не иначе, как этот Тох`ым, Лорд, вспомнил о пресветлых заступниках пред Богом за род магический.
О, он и в рабском обличии помнил больше этого глупца, нет, непроходимого тупицы, Избранного!
Интересно, когда Лорд вспомнил о применении волшебной палочки и вернул силу управлять ей? Наверняка, как только вернул, именно себе самому, магические способности, так и подбил худосочного, не имеющего своей воли, безродного, не помнящего корней своих, Поттера на столь смелый и, надо отметить, безрассудный побег. Впpочем, слова о непонимании родства своего можно отнести и к Тому. Ведь он не ведал, что творит***, в пересказе Нового Завета.
Но, всё же, почему Квотриус?
Итак, все вопросы к Поттеру, вот поговорю с ним, по крайней мере, попробую поговорить на развёрнутом языке х`васынскх`, а не на этом, рабском лопотании, из которого ничего полезного и даже в малой степени разумного невозможно понять…Да, что там говорить, внятного, и того не выудишь.

… Размышления Северуса под мирное, сонное сопение попившего и умывшего руки, а, значит, чистого Квотриуса, были прерваны истошным воплем:
– Сх`э-вэ-ру-у-с-с!
Ну что этому негоднику мальчишке от меня понадобилось? Хотя он и немного отстаёт в развитии от меня… здешнего. Вот привели демоны Преисподней на мою голову вторую по счёту первую молодость, а я и не знаю, что делать с нею! Нет, конечно, с новоприбывшими силами спать с Квотриусом и сражаться с варварами х`васынскх`, – с нескрываемым раздражением подумал Снейп.
Но он всё же быстрым шагом пошёл к шатру Формеуса, без предупреждения отдёрнул полог и увидел, поражённый, как Верокций пытается членом залезть между раздвинутых им ягодиц Поттера… Гарри… поверженного наземь и придавленного нехилым телом насильника, у которого встал на грязного, немытого раба. Снейпа аж передёрнуло, но он вмешался, помня о… Впрочем, о сём позже.
На одну руку Формеус намотал длинные космы "раба" Гарри, вот теперь уже точно "Гарри", а второй помогал своему члену проникнуть в анус несчастного, выкрикнувшего последний зов, но дело не шло.
Гарри теперь громко сипел – на большее не хватало сил глотки потому , что голова была задрана так высоко, что он не мог больше издать ни звука. Формеус рычал, тихо, но по-звериному.
Удостоверившись в том, что Поттер не получит член в задний проход, Северус по привычке съязвил:
– Неужели всё так плохо, Верокций, и тебе не досталось женщины?
– Уйди, пшёл прочь!
– А я, между прочим, за своим рабом пришёл, Верокций. Отдай игрушку – я сам с ним ещё не натешился, а ты вперёд хозяина лезешь. Нехорошо это. Не по правилам, не по понятиям, хошь я всего лишь солдат, но… Божественного Кесаря.
Как ты считаешь?
Формеус отпустил Поттера и уставился на вошедшего. Внезапно черты его рожи исказились, и он завопил тоненьким голосом:
– Это в обмен за испорченную тунику! Я просто решил позабавиться с ничтожным рабом, хотел отъебать его хорошенько за задержанную в его грязных лапах тунику. Думал я, что он уже хорошенько разъёбан. А он… он девственник!
О Северус Малефиций, высокородный патриций и чародей, не казни меня за раба, доставшегося тебе даром, своей волшебной палочкой! Не Распинай меня!
– А! Уже наслышан о столь неприятном, и это ещё мягко сказано, Распятии! Хорошо, но взамен за покушение на моё имущество и расхождение без Распятия с моей стороны, хотя его ты и заслуживаешь, я стребую с тебя две домотканые туники – для меня и раба моего, ибо ходит он в варварской грязи, а спит же в шатре нашем. А ещё отдай мне эту или любую другую тунику для брата моего – бастарда Квотриуса Малефиция, ибо туника его вся в крови от раны, которую, – Снейп повысил голос, – пришлось зашивать мне самому потому, что ты дрых в луже блевотины, упившись жгучей воды гвасинг!
Немного успокоившийся и пропустивший оскорбления Верокций начал… внезапно нагловато торговаться:
– Я готов обменять пять шёлковых туник на этого зеленоглазого раба. Он пришёлся по нраву мне своими необычайными глазами, да и обликом. А ещё он девственен, и это придаёт ему цену. Хочешь ещё раба, взрослого, сильного? Он едва лишь ранен – ты сам дал его мне – это был твой трофей, так и бери его себе.
Назад, попросту говоря.
И Формеус зашёлся тем самым противненьким тонким смехом, как при замечании о внешности Пот… Гарри в шатре Северуса.
– Нет, – твёрдо ответил Снейп. – Мне самому нужен этот раб, и для дел колдовских, таковых, что и не приснятся тебе даже в самом дурном сне. Для таковых целей требуется мне сей раб, именно потому, что он ещё не познал мужчины. Насчёт женщин скажу тебе – верно, жёны его сильно брюхаты и оставлены на стоянке варваров. Мы не говорили с ним о женщинах. Вообще не говорили.
Да и о мужчинах тоже не говорили. Правда, мы говорили "за жисть", – подумал Северус.
Я не уверен, правда, что у него были амурчики в Хогвартсе – ведь всё его, для других студентов, свободное, время было расписано по минутам, – продолжал он размышлять.
Он сам нёс злополучную, но такую красивую золотистую тунику, как выкуп за попытку пользования чужой "вещью". Гарри он доверил нести ещё две туники – красную и некрашеную, холщовую.
Поттер поплотнее запахивался в плащ, семеня за Снейпом, словно ему было холодно, хотя солнце, хоть и светящее сквозь дымку, сильно пригревало.
То мы попеременно с Ремусом обучали его боевой магии – Рем – обычным дуэльным техникам, а я – с подвыподвертом, с финтами и Тёмными Искусствами. То старина Альбус читал ему лекции о силе любви и её превосходстве над ненавистью. Прописная истина, но воплотить её сумел лишь я. А не Поттер, и это говорит о том, что не было любви в его сердце, когда я развоплощал Волдеморта и надо сказать, весьма успешно развоплотил. Но это так, к слову, "дела давно минувших дней "
Стоп.
Именно это говорит о том, что амурчиков ни с мальчиками, ни с девочками у Гарри не было, и даже в мыслях не было любви, даже к погибшим родителям, иначе он сам воспроизвёл бы то заклинание… Впрочем, вполне может статься, что Поттер, тьфу на него, Гарри, попросту забыл его, ведь он никогда не отличался большим умом. Но от большого ума лишь сума да тюрьма. От больной головы лишь какнавы да рвы. От большоого ума лишь сума да… Да что, зациклило меня на этих чужих строчках, что ли?! Ведь нет же, я при своём уме и твёрдой памяти? Как сказали бы ромеи: "Воистину", а как сказали бы современные мне учёные – "Поистине!"
Да и вообще, теперь, после четырёх отупляющих лет в полном забвении всего, что запало в пустую башку, но всё же имелось… Право, не знаю, что и делать с ним… таким… поистине убогеньким.
Да, он всегда был непроходимым тупицей, особенно на Продвинутых Зельях и основах Алхимии, я уж не вспоминаю, как он варил страшную муть даже с помощью благородной по духу, хоть и магглорождённой, ой, опять я за своё… Благородно то, неблагородно сё… Гермионы Грейнджер.
Да, ну и судьба выпала из-за этого Гарольда Джеймса Поттера, Избранного, мать его ети, хотя нет, покойную Лилиан Эванс – мою единственную, можно сказать, почти подругу по увлечению – лучше оставить в покое. Лучшей ученице курса, мисс Грейнджер, досталось пребывать однорукой всю оставшуюся, такую длинную жизнь, в отделении для буйнопомешанных в Святом Мунго. Я ведь даже навещал её, но она закричала дурным голосом: "Ангел Смерти! Ангел Смерти пришёл за мною живой!" – и забилась в дальний угол. Мне пришлось срочно уйти, так и не дождавшись хотя бы секундного просветления и узнавания любимого профессора…
А его лучший друг, Рональд Уизли! Вот тоже настоящий Герой! Ведь никогда я не любил семейку Уизли, хоть и чистокровные они британцы потому, что их корни – в друидических родах, фамилия Куизх`лэ известна с седьмого века… Но я всё не о том, а опять и снова о чистокровности и происхождении. Тут же важно иное. Так вот, Рональда ведь замучали до смерти у меня на глазах, так и не произнеся Убийственного. Он умер в жутких муках, вспоротый от грудины до лобка, с вывалившимися внутренностями, волочащимися за ним, когда он агонизировал после особого, "индивидуального", Вспарывающего заклятия. Лорд разработал его специально для такого случая – поимки друга Избранного, дери его коза… Нет, коза мало, дери его демон Преисподней… А говорят, у магглов очень прельстительные картины Рая, отсутствующего в мифологии магов, которым лишь надо счастливо покинуть Мир Немёртвых, перейти в Чистилище – Посмертие, которым руководит великий и всемогучий Мерлин, а потом – все в Ад, в Преисподнюю, говоря языком волшебников, за то, что волхвовали за свою жизнь много.
О, жутко даже вспоминать, а сам мистер Уизли – младший всё время между пытками сверлил меня ненавидящим взглядом такой силы, что если бы взгляд мог убивать… А я отводил глаза не на шутку испуганный, стараясь попасть в сферу внимания Лорда, чтобы проломиться через его блоки, смять их на хуй и раздавить гадину****, взорвав ему мозг своей ненавистью, но… Лорд смотрел на кого угодно, только не на меня. Учуял, зараза, гад, ауру ненависти, окутавшую меня, только вот подумал, что я верноподданически ненавижу пытаемого Рoнальда Уи…
Ох, а Поттер-то ещё голодный, потому его и знобит. Ну, может, ещё из-за пережитого тогда натуралом, вовсе нетронутого никем, шока, страха быть, как они это называют – "опетушённым". Вот глупое наименование! Имя сему – любовь! Но им, урождённым натуралам, не понять такого тонкого момента, как однополая любовь. Впрочем, в случае с Формеусом это было просто насилие, не более того. Значит, для красот Квотриуса Гарри неопасен. Ну и за это - спасибо.
Но… неужели он не видел подобных сцен, живя среди одних только мужчин – рабов? Разве они там все такие целомудренные, аки иноки?И не предавались однополым, рабынь-то х`васынскх` не держат, совокуплениям, бывшим если не участником, что странно при его яркой – да, Сев! – яркой внешности англичанина, то, по крайней мере, неоднократным свидетелем? А, может, именно из-за этой внешности чужеземца и не участвовал?Он же не похож ни на одного бритта, виденного тобою, Сев. Может быть, да и вполне вероятно, что их с Томом сторонились, как чужаков.

Снейп продолжал вспоминать былые и несбыточные времена, хотя он и Гарри давно уже были в своём шатре. Северус отсутствующим взглядом оглядел Квотриуса, всё ещё спящего – пускай его спит, сон ведь – тоже лекарство. На шкуре он заметил не до конца обглоданные бараньи рёбра – это Квотриус не доел, а жаль, ему сейчас надо больше есть, лучше и разнообразнее питаться, но ведь никто не отрежет ему коровью ногу и не отправит её вариться с несуществующими у х`васынскх` овощами, чтобы сделать лёгкий, говяжий супчик для больного всадника. По крайней мере, пятеро солдат получили серьёзные ранения в схватке с х`васынскх`, но никто не требовал себе супчика…
Ничего, днём поспим, а вечером, к трапезе, схожу одним из первых, чтобы получить куски получше и погорячее, и у брата аппетит после долгого сна появится. Да ещё какой!
А, может, и днём проснусь на запах жареной баранины, тогда поем сам, как следует, и накормлю Поттера от пуза, а Квотриус пусть поспит подольше. Как бы ночью не было рецидива, хотя… Я же лечил его не только маггловскими средствами, а наложил серьёзное исцеляющее заклинание. Так что, должно быть, и не будет ничего, кроме горячки от сращивания разорванных тканей. Повышение температуры тела при этом – вещь обыкновенная. По себе знаю, когда Моальворус просадил мне руку в учебном бою на боевых рапирах.
О, глядите-ка, мистер Поттер не лезет под овчину, надо его успокоить малость, поговорить тихонько, по головке погладить. Нет, вот последнего, пожалуй, принимая во внимание все особенности английского языка, не стоит,
– переключился на более насущные дела Мастер Зелий.
– Гарри, послушайте, это был тот-кто-делает-навыворот, только и всего. Если вы видели то, что было после поражения племени иных Истинных Людей, то понимаете, что вы – не единственный, на чью честь покушались, причём гораздо более, так сказать, удачно и успешно, с большею так сказать, проникновенностью.
Снейп не удержался от издёвки над каким-то непонятно "тепличным", невнятным Поттером.
– У ничтожного Гарри нет чести. Он был рабом, но он – не свободный человек, нет. Как можно быть свободным в этом маленьком х`нарых` и оставаться рабом снаружи в одно время? Нет, Гарри остался ничтожным рабом даже для тебя, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин.
Ты ведь взял эти туники для себя и брата за мою "честь", за мой ужас, за мою боль волос и жопы?
Северус не сдержался и тихо, боясь разбудить брата, заржал:
– Боль волос и жопы, – повторил он по-английски.
И повторял эту недоделанную фразу, всё время смеясь.
Такое Гарри было вполне понятно. Его благородный хозяин поступил точно так же, как Истинные Люди, ставившие своих рабов в заранее невыполнимые условия, и смеялись за это над ними, ах, только, к сожалению, теперь это будет на том мягком и слегка гортанном языке – каком же? Том, на котором поговаривает Схе`э-вэ-ру-у-с-с, теперешний благородный хозяин. А! "Шут"! Вот как это слово звучит.
Но Гарри не рассказал о своём открытии Снейпу, посчитав, что ему это, должно быть, неинтересно, и в этом была стратегическая ошибка Поттера. Он затормозил нормальное развитие общения между собою и Северусом на английском далеко наперёд, сам не зная, согласно Библии, что творит.
– Возьмите, Гарри, и поешьте мяса. Его оставил специально для вас мой брат Квотриус. И простите, что я засмеялся – мне нужно было сдержаться, но вы так смешно сказали.
Поверьте, я смеялся не над вашими страданиями, а только лишь над словами, которыми вы описали их.
Гарри взглянул на Северуса непонимающе – такое разделение смеха, да и выражения благородного рим-ла-нх`ын-ин-а были ему непонятны. Подобными словами пользовались воины Истинных Людей, но не их рабы, в чей лексикон входила едва лишь четверть языка х`васынскх`, и та покорёженная и видоизменённая под языки различных племён , родов и народцев.
Но раздумывать над предложением, которое понял – о еде – он не стал, а жадно впился в мясо, при этом напоровшись плохими, рабскими зубами, взращёнными на овсе едином на кости и сразу же сломав гнилой клык. Он спокойно выплюнул обломок зуба и продолжал обгрызать обмусоленный кусок, часто поглядывая на Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ. Как бы не передумал прекрасный воин кормить своего ничтожного раба пищей свободных людей – мясом. Откинув обглоданные начисто куски рёбер на покрывало, он, проваливаясь в сон, вяло и умеренно произнёс обязательную "похвалу" благородному хозяину (или его жёнам) с поправкой на два-пальца благородных хозяина, но одного, всё же, бесспорно главного и хозяйствующего в этом маленьком х`нарых`э:
– Ничтожный Гарри – всё-ещё-раб – благодарит благородных рим-ла-нх`ын-ин-ов  Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ и Кх`э-вот-рэ-у-у-с-сэ за милость и жратву два раза по полной руке и ещё три пальца раз – на счастье. Ничтожный Гарри не ел мяса много пальцев лет и вообще не помнит такой вкусной жрачки. Только Истинные Люди ели баранину, чей запах так вкусен, и диких зверей, чей запах так сладок трупными выделениями мёртвого мяса. А ещё пили ышке бяха, много раз и по многу пальцев раз пили.
– О, Гарри, вы меня уморите своими выражениями! – опять засмеялся Северус. – Но вот эту кость снесите к оврагу и бросьте туда. Нечего разводить в шатре помойку – и так ещё вон мухи не подохнут никак, а лезут, заразы, всё норовят укусить побольнее да посильнее. Осенние же, самые злобные, кусачие! Разве вам не знать!
– Вот же олух!
Последнее замечание относилось к Поттеру – благодарных слушателей у Северуса больше не осталось – Гарри тоже провалился в сон, даже не запахнувшись в плащ и предоставив Снейпу на обозрение свои "красоты". Северус внимательно осмотрел их, потом "скромно" отвернулся и прилёг рядом с возлюбленным. Да так и заснули все в шатре до обеда, пока чувствительный, во всех отношениях выдающийся нос Снейпа, как он и подозревал, не подцепил ароматов, исходивших от жарившихся баранов…

__________________________________

* Имеется в виду Восточная Римская Империя и её столица Константинополь – столица Восточной Римской Империи – Византии.
** Пламенеющая готика — название, данное витиеватому стилю поздней готической архитектуры, популярному во Франции, Испании и Португалии в XV веке. В Англии мода на пламенеющую готику появилась и ушла во второй половине XIV века, а в XV веке главенствовал в основном готический «перпендикулярный стиль». В Германии в это же время царила «особая готика» (Sondergotik).
Этот стиль произошёл от лучистой готики и был отмечен ещё большим вниманием к украшениям.
*** Евангелие от Луки, 23:34. Приводятся слова распятого Иисуса о своих мучителях: «Отче! отпусти им, не ведя бо, что творят…» (сия цитата приведена на церк.- слав. языке)
**** "Раздавить гадину" –  издевательство над католической Церковью Франсуа-Мари Аруэ Вольтера в "Философских записках".

0

12

Глава 11.




Подробное дело о допросе Капиуса Дж. Уорлинга, подозреваемого в содействии Т. М. Реддлу в качестве Пожирателя Смерти, произведённого со всеми только существующими, какими только возможно нарушениями прав подозреваемых, а не преступников, к которым такие способы допроса были бы тоже неприменимы, решили пока не доводить до сведения магической британской общественности.
Вина ещё не была доказана, а допрос закончился множественными изнасилованиями несчастного мистера Уорлинга, после которых он и умер. Но так и не признал приписываемую вину, не успел. Слишком уж разошлись министерские молодчики – Ауроры. А то Уизенгамот всенепременнейше оправдал бы несчастного от неправедно приписываемой ему вины. Но он не дожил до Уизенгамота, слишком справедливого суда…
Эта самая общественность, к которой обращен был крик души об оборотнях и их жизни, хоть и была недовольна экономической линией министра, Министерства в целом, и ущемлением некоторых прежних прав, бывших при Фадже, всё же не была готова к… такому откровению.
А надо учесть, что Тонкс добыла множество подобных отчётиков о пытках подозреваемых, часть которых умерла во время допросов, а другие под нажимом признались, что они – верные Пожиратели Смерти, да ещё и из Ближнего Круга, не меньше. Хоть это было и грустно, и смешно. Более грустно, так, как за всеми этими отчётиками об избитых, изнасилованных мужчинах и женщинах стояла настоящая, непридуманная трагедия их искалеченных или попусту прерванных жизней.
Министерство по пустякам не разменивалось, там не мелочились. Там хотели заполучить Пожирателей Ближнего круга, не меньше.     
В стране тогда, за полгода, прошедшие от Битвы за Хогвартс, и до самой Войны, процветало настоящее стукачество, а в Министерстве магии существовали практически застенки Инквизиции – настоящие, ужасающие методами ведения допросов. Уизенгамот решительно противостоял действиям магической "Инквизиции" и оправдывал поголовно всех доживших до суда и "признавшихся" подследственных, а таковых было много после прошествия всех казней, придуманных министерскими Аурорами. Среди выживших непропорционально много было простых, но живучих ведьм – домохозяек, на которых написали донос в Министерство соседки.
Процветало стукачество и в самом Министерстве, в отделах, не связанных со Следственной Комиссией. Все друг друга подсиживали и писали доносы в соседний Розыскной отдел, где работали Ауроры или, напрямую, в Комиссию. Правда, пока не попадёшь в этот самый обычный министерский отдел, в его подвалы, не подумаешь, что эти весёлые, бодрые, не лезущие в карман за словом здоровяки, отважно мотающиеся по всей стране в поисках Пожирателей Смерти, работают весьма, надо сказать… своеобразными, мучительскими, пыточными методами… Методами, о которых не знал никто, пока не попадал им в жестокие, не знающие пощады, лапы.
…Это жестокое, тёмное время, слава Мерлину, нашло свой расцвет в славящейся своей демократичностью магической Британии ненадолго – около полугода, а потом разразилась Война, в которой участвовал весь Аурорат под руководством Кингсли Шеклболта – это и были настоящие Ауроры, не министерские "палачи инквизиции", а воины, сражавшиеся на передовой, где и погиб в одной из "психических" атак сам Кингсли. Кто-то из оборонявшихся не выдержал картины надвигающихся на них, но не выкрикивающих Непростительные, Ауроров и метнул зелёный луч в афро-британца, который так выделялся среди белых. Это была грандиозная потеря как для всего Аурората, так и для "Ордена Феникса".
Нового начальника Аурората – серую мышку, но себе на уме, Арбиуса Вустера – просто назначил министр Скримджер без рассмотрения иных кандидатур. Ему хватало и этой. Но Ауроры, сражавшиеся с настоящими Пожирателями Смерти, в том числе, и из пресловутого Ближнего Круга, продолжали до конца, до самой победы праведное дело Шеклболта…

… " Dog`s Bull" – весьма популярное бульварное издание. Если покопаться на чердаках волшебников-обывателей, его уж точно бы нашлось скопище, в отличие от скучного и официозного "Daily Prophet". Поэтому именно в такого сорта газетёнке, пользующейся всеобщим вниманием, решили напечатать затейливую, жалостливую статью о неизвестной простым магам и ведьмам информации на первом развороте.
Это была грандиозная статья о жизни, вернее, прозябании граждан магической Британии, оборотней, в демократической стране, руководимой Руфусом Дж. Скримджером. Статью нужно было сделать по итогам доклада побитого Ремуса Люпина. А также активно привлечь многочисленные письменные свидетельства образованных, многоучёных и ещё недавно обсуждаемых в светской хронике газеты персон, укушенных оборотнями из "Свободы волкам позорным!". Были выбраны самые "вкусные" волшебники с точки зрения обывателя – личности из Высшего Света, известные игроки в квиддитч, политики.
Теперь все они были лишены чести творить магию, что рассматривалось всеми слоями общества, как величайшее нарушение прав магов.
Сия величественная статья должна была представлять "интервью", взятые у этих личностей – подлинные, лишь слегка подправленные и развёрнутые конспекты пергаментов и большой общий обзор, вызывающий читателей на обсуждение полученной информации, что так любили "знатоки" изданий "Dog`s Bull" и дискуссию. Сотворение сих аргументов и фактов поручили составить и дописать самому профессору Люпину в течение всего лишь одного, такого короткого трудового дня, свободного от основной работы по составлению новых, улучшенных и более продвинутых конспектов на следующий учебный год. Уж лучше отвлечься на письма!
Средства на опубликование развёрнутой политинформации среди обывателей собрали в складчину – кто сколько мог – члены Ордена. Больше всех пожертвовала на общее дело Минерва МакГонагал – она просто решила, что это её шанс выслужиться перед господином Директором. И ей удалось добиться своего – Дамблдор оценил вложенную в общее дело большеватенькую лепту – кругленькие, позвякивающие в россыпи, золотые монетки небольшого размера.
Но случилась незадача – августовское полнолуние, третье за много лет, проведённое Люпином без Аконитового зелья, сваренного Снейпом. Жалкое подобие зелья варил старичок профессор Слагхорн. Он, конечно, фигура незаменимая, как замена не менее глубоуважаемому, но загулявшему где-то по непонятным причинам профессору Снейпу, на занятиях со студентами, но, увы и ах, не слишком сильная в самом предмете, преподаваемом им. Все – и студенты, и преподаватели наслаждались августом неярким теплом, столь приятным любому волшебнику или ведьме магической Британии. Они бы удивились, если бы узнали, что тому же теплу так же радуются магглы. За исключением мучающихся в предчувствии Полной Луны оборотней, и Люпина в их числе.

Зелье у профессора Слагхорна получалось таким тошнотворным, что Ремуса, привыкшего пить тоже уж не из приятных на вкус авторизованную версию Северуса, но уже приспособившегося к ней, любимой своей и родной, чуть ли не выворачивало. Но Люпин сдерживал рвотные порывы, памятуя о болезненных трансформациях и сохранении человеческого разума в зверином обличии из-за приёма зелья. Благодаря этому из Люпина получался не грозный оборотень, жаждущий крови и человечьего мяса, а некий, неведомый ручной (пока) Дружок – переросток. Да, по габаритам оборотень – волк превосходил и ротвейлеров, и своих "напарников", но не собратьев – волков тоже.
Ну и натерпелся же Рем в ту ночь Недоброй Полной Луны! Он измочалил себе руку, хорошо ещё, что левую, изодрал собственную постель, в клочья порвав подушки, одеяло и матрас с простынёй.
Но регенерация у оборотней отменная – мясо быстро нарастёт, была б еда белковой и немного жирноватой, но за этим дело не станется, эльфы принесут всё, что только пожелает "мастер Ремус Люпин, сэр".
Постель – дело двух минут для домашних эльфов, имеющих запасы запчастей кроватей с пологами, особенно для любимого профессора…
Утром обессилевший после обратной трансформации Ремус внимательно рассматривал и крутил в руках то, что осталось от фаллоимитатора на батарейках, так уютно почасту гнездившегося и вибрировавшего в его заднице, и доставлявшего владельцу массу приятственных эмоций. А ведь в полнолуние, в несколько дней после него у "самцов" повышена сексуальная возбудимость. И спасительной мыслью, пришедшей единожды за ночь в голову цивилизованного вервольфа, заставившей его перестать обгрызать свою руку, была именно одинокая человеческая. Он полностью забыл о работе, предстоящей ему. Ремус с надеждой думал о том, как он отоспится после этого непрекращающегося кошмара, а потом… Потом он, как маггловский ребнок, которого после визита к дантисту ведут в кино, доставит себе море заслуженного за страдания, поистине выстраданного удовольствия. Ночью мысль пролетела и погасла, и профессор Люпин отправился грызть кровать, но вот так, сейчас, при свете солнечного тёплого, переходящего в один из погожих августовских по-прежнему, по-летнему жарких утречков получить такой облом… На который он и не рассчитывал, уж тем более, вовсе не надеялся.
Разумеется, после таких нечеловеческих страданий сначала я вознагражу себя, любимого Ремуса Люпина, эсквайра.
Ремус заматывал руку бинтами, смазанную сваренной Северусом "на всякий случай" мазью, вот и пригодившуюся, словно бы Сев в воду глядел, а, скорее, в Омут Памяти для него, унёсшегося куда-то далеко и надолго, так… гадко и подло оставившего своего друга души, не только по попойкам и анекдотомании, но и по… скажем так, дружеским отношениям.
И куплю себе нового товарища по постели. Хотя… Как же был хорош прежний! Как мы с ним любили друг друга…
Но, может, появилось что-то новенькое, с подогревчиком? А то прежний хоть и лежал у меня под подушкой, за что так жестоко и пострадал, но всё равно в начале всегда был таким холодным, как… ненастоящий, как будто и не хуй резиновый вовсе – друг человека, то есть, в данной ипостаси – мужчины. А может… Может, существуют специальные, особые "друзья" для мужчин?
Сейчас же, до завтрака, отправляюсь в Хогсмид, а оттуда в Гринготтс, потрачу всю месячную ставку, а потом – на Уошингтон-стрит, в "секс – магазин" и беру отгул на целый день – надо будет для начала, как следует, выспаться, а потом заняться с новым другом любовью. Надеюсь, мы сначала понравимся друг другу, а потом и полюбим, да так, что Северусу будет завид… В общем, никому и не снилось, как мы с моим новым другом будем любить друг дружку.

Но тут в дверь настойчиво постучали, и вот появился заспанный господин Директор в рубашке в цветочек до пола и ночном зелёном колпаке и накинутой парадной мантии, и весело подмигнул Люпину. Тот успел набросить на своё, ещё обнажённое после трансформации и пристального разглядывания всех болячек тело только остатки простыни, спрятав от собственных, не в меру острых ликантропьих зубов, постельного друга, погибшего в пылу борьбы с упругой, неподдающейся зубам с первого раза, постелью.
– Утро доброе ж? – то ли утвердил, то ли вопросил Альбус.
Он всю ночь ворочался с боку на бок, если честно, боясь сам прийти и проверить состояние профессора Люпина – чуяло стариковское сердце, что годящийся ему аж в первенцы Гораций варит… слегка не то, что нужно. Поэтому-то он и боялся встретить ошалевшего без самки оборотня.
Люпин обиженно посмотрел на Дамблдора, а потом заявил:
– Вот, я искусал себя почти до кости.
– Ну Вы же знаете, профессор, что на Вас зарастает, как на соба… В общем, только тоненькие же шрамики ж останутся. Да их у Вас и без того полно же ж. И без этого, поистине печального случая, когда Вы повредили себе ла… Ой, простите-извините ж, конечно же, разумеется, левую руку, но на этом же Ваши же ж все ранения заканчиваются?
– Да, на этом всё. Только руку я объел, словно в нечеловеческом состоянии. Не могли бы Вы, Господин Директор, поправить… как-нибудь Аконитовое зелье профессора Слагхорна? Оно не даёт требуемых результатов, и с каждым месяцем дела с зельем обстоят всё хуже.
– Есть у Вас Обезболивающее зелье или же сказать мадам Помфри, – избежал ответа на самого его интересующий вопрос Дамблдор, – что Вы ж сами зайдёте? А она Вам уже ж подготовит лучшенького, самого сильного. А то, как погляжу, от постельки-то Вашей мало ж чего уцелело-с. Да и обстановочка в комнате мало ж уцелела же, – господин Директор нагло ступил на порог святая святых Люпина – его спальни и продолжал двигаться и шариться по ней, видимо, оценивая материальный ущерб от ночи с оборотнем в состоянии непредсказуемости и недружковости. Отнюдь не был Люпин в эту ночь Дружком -переростком, но был настоящим, опасным зверем, а это же ж ой-вей-мир, как плохо! Совсем когда-нибудь до добра это же ж не доведёт!
– Н-ничего страшного, придётся только эльфам потрудиться немного, и они… починят тут всё. Вот и вся недолга. А-а мне-е, – голос Рема предательски дрогнул, – отоспаться бы надо пока хоть на диванчике в гостиной. Наверное, весь день просплю, так я устал от трансформаций и ночи практически без единой человеческой мысли, без практического действия Аконитового зелья, изготовленного профессором Слагхорном.
– Ну что же, отдохните ж хоть до ланча, потом обязательно поплотнее покушайте, а после – за статью, – бодренько заявил непререкаемый господин Директор и глава Ордена. – И не волнуйтесь же – я Вас разбужу ж. Не извольте беспокоиться, что ланч проспите. Вам теперь здоровая еда и работа предстоят большая и просто аг`хиважная… Никто ж из орденцев так не справится с ней, как Вы, профессор, я уверен же ж.

… Квотриус спал, лёжа практически на животе, но умудрившись и в этом положении почувствовать рядом родное тепло и обнять Северуса. А тому надо было встать и принести две порции баранины – себе и Поттеру… Гарри.
Гарри уже проснулся, запахнулся в плащ и шумно сопел, вдыхая вкусный запах свежезажаренных баранов, как привык это делать у Истинных Людей, только там не пахло… так преяро потому, что рабы по обычаю жили далеко от стоянки х`васынскх`. До них доносились только слабые следы сводящей кишки и затапливающей рот слюной вкуснотищи – жратвы свободных людей. А теперь воня* стояла такая, что утренний кусок мяса – да и немного его на обглоданных странным каким-то братом благородного хозяина и костях-то было – словно растворился внутри, так пожрать опять и снова хотелось.
Но Сх`э-вэ-ру-у-с-с, всё ещё хозяин, вряд ли будет кормить за просто так прожорливого раба. А чего он сделал-то? Только одёжку тонкую, да мягкую простирнул, и это всё за утро и полдня. Конечно, не накормит. Он же одежды рим-ла-нх`ын-ин-с-кой так и не дал Гарри, хотя ведь Гарри нёс два пальца раз одёжей и Сх`э-вэ-ру-у-с-с один палец – ту, что, как ласковое утреннее солнце горит. Ну хоть бы работы дал, хоть той же воды понатаскать на-х`э-м-ни-кам, хоть одежду раненого, доброго, оказывается, брата, Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ, постирать – аж еды рабу оставил! А одежда вон, вся в крови. Истинные Люди такого не потерпели бы ни за что – сразу после похода скидывают одежду – плащи, заляпанные своей или вражеской кровью – а рабу не всё ли равно! – рубахи кожаные да нательные. По ногам обычно Истинных Людей не бьют – уж больно, верно, люты они в бою! – ан и на них нашлись те-кто-главный. Но всё равно штаны и подштанники обычные, нательные, которые носили все мужчины и даже необрезанные подростки Истинных Людей ещё под одеждой, часто стирать приходилось. Только бабы ходили бесштанными. Но это всё для удобства ебли между воинами и ихними бабами. Бабе, что, подол задрал, и она, милушка, уже готова… Ко сношению, заставящему её понести в очередной раз. А ведь все все дети у х`васынскх`, особенно сыновья, приветствовались. Даже зачатые посреди хорохорящегося войска, вернувшегося из похода и принесшего одной или двум пальцам раз своих жёнок украшения драгоценные, сорванные с других, иноплемённых баб.
Это же полегло не воинственное племя Х`ынгу, может, он их побил, тех, что неподалёку, в дневном переходе отсюда, лежат. Своих бы воины Х`ынгу с собой бы забрали, чтобы похоронить правильно, и их души отправились бы к богам. А живут эти боги, как рассказывал Вудрэ и старик, имени которого никто не знал, тот-кто-умер во время строительства х`нарых`, в священных рощах и на небе. Значит, врагов Х`ынгу всех порубили, и никто из их племени не знал, где остались гнить тела воинов и отправить души их, чтобы пировали они с богами их, как положено воину, но не рабу, чьё тело скинут в овраг или забросят в лес на растерзание поганым волкам, грязным животным, поедающим и падаль в том числе, наряду со свежатинкой, которая им в лесу, навещаемом людьми, редко достаётся. Оленя там всякие, лисеня да сами волки, которых не зазорно было принимать людям в пищу…
… Это, конечно, хорошая тема для забивания башки, когда вокруг, кажется, уже всё пропиталось запахом сладкого, обволакивающего весь рот и язык, овечьего жира. А вот Тох`ым, ой, Тх`ом никогда не едал такой вкусной и сладкой баранины, хотя он, вроде говорил, что мы оба были свободными людьми, и было время, даже верилось ему, что оба ели баранину и лесное зверьё – оленину, например, подаваемую на праздниках, как по-настоящему жрали Истинные Люди, только в огромном, каменном х`нарых`-х`э.
А ещё Гарри Пот-тер знает Пророчество, но оно уже устарело. Ведь Вол-де-мортх`э убит, а прах его рассеян по воздуху. Тх`ом или тот, в которого он внезапно превратился, так же внезапно, погорев немного только для разнообразия, умер.
А кто ж его, всёж-таки, убил, неужели Гарри? Конечно, а кто ещё кричал в эту ночь: "Авада кедавра!". Ну ещё же Сх`э-вэ-ру-у-с-с кричал. Может, это он таки попал в Тх`ома? Хотя нет, помнится, что именно после именно, не получавшихся до этого времени, волшебных слов Гарри Тх`ом превратился в Вол-де-мор-тх`э. Но он ведь только горел, не сгорая, и страшно кричал, а не стало его после непонятных слов Сх`э-ве-ру-у-с-сэ. И из самого Гарри словно что-то взяли да изъяли, что-то важное, составлявшее часть его сущности, ну, что-то это Гарри в словоблудие ударился… Не подобающее рабу…
А теперь – снова рабство. Но, может, Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, благородного рим-ла-нх`ын-ин-а, послушает большой вождь, тот, который приходил сегодня вместе с тот-кто-делает-навыворот, и направит лэ-гх`э-о-… Нет, слишком трудно даже подумать. Лучше – на-х`э-м-ни-ков – к х`нарых`-х`э Х`ынгу, чтобы убить его и его воинов, а остальных воинов, беспомощных, но таких горделивых в присутствии своих мужчин, женщин и детей – подростков сделает рабами, заберёт у них то-что-дорогое, что так любят на-х`э-м-ни-ки, воюющие за это и день-ги. Только вот как без доброго Тох`ыма вспомнить, что такое день-ги?
Гарри почесал вшивую голову, погоняв её больно кусающихся обитателей и посдирав немного их дитяток – гнид, но так и не вспомнил ничего подходящего под определение "день-ги" .
Ещё бы, прожив в абсолютно безденежной системе четыре с небольшим года, Поттер старался чего-то там вспомнить о деньгах. Это было и смешно – своею бесплодною попыткою, и впечатляюще – человек, бывший бессловесной скотиною, старался вспомнить цивилизованное прошлое. И Северус обязательно помог бы "Гарольдусу", подсказал ему, если бы не молчание ягнят со стороны последнего по поводу этого и многих других вопросов…
А Гарри интересовало всё больше и больше, когда его благородный, добрый хозяин накормит жрачкой, и будет ли это баранина. Больше Поттера не занимало сейчас ничто.
А у дрыхнущего тот-кто-делает-навыворот ночью можно будет, если отпустит благородный хозяин, опять напиться жгучей и веселящей воды жизни… – запросто подумал Гарри.

… Квотриус спал, лёжа практически на животе, но умудрившись и в этом положении почувствовать рядом родное тепло и обнять Северуса. А тому надо было встать и принести две порции баранины – себе и Поттеру… Гарри.
Гарри уже проснулся, запахнулся в плащ и шумно сопел, вдыхая вкусный запах свежезажаренных баранов, как привык это делать у Истинных Людей, только там не пахло… так преяро потому, что рабы по обычаю жили далеко от стоянки х`васынскх`. До них доносились только слабые следы сводящей кишки и затапливающей рот слюной вкуснотищи – жратвы свободных людей. А теперь воня* стояла такая, что утренний кусок мяса – да и немного его на обглоданных странным каким-то братом благородного хозяина костях-то было – словно растворился внутри, так пожрать опять и снова хотелось.
Но Сх`э-вэ-ру-у-с-с, всё ещё хозяин, вряд ли будет кормить за просто так прожорливого раба. А чего он сделал-то? Только одёжку тонкую, да мягкую простирнул, и это всё за утро и полдня. Конечно, не накормит. Он же одежды рим-ла-нх`ын-ин-с-кой так и не дал Гарри, хотя ведь Гарри нёс два пальца раз одёжей и Сх`э-вэ-ру-у-с-с один палец – ту, что, как ласковое утреннее солнце горит. Ну хоть бы работы дал, хоть той же воды понатаскать на-х`э-м-ни-кам, хоть одежду раненого, доброго, оказывается, брата, Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ, постирать – аж еды рабу оставил! А одежда вон, вся в крови. Истинные Люди такого не потерпели бы ни за что – сразу после похода скидывают одежду – плащи, заляпанные своей или вражеской кровью – а рабу не всё ли равно! – рубахи кожаные да нательные. По ногам обычно Истинных Людей не бьют – уж больно, верно, люты они в бою! – ан и на них нашлись те-кто-главный. Но всё равно штаны и подштанники обычные, нательные, которые носили все мужчины и даже необрезанные подростки Истинных Людей ещё под одеждой, часто стирать приходилось. Только бабы ходили бесштанными. Но это всё для удобства ебли между воинами и ихними бабами. Бабе, что, подол задрал, и она, милушка, уже готова… Ко сношению, заставящему её понести в очередной раз. А ведь все все дети у х`васынскх`, особенно сыновья, приветствовались. Даже зачатые посреди хорохорящегося войска, вернувшегося из похода и принесшего своим одному или двум пальцам жёнок украшения драгоценные, сорванные с других, иноплемённых баб.
Это же полегло не воинственное племя Х`ынгу, может, он их побил, тех, что неподалёку, в дневном переходе отсюда, лежат. Своих бы воины Х`ынгу с собой бы забрали, чтобы похоронить правильно, и их души отправились бы к богам. А живут эти боги, как рассказывал Вудрэ и старик, имени которого никто не знал, тот-кто-умер во время строительства х`нарых`, в священных рощах и на небе. Значит, врагов Х`ынгу всех порубили, и никто из их племени не знал, где остались гнить тела воинов и отправить души их, чтобы пировали они с богами их, как положено воину, но не рабу, чьё тело скинут в овраг или забросят в лес на растерзание поганым волкам, грязным животным, поедающим и падаль в том числе, наряду со свежатинкой, которая им в лесу, навещаемом людьми, редко достаётся. Оленя там всякие, лисеня да сами волки, которых не зазорно было принимать людям в пищу…
… Это, конечно, хорошая тема для забивания башки, когда вокруг, кажется, уже всё пропиталось запахом сладкого, обволакивающего весь рот и язык, бараньего жира. А вот Тох`ым, ой, Тх`ом никогда не едал такой вкусной и сладкой баранины, хотя он, вроде говорил, что мы оба были свободными людьми, и было время, даже верилось ему, что оба ели баранину и лесное зверьё – оленину, например, подаваемую на праздниках у по-настоящему Истинных Людей в огромном, каменном х`нарых`-х`э.
А ещё Гарри Пот-тер знает Пророчество, но оно уже устарело. Ведь Вол-де-мортх`э убит, а прах его рассеян по воздуху. Тх`ом или тот, в которого он внезапно превратился, умер.
А кто ж его, всёж-таки, убил, неужели Гарри? Конечно, а кто ещё кричал в эту ночь: "Авада кедавра!". Ну ещё же Сх`э-вэ-ру-у-с-с кричал. Может, это он таки попал в Тх`ома? Хотя нет, помнится, что именно после именно, не получавшихся до этого времени волшебных слов Гарри Тх`ом превратился в Вол-де-мор-тх`э. Но он ведь только горел, не сгорая, и страшно кричал, а не стало его после непонятных слов Сх`э-ве-ру-у-с-сэ. И из самого Гарри словно что-то взяли да изъяли, что-то важное, составлявшее часть его сущности, ну, что-то это Гарри в словоблудие ударился… Совсем, очень много пальцев раз, как не подобающее ничтожному рабу, которым он и остался, несмотря на все присказки очинно доброго благородного хозяина…
А теперь – снова рабство. Но, может, Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, благородного рим-ла-нх`ын-ин-а, послушает большой вождь, тот, который приходил сегодня вместе с тот-кто-делает-навыворот, и направит лэ-гх`э-о-… Нет, слишком трудно даже подумать. Лучше – на-х`э-м-ни-ков – к х`нарых`-х`э Х`ынгу, чтобы убить его и его воинов, а остальных воинов, беспомощных, но таких горделивых в присутствии своих мужчин, женщин и детей – подростков сделает рабами, заберёт у них то-что-дорогое, что так любят на-х`э-м-ни-ки, воюющие за это и день-ги. Только вот как без доброго Тох`ыма, тогда ещё не обозлённого на него Гарри, Тх`ома, вспомнить, что такое день-ги?
Гарри почесал вшивую голову, погоняв её больно кусающихся обитателей и посдирав немного их дитяток – гнид, но так и не вспомнил ничего подходящего под определение "день-ги" .
Ещё бы, прожив в абсолютно безденежной системе четыре с небольшим года, Поттер старался чего-то там вспомнить о деньгах. Это было и смешно – своею бесплодною попыткою, и впечатляюще – человек, бывший бессловесной скотиною, старался вспомнить цивилизованное прошлое. И Северус обязательно помог бы "Гарольдусу", подсказал ему, если бы не молчание ягнят со стороны последнего по поводу этого вопроса…
Гарри всё больше и больше думал, как и чем он набьёт пузо во время следующей раздачи жрачки благородным хозяином. Кроме этого, его ничего так значимо не интересовало.
А у дрыхнущего тот-кто-делает-навыворот ночью можно будет, если отпустит благородный хозяин, опять напиться жгучей и веселящей воды жизни… – запросто подумал Гарри.

__________________________

* ВонЯ (южно-рус.) - сильный запах, не обязательно неприятный

0

13

Глава 12.




_…– Поттер, есть хотите?
– Я? О, нет, благородный хо… Сх`э-ве-ру-у-с-с, я же не сделал никакой работы. За что меня кормить? Раб должен хорошо устать, чтобы его накормили. И ещё, раб должен хорошенько поработать, чтобы его…
– Это вы будете меня учить?! Будете так говорить – останетесь без еды, то есть, без жратвы на вашем рабском слэнге. Я спрашиваю в последний раз – жрать будете или вы ритуально отказываетесь от пищи?
– Буду, благородный рим-ла-нх`ын-ин.
Мне довольно овса. Запаренного.
– Это конская еда, да и кони у нас кормятся свежим овсом. А от мяса вы отказываетесь из нелюбви к нему? У вас несварение? Или непроходимость кишечника? Не думается мне что-то. А? Как насчёт мяса? Во второй раз я повторять своё предложение не буду…
– Раб Гарри не знает такого слова, как "не-сра-ве-ние" или "не-про-х`о-ми-дост". И, нет, я не отказываюсь от мяса. Я очень хочу нажраться им, таким жирным и вкусным, от самого пуза и до конца то-что-внутри.
Северус не обратил внимания на новый для него термин на рабской версии языка х`васынскх`. Его сейчас интересовали не языковедческие проблемы, но живой и, по мнению Снейпа, здоровый Поттер.
– Ну и выраженьица у вас, Поттер, Гарри, тьфу, вот привязалось – Поттер, Гарри, ничтожный раб, благородный рим-ла-нх`ын-ин, прекрасный воин… Даже слова нового для вас выговорить правильно, без гнусных ошибок в произношении, а также в правильной постановке букв, без этого вашего х`ыканья по делу и без дела, покуда для вас это незаменимо и неизбежно, неповторимо, не умеете!
Всё только коверкаете все слова…
Ладно, пошёл я за едой для нас с вами.
– А как же твой раненый брат Кх`э-вот-ри-у-у-с-с? Я не хочу обжирать его, обжирать раненого нехорошо, это я знаю и не обожрал больного Тох`ыма, когда ему было совсем херово.
– Спасибо за беспокойство о моём брате, да ещё в оскорбительном сравнении с Томом-Волдемортом – Квотриус не нуждается в ваших заботах. Ему надо проспать до ужина, и вот на ужин он должен съесть всё подчистую, а вы останетесь голодным на то самое время то-что-не-знает-никто. Потому, что я не знаю, в каком состоянии проснётся мой брат, а потому и не могу сказать, когда смогу накормить вас снова.
– А можно обойтись, ну, скажем, без этого, такого, много пальцев раз, как сложного обращения ко мне, как ко многим, на "вы"?
Северус попросту проигнорировал просьбу Гарри и сказал, возвращаясь к той же надоевшей им обоим теме "жрачки":
– Но не волнуйтесь, Гарри, от голода вы у меня не помрёте, уж будьте уверены.
Выходя из шатра, Северус обернулся, встретился взглядом с яркими зелёными глазами Гарри и, чтобы сгладить внезапно внезапно возникшую неловкость, добавил, обращаясь к своему единственному слушателю и… зрителю:
– И нечего вам на меня так пялиться. Я ведь уже говорил вам это, Пот… Гарри. Словно бы вы вспоминаете кого-то, но этот кто-то, уверяю вас – не я.

... Как Северус и предполагал, Квотриус проснулся сам, от запаха готовящейся еды, набравшись немного сил после долгого, полусуточного сна. Выбрался он из снов без сновидений на вечерней заре, изрядно посвежевший. Он тут же впечатал поцелуй в губы Снейпа, да такой страстный, словно они не виделись с неделю, не меньше. Северус сдержался и на поцелуй ответил слабо, не желая лобзаться с братом на глазах тоже проснувшегося, противного Поттера, который ведь может и заорать на весь лагерь на своём варварском наречии, впрочем, отдалённо понятном некоторым легионерам: "Те-кто-делает-навыворот". А позориться перед наёмниками не хотелось.
И почему только брату не наплевать на раба сего, Гарольдуса? И на всех остальных легионеров? Сие же есть быдло со вкраплениями таких, как я. Я не имею в виду по рождению, но по сословию. Они же и сами хороши, всадники сии – с женщинами вельми живо балуются, даже из шатра слышно, а нас окружают именно шатры всадников, приближенных к высокорожденному отцу. Пьют жгучую воду гвасинг без меры, друг с другом, как простые солдаты, играют в кости на рабов и прочие трофеи… – думал Квотриус с недоумением и некоторой обидой за неотплаченный поцелуй.
– Сейчас ты поешь, Квотриус, звезда моя, радость души моей, и сил у тебя ещё прибавится, а сейчас должен я осмотреть рану твою. Нет ли там чего неладного?
– Я хочу наесться прежде тобою, Северус, лампада моего разума. Почто не ответил почти ты на моё лобзание горячее, в кое вложил я страсть всю, кою к тебе сейчас, хоть и слабый, но питаю и сам ею питаюсь? Поверь, нет в мире лучшего и сладчайшего яства, нежели поцелуй, по праву разделённый.
– Гарольдус здесь, и он смотрит на нас – спиной чувствую.
Квотриус, хотел бы я попросить тебя… относиться к Гарольдусу как к человеку свободному, но не рабу – ведь он тоже чародей, да какой великий! Но только в шатре – для всех посторонних лиц, включая и отца… нашего, он – ничтожный раб. Так надо, чтобы его не загнали в стадо остальных рабов – ведь он рождён свободным, и это будет несправедливо по отношению к нему, неблагодарным за то, что избавил он и мир твой, и мой от владычества Волдеморта возможного и во времени сём…
– Да, знаю я, что… Гарольдус – свободный человек. Помню я твой рассказ о Волдеморте, злодее величайшем времени твоего.
Но ведь сегодняшние, захваченные рабы гвасинг тоже были рождены свободными. Так зачем проводить разницу, и Гарольдусу оставаться в нашем шатре, если он мешает нам даже целоваться? Я не понимаю тебя, о Северус, высокородный патриций и Господин дома и мой личный.
– Я… Просто я… Надобно мне расспросить его, отчего Волдеморт напал на тебя, а не на меня. Ведь изменил я Лорду в конце концов и перешёл в большом, решающем для него сражении на сторону врагов его – истинных моих друзей и единомышленников. Воистину были бы у него намерения убить меня, а не незнакомого человека, к тому же столь непохожего на меня ни внешностью, ни движениями. Ведь движешься ты мягко, о Квотриус мой, аки рысь лесная, дикая, не заключённая в клетку на потребу патрициям низкорожденным, но чаще – полукро… О, прости не имел я в виду благородные манеры настоящего патриция времени твое…
Простил ли ты меня за оплошность?
– Не будем о полукровках больше, хоть и говоришь ты, что Гарольдус, раб наш, есть полукровка магический. Но не хочу о полукровках каких-либо вообще. Тема сия унижает меня по всему – происхождению, воспитанию дитяти, предоставленного самому себе и прочая…
– Хорошо, не будем затрагивать больной твой вопрос.
Но… Гарольдус всё время спит, да и я отсыпался после страшных ночи и утра рядом с тобой, мой возлюбленный.
– Я же помню весьма неотчётливо, что было после того, как остриё вошло в спину мне. Только боль и навязчивые кошмары, да ещё жажда, страшная, иссушающая. Помню только, как вдруг моё тело окутало, несомненно, чародейство некое, весьма сильное. С тем и провалился я в нормальный, здоровый сон. Сколько спал я, Северус, прекрасный свет моего бытия, о мой возлюбленный брат?
– Весь день.
– Боги! Так много? Отчего же не разбудил ты меня вовремя, к трапезе дневной? Поел бы я и тогда…
– Дабы ты выспался тем самым здоровым сном, как ты сказал. Ибо сон лечит и придаёт сил раненым. Ибо не было аппетита у тебя утром совсем. Так зачем мне было будить тебя? Дабы съел ты несколько волокнышек мяса, как утром?
Северус покривил душой – днём его задачей было накормить порцией Квотриуса, не откусившего бы, действительно, несколько кусочков мяса, но… ненасытного Гарри. Вот опять тот проснулся, жадно ловя запахи готовящегося мяса носом и шумно сопя при этом за счёт извечного рабского недомогания – сильного, не поддающегося лечению в полевых условиях насморка.
– Помнишь ли ты, о чём вели мы речь до твоего ранения, когда тени болтающихся по лагерю без дела пьяных солдат скользили по шатру и не давали нам сойтись так, как сего желал я? Всё ещё стеснялся я, хотя от… того стыда не осталось ничего, и если бы не ранение твоё, то быть бы нам вместе уже, и давно, поверь мне.
– Да, о Северус, помню, и прости мне моё неразумие. То, что вышел я из шатра нашего… тогда, ночью прошлою.
– Мне нечего прощать тебе. Ты же хотел отогнать праздношатающихся солдат, даже заглядывающих внутрь, но ты не мог знать, что это сам Волдеморт, обуянный жаждою убийства, почему-то, именно тебя. А почему так, но не иначе, предстоит мне выяснить у Гарольдуса…
Так ты войдёшь в меня, Квотриус, когда рана твоя затянется, и нам можно будет вновь любить друга друга, не ограничиваясь только поцелуями лишь одними, лишь распаляющими, но не дарящими такого?..
– Не дозволено брату младшему овладевать старшим, так я решил, чтобы не прогневать милостивых богов.
Ведь именно из-за своей неосторожности в помыслах и греховности их и получил я рану от, подумать только, одновременно и беглого раба, и величайшего недоброго чародея… твоего времени.
– А если я напомню тебе, звездоокий мой, что мы – не братья вовсе, а лишь предок и последний в роду? Действительно последний, ибо во времени своём я уже если и не стар, чтобы заводить любовь, но только в виде любовника или… любовницы, вероятность последней при этом я рассматриваю на последних ролях. Хотя, да, ты же не был в театре, в этом захолустном Сибелиуме даже циркуса, и того нет.
– Тогда… Право, я и не подумал об этом, светоч души моей, Северус, ибо привык звать тебя братом своим, но не думать о тебе, как о потомке моём, и от кого? Какая благородная девица пойдёт за меня – полукровку? А именно на высокородной патрицианке в качестве жены для одного из нас настаивает высокорожденный патриций и отец.наш. Кто же пойдёт за меня? Видимо, только прилично нагулявшая младенца в утробе своей, к позору славной фамилии Снепиусов. Стал бы ты, о Северус, северный ветр мой, продолжателем рода своего же. Тогда обеспечена была бы тебе высокорожденная парицианка и девица, к тому же честная.
– Сомневаюсь я, что со внешностию моею можно найти пустопорожнюю патрицианку, да ещё и девицу. Кроме того, у меня на женщин не… Но сие есть неинтересно. Сие есть только мои проблемы, и я не собираюсь делиться ими с тобою, о брат мой… хотя бы пред ликом людей. Названный брат.
– Ну, что ж, не говори ничего, покуда проблемы не замучают тебя. Я буду ждать… момента сего, незабываемого, когда ты, о свеча, освещающая душу мою, не сознаешься, какие там несчастие тебя с женщинами постигает…
– По поводу любови же нашей скажу я уж вскоре окончательное решение своё, кое затронет обоих нас. А по поводу женщин и не жди от меня ответа скорого, ибо стыдно мне признаться в недомогании своём.
Но стать прародителем самого себя – сие попахивает дурно, извращением крупным и оставлением меня в этом времени навсегда. Я бы хотел лучше перенестись "туда" вместе, нежели… О! Демоны! Что я сказал! Язык мой злоречивый суть враг мой. Нежели размножиться во времени сём, производя отпрысков, кои только привяжут меня ко времени сему. А привязываться не должно, не можно, в общем, нельзя, недопустимо, невозможно, немыслимо, нереально, негоже, наконец.             
– Значит, "немыслимо, нереально"? А я вот к своему времени привязан так… Только с жилами оторвёшь меня от него, как сие ни прискорбно… Прости, хотел я, брат младший, сказать что-то супротив брата старшего. А ведь таковым старшим братом останешься ты для меня сквозь все века, в действительности, разделяющие нас…
Насчёт любови меж нами, какой бы то ни было, не знаю, что и сказать тебе – ведь теперь этот бывший раб Гарольдус будет спать с нами в одном шатре. Ты же сам говорил, что не можешь любить при свидетелях хоть и при рабе… о, прости, при свободном человеке, как ты повторяешь мне. Но я всё никак не могу отличить его всклокоченные космы от волос тех, кто обращён был в рабство, и чем боле смотрю я на свободного человека сего, тем более в моей главе мыслей о рабах гвасинг, порабощённых ведь ни за что, за то лишь, что сопротивлялись солдатам Божественного Кесаря.
Да и я не смогу, сношаться при свидетеле, ибо стыдлив.
– Это не есть проблема. Повелеванием неким вышлю я его куда-нибудь вовне. Он покуда слушается меня, как раб Господина своего. Пусть упьётся ышке бяха и не доползёт до шатра. Он же любит ышке бяха, как и положено рабу, дорвавшемуся до хозяйских, как он он сам говорит, питья и жрачки.
И, представь, главное – не в нём, а в тебе, звезда моя, звездоокий мой, лампада души моей, нет, лучше, свеча, освещающая душу мою, путеводная звезда моя, основа основ моих, стержень бытия моего, Квотриус, ниточка моя, когда я из тени в свет перелетаю!   
– А сейчас… Горят ли глаза мои ночным светом небесным? Ведь я так жажду быть с тобою, мой Северус, мой северный ветер, мой путеводный светоч, мой ветер, впрочем, о сём уже говорил тебе я, моя странная, крестоносная звезда на небосклоне между многих и многих созвездий, и туманностей, и звёзд одиночных, мой путь, моя дорога, да ведущая к Центру Альбиона, к самому сердцу его, где не был я никогда!
– Да, горят отражениями скопища звёзд, мириадов их. И столь прекрасно называл ты меня, что, казалось, будто в волшебной сказке я есть, но не в грубой действительности. А почему назвал ты меня "северным ветром"?
– Я подумал, что ты похож на него – суровый снаружи и обволакивающе пронизывающий изнутри. Освежающий лучше терм, охлаждающий разгорячённое тело моё своим, прохладным… А ещё у тебя всегда почти холодные руки, и так приятно чувствовать прикосновение узкой, влажной ладони твоей к пенису моему в ожидании скорого излития семени…
Прости, о, молю, прости меня, Северу-у-с-с, ибо заговорил я о запретном пока, но таком желанном соитии. Ведь не же откажешься ты войти в меня, как делал это прежде, покуда я не приду в себя?
Не стал ли я мерзок тебе после того, как ты, я помню твои слова, зашивал мне рану и стирал гной с неё? Видишь, я вспоминаю всё больше… Просто просыпаюсь я медленно и печально, и приходят воспоминания. Я помню даже, как чуть было не сломал зуб, обгладывая мясо с куска с рёбрами, коих было так много, и они были повсюду, куда ни ткни два зуба. Это ведь правда, а не сон?
– Правда. Истинная правда. Прости, лучших кусков ни тебе, ни мне не досталось, только рёбра. Я слишком поздно справился с нами обоими и призвал легионера, будучи не в состоянии оставить тебя, тогда, казалось, агонизирующего с небольшими попусканиями. Он-то и принёс то, что по его тупому мнению, осталось от барана. Целого барана, к слову сказать, – откомментировал со злостью Снейп. – Могли бы раненому варваром, исподтишка, всаднику и получше приберечь.
А, не говоря уж о его няньке – прошептал Сверус еле слышно. Но Квотириус услышл и… промолчал. А что ему было сказать? Что наёмники по праву отрезают лучшие куски… здоровым всадникам и военачальнику, а что поплоше – раненым, всё равно, что всадникам, что рядовым солдатам, чем просто опоздавшим воинам. А будут знать, как на трапезу опаздывать! Такой кусманчик враз охоту отобьёт. Ну а раненым еду должны были своевременно и правильно подносить их боевые товарищи, взявшие на себя тяжёлую обязанность ухаживать, чаще всего, за любовниками по казарме…
– Наверное, посмеёшься ты, брат мой, но Гарольдус сделал это за тебя – сломал зуб, так что теперь он не только подслеповатый, но ещё и щербатый. Замечательный из него "раб", не правда ли?
– Да, это может показаться забавным, ведь он и без этого – урод. С глазами неправильного цвета травы, постоянно щурится, скорее всего, подслеповат, и сие в его-то возрасте. Ведь он почти ровесник мне и тебе. Да-да, не удивляйся, и тебе. Ну, что значат сии пять лет разницы в летах? Не щуришься же ты! Да ещё эти немытые, думаю, годами нерасчёсанные, неприглаженные, ещё более длинные волосы. чем у тебя. Они делают его похожим на истинного, непреложного, античного андрогина* греков, только… уродливого.
Вот ты, Северус, ветер мой северный, да позволишь так ласково именовать тебя, да и я, все легионеры несколько дней, как немыты. Но я остро чувствую грязь на своём теле, и они. Я слышал их разговоры, пока мы шли по тому злополучному лесу, где многие солдаты Божественного Кесаря были ранены в и руки, и, особенно, в ноги.
А ты? Ведь твои волосы до сих пор сохранили пышность и блеск. Как это получается у тебя, о брат мой возлюбленный, Господин дома, в коем живу я?
– Простейшее Очищающее заклинание. Если бы у тебя было побольше сил, я тотчас научил бы тебя ему… Странно, но в лесу я каждый миг ждал опасности, а не прислушивался к глупой болтовне наёмников... В отличие от тебя, возлюбленный брат мой, единственный на всю жизнь, одинокую в будущем…
– Не кручинься столь много. Обязательно найдёшь ты пару себе во времени своём и тем продлишь род Снепиусов.
– Нет, узнав любовь мужскую, уж никогда не женюсь я, ибо женщины никогда не привлекали меня в "моём" времени, равно, как и… мужчины. Никогда никого не любил я "там". Разве не довольно доказательства сего для понимания будущности моей? Разве мало сих слов моих твёрдых?
– Вот увидишь, полюбишь ты, пусть не женщину, но мужчину иного, юношу девственного, едва вышедшего из нежного возраста отрочества.
– Да что мне делать с юношей?! – воскликнул разгневанный Северус. – Разве что научить его педерастии, как тебя?
– Педерастия – се есть новое слово в лексиконе моём. Сие суть мужеложество, правильно ли я понял? Впрочем, оставим сие. Дай-ка, попробую я угадать заклинание очищения волос головы.
Квотриус решился перевести разговор в более спокойное русло и тем прекратить мучения возлюбленного брата.
– Evanesco?
– Evanesco применяется для очищения тела только, а вот Evanesco capitum** – для волос, чтобы убрать с них пыль и жир. Ведь волосы мои очень жирные, и потому-то и придумал я такое заклинание для них, чтобы не ходить с немытыми, слипшимися волосами, как Пот… Гарольдус. Ведь, знаешь ли ты, о Квотриус, применял я к своему телу простое Evanesco , но не мылся я сначала по прибытии и обживанию своей неуютной, словно бы чужой мне комнаты, а после из-за… раны, да, именно из-за раны.
– От чего ты замолчал, о брат мой и Господин мой? Разве не знаю я, что рана была нанесена тебе под рёбра, со спины, по-разбойничьи? Так соделывали только они – шайка воров и насильников, третировавшая город наш. А вот представь себе, знаю я о них, ибо не раз засиживался в термах или непригожей для меня таверне. Но они так кишат жизнию, эти таверны, что трудно было не посетить одну из них, конечно, попивая для вида дурное вино, кое подаётся там, для отвода глаз от и без того излишне богато наряженной фигуры? Редкого гостя в подобного рода заведениях для плебса.
– В Сибелиуме больше десяти дней пользовалось мною только Очищающее заклинание, да заклинание для головы. Терпеть не могу ходить с засаленными волосами. Но это неинтересно.
Поэтому и вышел… тогда под дождь, чтобы струи его освежили подсушенное изрядно заклинанием моё тело. Сие есть побочный эффект – высушивать донельзя кожу чистую, свежую, обработанную Очищающим заклинанием. Оно же так пригодно для тела, немытого в воде.
Северус, наконец, добрался до раны Квотриуса и протёр руки ышке бяха, что ещё плескалась на дне взятой зачем-то с собою рабами в качестве трофея, но неожиданно пригодившейся грубой посудины. Рана оказалась абсолютно чистой, лишь края её, сшитые Северусом так ровно, были слегка покрасневшими от ниток, продетых в кожу. Как-никак, а инородное тело. Но и эта краснота должна уже к завтрашнему, долгожданному, такому многообещающему, заветному утру пройти – нитки сроднятся с плотью.
– О-о, тот дождь, и мы с тобой под потоками его, льющимися с небес после ужасной грозы той. Мы, мокрые, нагие, прижавшиеся друг к другу так сильно и сладостно, что и вода не просачивалась меж нашими разгорячёнными к соитию телами. Если бы не покойная матерь… Ведь уже готов был я взять возбуждённый пенис твой в рот, чтобы насладиться ароматною, солоноватою спермой твоею и доставить тебе наибольшее удовольствие, чтобы любил ты меня ещё крепче.
Ибо знаю я, что… в начале не любил ты меня, лишь желал просто плотски. Как же я молил прекрасную богиню Любви Венеру Златокудрую и божественного сына её Амуруса, Стреляющего Метко, дабы ты скорее проникся бы ко мне более сильным чувством, так же, как я к тебе!
Скажи, возлюбленный брат мой и Господин… тогда, под дождём… ты уже любил меня или ещё нет, не было чувства сего драгоценнейшего в сердце, душе и разуме твоём бесценных?
– Мне казалось, что чувствую я что-то ноющее в груди, но нет, только желал, мой Квотриус. Я и тогда… в начале наших "кухонных" ласк размышлял о наших соитиях. Что они значат для меня? Только лишь зов плоти или… нечто большее? Но так и не пришёл к однозначному выводу, пока не отпустил разум свой, дабы сделать тебе приятное, вобрав твою плоть в рот свой и начав сосать её. А после лаская простату твою одновременно с посасыванием пениса твоего, столь желанного мне всегда, когда я не в убиваю варваров.
– О, те ласки… В них было нечто запредельное, запрещённое. Но переступил порог ты, и мне вдруг стало так хорошо, ибо уверовал я ещё… под дождём, что случилась в сердце твоём любовь к недостойному полукровке. Так, значит, ошибся я. Возлюбил ты меня позже. А насколько?
– Да, именно на грязной, прокопчённой кухне, когда начал я ласкать тебя ртом, губами и языком… Да, это был неизъяснимый порыв, но восхотел я тебя тогда более, нежели жизнь, и стал ты не только желанным мне, но и… возлюбленным. О, как ярко помню я ту ночь прекрасную, превосходящую все пожелания! Неведомо, как случившееся утро, заря пасмурная любови нашей …
Сейчас же люблю… столь превелико! После того, как глаза твои потеряли равнодушную матовость и приобрели яркость звёздного неба, тогда, у источника, я возлюбил тебя так, что… Люблю тебя больше жизни, но этого мало, ибо привык я ценить свою жизнь недорого, лучше так – более радости души моей, коя в тебе, Квотриус. Но я не есть поэт, поэт у нас суть ты. Помнишь, какую оду осени и нашей любви ты сложил, очнувшись от бредового сна ночного, тяжёлого для обоих нас?
– Д-да, кажется… Да, я вспомнил! Это была ода жизни и северному ветру… и тебе, мой возлюбленный брат, и любови меж нами безо всяких препон.

_____________________________

* Андрогин – (греч. νδρόγυνος , "обоеполый" – мифическое существо, обладающее признаками обоих полов, реже – бесполое. Согласно мифологии, за то, что андрогины пытались напасть на богов (возгордились своей силой и красотой), боги разделили их надвое и рассеяли по Миру. И с тех пор люди обречены на поиски своей половины.
В мифологии андрогины – мифические предки, перволюди, соединяющие в себе мужские и женские половые признаки. Есть мнение, что в библейском рассказе о сотворении Богом Евы из ребра Адама отразился в искажённом виде миф о первоначальной бесполости первых людей
Представляет интерес в учении каббалистов.
** Очищаю голову (лат.)

0

14

Глава 13.



Северус снова протёр шов водой жизни, просто так, на всякий случай, а то Поттер развёл в шатре помойку – мухи так и роятся – и сменил повязку, тоже на всякий случай, а то на старой он заметил следы засохшего гноя. Негоже ему соприкасаться с чистой поверхностью шва.
– Так, значит, отказываешься ты познать меня, как это делаю с тобою я? Увы, сие так печалует меня.
– Я… Я подумаю ещё. И вот что загадаю я – если рана моя срастётся до прибытия на следующую стоянку гвасинг, попытаюсь я сделать то, чего ты так жаждешь столь сильно и страстно, по непонятной мне причи… А-а, и не стоит о сём говорить, лишь сотрясая воздух попусту. Верно только то, что ещё не состоялась мечта твоя, о Северус, слагающий столь прекрасные эпитеты в честь мою – полукровки грязного, не требующего восхваления в честь свою. Ибо по происхождению своему лишены полукровки чести, о том ещё не говорил я тебе, о высокорожденный брат мой Северус.
– Достойный есть всадник наследственный ты, о Квотриус, непосредственный, скромный брат мой возлюбленный И не беспокойся ты… так о происхождении своём, ибо пусть и нехорошо оно, но человеком замечательным соделал ты себя сам, воспитанием своим, учёностью, начитанностью, знанием египетских письмён, загадочных для меня, и прочая многая, и прочая ещё более многая… Если позволишь ты мне перефразировать сложившийся фразеологический оборот, коий применил я к познаниям твоим… О возлюбленный брат мой Квотриус, лучезарная звезда моя на небосводе, прямо посреди его, там, где Галактика* пролегает…
– Как смею я не дозволить тебе хоть что-то? Я же – младший брат и полукровка, к тому же. Но вот тебе моя мольба: о Северу-у-с-с, не позволяй мне опозориться пред сим человеком свободным дабы узнал он полукровное рождение моё, но не ромейское происхождение от обоих родителей – ромеев.
– Ну, что ты так разволновался, о поэт мой, подобравший столь прекрасные эпитеты имени моему, довольно обыкновенному среди ромеев… Конечно, не отдам я тебя в насмехание какому-то ничтожному рабу, когда в доме моём станет он свободным, да и я, и ты научим его благородной латыни, дабы обрёл он язык достойный, наконец.
При последнем предложении Квотриус еле удержался от того, чтобы скривиться. Так противна была ему мысль об обучении этого грязного, бездушного тулова латыни благородной и, в некоторых случаях, к примеру, в молитвах, обращённых к богам, священной даже.
– Я уверен весьма, что рана твоя затянется к тому времени, кое загадал ты, о Квотриус мой, ибо такое сильное чародейство навёл я на тебя, что сам… Впрочем, это уже прошло, и я снова полон сил жизненных.
– Ты отдал много сил, кои наполняют жизнь нашу, дабы исцелить меня? Так ли сие о Северус, брат мой возлюбленный?
– Да, но это уже в прошлом.
Пойду посмотрю, как там наши бараны, а то всё вкусное съедят.
Поттер, вы можете не смотреть на меня голодными глазами – вы уже ели дважды за день, вот и хватит с вас.
– Ел Гарольдус сей неподходящую ему покуда по статусу рабскому пищу – мясо?!
Квотриус воскричал в полный голос от такого безобразия, с нескрываемым гневом, словно поняв, о чём разговаривает эта парочка, просто увидев, что дневная его порция валяется в в шатре на овчине, неряшливо, в виде уже начисто, до суставов обглоданной кости и парочки рядом, поменьше.
–Успокойся, прошу тебя, брат мой Квотриус и ляг, как лежал. Всё дело в том, что должен был я накормить Гарольдуса хоть чем-то, лепёшек второй день в лагере нет, ты же всё равно спал, и тогда твою порцию сожрал бы какой-нибудь наёмник под жгучую воду гвасинг, – Квотриус расслабился и лёг. – А есть только награбленные овцы х`васынскх`, и их много, так, что только знай, налегай. Ты удостоверишься, что все легионеры и всадники кормят своих рабов и рабынь с детьми именно тою самою бараниною. Больше еды в лагере нет. Есть, конечно, лук и чеснок, но они достаются воинам. Хотя лук за столько дней и подвял, лишь чеснок остался таким же преярым. Но сие его свойство до месяца безымянного.
Так будете вы, Гарольдус, мясо, вкусное, истекающее соками и жиром мясо от только что снятого с вертела жирного барана ("Мерзость какая!")? Он столь вкусен, что я съел бы и вашу порцию ("Ага, съел уже один такой, а потом всю комнату заблевал. Новую комнату, довольно чистую, между прочим, и без этих страшных малеваний на стене, хотя… Надо признаться, они придают белёным стенам видимость какого-то вычурного, сюрреалистического своею неправильной реалистичностью ковра" ), но боюсь, живот мой лопнет после дневной трапезы, столь велика она была.
– Ничтожный Гарри вовсе не хочет есть – он же спал, а не работал. Да и шмоток мяса с жиром был велик, – добавил он практически после минутной паузы.

… Да, так долго Гарри думал, когда ему отводили на этот процесс хоть сколько-нибудь времени, а не хлестали бичом по костлявой спине с выступающим, искривлённым позвоночником и, слава Мерлину, ни разу не переломанными рёбрами сразу после команды или, что намного хуже и больнее, прикладывали мечом плашмя по голове. Последнее действие вообще располагало не к заданному действию, а к тому, чтобы лечь-полежать, и неважно, в травах ли, на вытоптанной земле стойбища рабов или на дрязге, или на морозце, так и увлекающем в приятные сны… Но вот уже второй удар, и нужно не спать так сладко, как обещает только снег, а суетиться, выполнять дела очередного ненавистного "заказчика", в принципе, не благородного хозяина даже. Но таковых в племени Х`ынгу принципиально не водилось, чтобы не разжигать ненависти между более и менее "счастливыми" воинами, которым удалось заполонить ворогов вопреки приказу Х`ынгу – "Пленных не брать!". Однако пленные попадались сами – трое из них были лазутчиками соседних племён, двое были незнаемо, кем, захваченными в странных одеждах подростком и мужчиной, на которого многие косили глаз… Да, именно в этом смысле. Да и подросток вытянулся в симпатичного юношу. Вот, если бы он ещё не щурился… Так цены б его зелёным глазам не было, и пошёл бы по рукам парень, а, скорее по другим истинно мужским местам воинов Истинных Людей…

… – Да совсем помешались вы, Пот… Гарольдус, теперь вас будут звать так, на работе, – резко вмешался в воспоминания и домыслы Гарри прекрасный иноземец. – Не будет у вас больше работы, кроме, как вовремя исчезнуть из шатра по моей команде.
– А, может, раб Гарри…
– Никаких "рабов" и никаких "может". Напьётесь у кого-нибудь в шатре побольше, много-много пальцев, как много ышке бяха, завалитесь под кусток, завернётесь в плащ поплотнее и спать до восхода солнца.
Всё, я пошёл.
Но вернулся Северус с пустыми руками – запах от "агнцев" был воистину восхитительным, но это было пока всё, чем можно насладить вкусовые рецепторы – бараны дожаривались до полного размягчения жёсткого мяса. Просто у гвасинг были очень жилистые, привычные к дальним переходам овцы.
Однако в лагере произошло некоторое оживление – в разгромленном доме-шатре варваров обнаружилось множество кусков овечьего сыра и ещё несколько хорошенько припрятанных корчаг со жгучей водой – вот уж, и правда, добрая добавка к почти несолёной баранине – соль берегли из последних сил.
Солдаты после дневного, обязательного даже и для неромеев сна, который оставлял больший вечерний аппетит к еде, и огромнейший ночной – к женщинам, доставшимся ни за осьмушку коровы, а, кому повезло, без единой царапины, но таких везунчиков было мало. У кого-то что-то да было порезано, проколото. Зато сейчас они, позабыв о быстро заживающих болячках, помыв руки, умывшись и попив, весело брызгали принесённой водой друг на друга, повсюду слышны были простенькие шутки, кто-то говорил меж собой на родных, материнских языках. Ни звука латинской, общенациональной матерщины. В общем, наблюдалась полная идиллия, и ничто не указывало на то, что вчера эти самые добрячки убивали, насиловали и женщин, и мужчин заодно – сущих мальчиков, и превращали свободных, доселе самих бывших хозяевами общественных рабов, ни в чём не повинных людей, кроме того, что у них водились "трофеи", одной из разновидностью которых были сами эти люди, в говорящий, но не имеющий права раздумывать над приказаниями Господина, скот, люди-без-душ.
Снейп очень удивился мирной атмосфере, царившей в лагере – он-то ожидал, что будут препирательства, разборки и поножовщины из-за женщин, не так "поделенных" между собой рабов и прочих неодушевлённых трофеев. Ведь ни у рабов, ни у серебра и мехов одинаково нет душ. Но все были милы и настроены на ещё одну весёленькую ночку с пьянством, бабами и игрой в кости – извечным развлечением солдат всех эпох, кроме века двадцатого, стоящего особняком в череде войн за счёт резко изменившихся правил их ведения и массовости. Тогда преобладала игра в карты, но сравнить век пятый и век двадцатый может только полный идиот. Хотя… Северус же ведь живёт в пятом веке полнокровною жизнью, которая и не снилась ему в веке ни двадцатом, ни в следующем, едва начавшемся. Живёт так, как хочется именно ему, наплевав на все условности "братской", на самом деле несуществующей связи с возлюбленным Квотриусом.
– Еда ещё не готова, милый мой Квотриус, ещё немного надо подождать. Но вот как относишься ты к овечьему сыру? Могу принести прямо сейчас Правда, жёсток он. Вот и раздают его, кому ни попа… всем желающим…
– Да понял я словесные уловки твои, о брат мой возлюбленный! – засмеялся Квотриус, внезапно приподнявшись на локте с налёженного места. – О Северус, достаточно тебе только сказать любому проходящему мимо солдату Божественного Кесаря, и легионер тотчас принесёт всё, что ты захочешь. Быть тебе всадником после этого похода – внушил ты сначала страх суеверный солдатам. Теперь же, как я слышал вчера, после сражения, относятся они к тебе, как к самому Марсу – Воителю. Ты же великий воин, Северус! Помни о сём и гордись премного сим! Мало, кто, да единицы за будущность мою всадником, сражались в первом своём бою так, как сие соделывал ты!
Скажи, в… том времени сражался ли ты также горячо и безрассудно с врагами своими?
Глаза Квотриуса разгорелись огнём… лихорадки, потихоньку обуревавшей тело его пред ночию беспокойною и тревожною. Выживет – не выживет? Вот, в чём вопрос, и ворос сей терзал Северуса по мере приближения ночи. Но он, как ни в чём не бывало, ответил брату, возлюбленному своему единственному, для начала подумав:
А вдруг я и вправду полюблю кого-нибудь из наёмников? А что, большинство их – полукровки, тот "типаж", который мне по нраву. Но в их неправильных, грубых чертах нет ни лепты прелести… того же Поттера потому, наверное, что она является чисто английскою, любимою мной, родной, такой… знакомой. О-о, что за бред лезет в голову невыспавшемуся человеку, да ещё с непроходящим стрессом с находящимся под бочком источником оного – Поттером.
Знал бы Квотриус, о каких-таких "вероятностях полюбления" кого-либо из стада сего, с которым сплотила меня единственная битва, что бы он сказал мне? Обругал? Это не в его природе. Скорее, принял бы любое моё решение, а по возвращению домой с новым избранником тихо вскрыл себе вены. За ненужностью. Как вещь, вышедшая из употребления. Именно, что за ненадобностью. Таков уж он, мой возлюбленный. Скромный, немного забитый, ну да, в детстве же его наказывали телесно, так, как полагается воспитывать детей в эту и не только эту эпоху. Но до тридцатых годов аж девятнадцатого века, когда романы Диккенса… Но мне надо ответить на заданный вопрос, я и без того молчу слишком долго.

– Нет, несколько раз сражался я на боевых рапирах, но только один раз убил человека, чародея, осмелившегося бросить тень на память о моей матери, хоть и великой блудницей была она на самом деле. Однако я должен был защитить честь рода. Понимаешь ли ты меня в сём – защищать дело неправое, но напрямую касающееся родителей своих?
– Представь себе, даже за честь своей матери, наложницы, чести, вроде как не имеющей, ибо рабыня еси, вышел бы я на поединок на спатах, гладиусах или просто пуго одних, не раздумывая ни минуты.
– Вот и я поступил также.
Во всех остальных поединках и сражениях бился я с помощью волшебства и разума и никогда – за счёт грубой силы, как сейчас.
– Но ты, кажется, сражаешься своей рапирой – этим невиданным мечом – беря не силой, а скоростью, ловкостью и собственной гибкостью. Так не бьётся ни один легионер, не говоря уж о варварах.
– Меня долго учили этому искусству владения рапирой, – отрезал Снейп.
Ему не больно-то хотелось распространяться о будущем, о том, как учат фехтовать благородных сыновей, тем более наследников и вообще единственных в семье отпрысков чистокровных родов.
Но он смягчил свою резкость, ласково спросив:
– Так принести ли тебе сыра?
– Ежели хочешь соделать мне любезное, просто откинь полог, и сам я позову кого-нибудь проходящего. Не подходящее это дело для такого воителя, как ты – самому ходить за обычною лагерною едою.
Северус подумал, что "лагерная еда" по-английски звучит довольно двусмысленно, но на латыни с этим понятием не были связаны концентрационные лагеря или подобные заведения, только без особых издевательств –  для военнопленных. Войны, как обеих Британских магических, так, и это главное, Второй Мировой, в зачатке которой двое гомосеков что-то между собою не поделили, наверное, кому какую позицию занимать – всепобеждающий топ или терпящий его выходки боттом. Но Северус на этот раз быстро вернулся в реальность пятого века с его "лагерной едой" и, отмотав назад во времени, ответил с непокидающей его горечью и томлением по чему-то более простому, самостоятельному:
– Как скажешь, Квотриус. Я-то думал, уже отошёл ты от своих привычек белоручки – вспомни, как нарезал ты цветы. и травы, и корения и тёр их на тёрке сам, руками своими для приготовления Веритасерума. А доселе не знали они иной работы, как мечом махать да пуго резать… Извини меня, что не ценю я воинский "труд", как вы все тут называете своё искусство убивать, насиловать и обворовывать уже безоружных. Эх, вас бы, да в эпоху ландскнехтов**, в век бы шестна… цены бы наёмникам не было, да и всадникам нашлось бы подобающее их положению и званию место…

_________________________________

* Галактика (др.-греч. Γαλαξίας   Млечный Путь) – система из звёзд, межзвёздного газа, пыли и тёмной материи. Все объекты в составе галактик участвуют в движении относительно общего центра масс.
Остальные галактики – чрезвычайно отдалённые объекты.

0

15

Глава 14.



Северус еле дождался окончания проникновенно-уморительной тирады Поттера, а потом рявкнул для острастки:
– Поттер! Молчать! Я не буду повторять трижды – не лезьте в мою жизнь. Вам до неё нет никакого дела. Запомните это раз и навсегда!
Гарри смутился, а потом набрался смелости и взглянул в непроницаемые для него, Гарри, глаза Северуса, так и светящиеся внутренним огнём, наверняка, братской любви, когда тот обращался к столь несхожему с ним брату. Зелёные же глаза светились обидой – ведь их обладатель не хотел оскорбить Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, а, напротив, желал лишь сказать приятное, но не сумел – видно, слова всё не те, человеческие, а рабские – жалкие и убогие…
… Я мгновенно наладил ментально-зрительный контакт с Поттером и высматривал среди его беспорядочных, обрывочных воспоминаний те, в которых Тох`ым говорил Гарри обо мне.
"Да, и это всё о нём". Волдеморт влюбился в образ своего неверного слуги, всплывший из пучин памяти.
Том Марволо Реддл был действительно очень красивым, кареглазым и с вьющимися, слегка выцветшими, светло-каштановыми, отдающими золотом, нестрижеными волосами ниже лопаток, с правильными и благородными чертами… немытого лица. Я бы сказал, грязнющей рожи. Поттер по справнению с молодым Лордом выглядел ещё настоящим цветочком, не превратившимся в ягодку. Значит, Поттер хотя бы иногда умывался, а вот Лорд не привык за годы рабства к сему поистине необходимому занятию. Видимо, у ранее чистоплотного Волдеморта появились известного рода причины, чтобы скрывать от х`васынскх` свои необычайные красоты.
Теперь всё встало на свои места – Волдеморт, меняющийся ежедневно, по рассказам Поттера, в сторону друга-недруга, постоянно подкалывающего бывшего не разлей вода друга, даже более, чем друга. Скорее, младшего, хоть и не родного по крови, брата.
Теперь он играл роль "плохого Аурора", придирающегося к "брату" из-за неумения правильно наложить Аваду, отчего Гарри вынужден был заниматься всем остальным "хозяйством" беглецов – разводить костёр трудоёмким маггловским методом и готовить убитую дичь, а также не спать по ночам, оберегая сон Тома – охотника и кормильца.
Чтобы идти после нескольких почти совсем бессонных ночей на протяжении всего долгого дня без привалов, Поттеру приходилось изо всех сил держаться на ногах, чтобы не будоражить Тома, и тот не ругался бы на свою обузу. Куда бежать и какже дальше жить – это решал, как ни странно, Гарри. Тома такого рода бытовые "мелочи" не интересовали. Главное для него было – бежать, пока… Он не увидел человека, в которого успел влюбиться, человека, вытащенного на свет из будоражащих кровь видений и одушевлённого, наделённого такой желаемой плотью. И, конечно же, они с Поттером подсматривали, крадясь по оврагу, за мною и братом.
А потом… Потом я увидел самое затаённое, неприятное воспоминание о разговоре в ещё не засранном овраге ночью, незадолго до убийства постового и ранения Квотриуса.
Я догадался по рассказам Поттера и выуженным из его разума воспоминаниям, что "вспоминать" прошлое Тох`ым начал где-то за полмесяца до моего появления в этом времени, словно бы готовясь к нему. "Сны", как Гарри думал о прошлом, являвшемся ему наяву даже во время тяжёлых работ на х`васынскх` и окончании кочёвки, и становления этого их дома - шатра, как же его, а х`нарыльх` или что-то в этом духе. Так вот, что же до Поттера, так к нему начали возвращаться воспоминания только, когда легионеры собрались в поход… То есть, выходит… Одновременно с моим физическим, непосредственным приближением. Вот это вывод! Что сказал бы старина Дамблдор на мои умозаключения! Наверное, был бы в нескрываемом восторге.
Значит, моё появление здесь и сейчас послужило катализатором воспоминаний, проявления магической ауры, да и самого побега, вызванного именно внезапно, вероятно, сразу же после убийства насильника гордостью Тома, не смогшего более терпеть своего рабства.
Вон Гарри, до сих пор так и норовит назваться моим рабом и говорит о себе в третьем лице, по рабским законам х`васынскх`, не понимая, что должен говорить со свободным человеком, как с равным. Ведь сколько раз, да неустанно, то и дело отрываясь от раненого брата, я повторял Поттеру, что он должен просто поиграть на людях в раба. Что, когда мы вернёмся домой, он будет уважаем всеми моими домочадцами, как свободный человек и мой личный гость. Даже несмотря на его дикарские повадки. Или Поттер просто-напросто не может усвоить мои замечания, думая, что "игра в раба" навсегда, что это есть приказы "благородного хозяина" своему "ничтожному рабу"…
Как же хочется в Сибелиум, домой. Да, я принял уже дом Снепиусов, как свой родной, и, хоть мне и неуютно в опочивальне, но мы же, то есть я, бываю там ночами не один…
"Домой" – волшебное слово, вот только надо, зачем-то, снова куда-то тащиться и "убивать, убивать, убивать, убивать, убива-ать". Ведь как в воду смотрел, когда напевал эту песню, только думалось тогда не о х`васынскх`, а о "Братике", брате, ставшем возлюбленным. Нет, не брате, а дальнем-предальнем предке, которому сам же магию и передал каким-то чудовищным по существу способом - наслав на него Crucio, а ещё, думается мне, за счёт близкого, куда уж ближе, контакта. А как же "Хроника благородного семейства волхвов Снеп" со своим Снепиусом Северусом – прародителем всех Снейпов? Где же затерялся в хронике мой возлюбленный Квотриус – без сомнения, в скором будущем, отец многочисленного семейства, в котором будут, без сомнения, и дети, одарённые магией? Где все?..

… Наконец, отужинали – Северус отдал свою порцию мяса брату, евшему с преизрядным аппетитом, да и слава Мерлину, а сам давился сыром. Часть отвратного, но сытного сыра вместе с поделенной между всеми воинами ышке бяха, Снейп отдал вечно голодному, ненасытному обжоре Поттеру. Северус разгадал причину такого жора – Гарри в течение всех пяти дней бегства, как сказал ему Поттер, а, скорее, показал на пальцах, значительно не доедал, отдавая почти всего кролика, белку или птицу – всю их мелкую добычу – Тому, боясь, что тот бросит его одного, как ненужное пузо на ножках, как тот подкалывал "младшенького братика". А ведь физическая нагрузка была огромной, большей, не сравнимой даже с постройкой х`нарых` племени Х`ынгу. Последнее заняло всего один трудный день, а вот пятидневное бегство, жизнь почти впроголодь и практически абсолютная бессонница – всё это безобразие копилось сутками. Voilá resultatе!
Поттеру снова, после боевой порции ышке бяха на почти голодный, неуёмный желудок второй раз за сутки захорошело, и он не удержался и завёл часто слышанную перед походами Истинных Людей боевую песнь, да так громко и нудно завыл, что и Северус, и Квотриус засмеялись и не заткнули певца. А тот и рад стараться – и себе хорошо, и благородным
рим-ла-нх`ан-ин-на-м нравится. Слова были самые что ни на есть понятные (Северусу, разумеется):
– Убивать врагов – священное дело воинов.
Мы – Истинные Люди, Правящие Миром.
Наш вождь Х`ынгу – великий и могучий.
Его вождь Нуэрдрэ – самый великий Князь Князей.
Народ наш – великий и непобедимый.
Союзный, свободный.
Велико могущество нашего народа,
Но идём мы биться с братьями нашими,
Ибо посягнули они на наши пастбища многотравные и овец многоплодных.
И стали они ворогами нашими, бывшие наши братья!
Так победим же врагов мечами, луками и копьями!
– Очень Героическая Песня.
Только это, давясь от смеха, и сумел заявить Северус Поттеру, когда тот закончил орать, выть и рычать.
– Тебе понравилось, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? Правда, великая песнь?
Воины пели её, наевшись такой травки мелкой, "анг`бысх`" называют её Истинные Люди, что значит "много детей". А ели её для храбрости, совсем по чуть-чуть. Если этой травы съесть много, будешь весь не в себе и захочется спать и видеть много-цветов сны. А если съесть чуть поменьше, тогда появляется желание покрыть бабу, вот от чего её название.
– Вы всё очень хорошо объяснили об этой анг`бысх`, даже пояснили, какова она в действии. Искреннее спасибо вам за это, – засмеялся Северус. – Особенно мне понравилось ваше выражение "покрыть бабу". Что, разве х`васынскх` имеют такую же потребность в женщинах, как и в собственных овцах?
Северус, смеясь, передал брату краткое содержимое этого разговора с Поттером, не вдаваясь в ненужные подробности травки "много детей". А зря. Тогда Квотриус был бы более учёным, и это пригодилось бы ему в отношенях с братом. Квотриус же попросту беззаботно рассмеялся.
Наконец, Северус повернулся к Поттеру.
– А песня ваша, вернее воинов х`васынскх`, насколько я понял, да уж, воистину великая. Смешнее я, пожалуй, ничего не слыхивал. Наверное, если бы Пожиратели сочинили гимн, он звучал похоже.
– По-жи-ра-те-ли? Тох`ым говорил мне это слово. Он сказал, что был их вождём, очень великим и могучим, много-много пальцев больше, чем сам Х`ынгу!
Но разве песня Истинных Людей не нагнала на тебя страх и ужас, благородный рим-ла-нх`ын-ин Сх`э-вэ-ру-у-с-с?
– Представьте себе, Поттер, ваше вытьё и ор на весь лагерь не произвело должного устрашения, и мы с Квотриусом не наклали в штаны от страха и ужаса. Именно Квотриус бесштанный убедил меня не пачкать свои.
Северус перевёл Квотриусу слова песни и собственные впечатления от столь хорошо памятной ему запашистой травки, а ещё упомянул о том, что именно за эту травку и пострадал "самый великий Князь Князей" Нуэрдрэ.
– Его племя кочует, наверняка, с новым вождём, избранным из чужаков – представителей иных родов и племён х`васынскх`, которые были у Нуэрдрэ то ли посланниками, то ли заложниками… Если они, конечно, не передрались меж собою за власть, на что очень и очень рассчитываю я. Так вот, они уж как-нибудь, да кочуют далеко на север отсюда. Нам же предстоит двигаться, думаю я, на юго-восток. Так сказал пленник племени "Луча солнца", убитого мною Кагх`ану, о расположении ближайшего стойбища этого народца под действием Сыворотки Правды. Её же действие таково, что человек либо умирает от приёма её, не справляясь с той ложью, коя накопилась в нём, либо говорит всю правду без утаивания. Осмеливаюсь предположить я, что это – именно стойбище Х`ынгу, из которого убежали Гарольдус и Волдеморт, и к которому нас и отведёт обратно наш проводник – Поттер… Гарольдус Цеймс.
Ведь не всё ли нам едино, какое племя воевать? Все они одинаково богаты трофеями, а племя Х`ынгу должно быть побогаче остальных. Этот вождь весьма воинственный, как рассказывал тот же пленник, не таясь. И не только в песне, которую нам столь отрадно напел Гарольдус, такой грозный он и на деле. Часто нападал он на племя сие и грабил его, потому-то мы и побороли его столь легко, поэтому и взяли пленников сиих столь скоро. С нашей стороны – всего пятеро тяжелораненых, но жизням их ничего не угрожает, никакой Аид не страшен им сейчас – на них – этих полукро… Прошу, считай, что не говорил я сего. Лишь только хотел я сказать, что на опытных легионерах всё быстро заживает. Был во множестве наслышан я о раненых от солдат во время делёжки пищи – сыра, жгучей воды гвасинг и, главное, конечно, мяса баранов. Постарался я выбрать для тебя куски получше. Ну и как тебе они?
– Прекрасное, замечательно мягкое мясо на одной кости, кою нетрудно обглодать. При моём-то отменном аппетите… Такое впечатление у меня сейчас, словно бы всю жизнь свою не ел я столь отлично прожаренного мяса в ни в едином из походов воинских моих.
– Вот и славно, вот и хорошо, что угодил я тебе, более, нежели радость души моей, о Квотриус, возлюбленный брат мой. Ты же был голоден, как лев, рыкающий в пустынных развалинах Карфагена.
Так вот, продолжу я, отвлекшись от темы еды, кою исчерпали мы, думается мне, поступал Х`ынгу также со всеми своими соседями – притеснял, угонял скот, убивал и воинов, и их жён, и детей, в общем, занимался тем же, чем и мы сейчас. И всё это сходило Х`ынгу безнаказанно. Догадываюсь я, что и людей у него побольше – не приходили их убивать, боясь одного его имени, "Блестящего". Так переводится имя его на латынь, так же, как и на мой англ…  Но это неинтересно.
Одно лишь вот только сейчас встревожило меня – раз племя полно воинов, то и биться с ними будет опаснее и дольше. Конечно, в итоге легионеры победят, но вот какой ценой?
– Да, по твоему рассказу, о прекрасный мой Северус, о, северный ветер мой, познающий острым умом своим даже возможности и вероятности всеразличные, выходит, что совершенно неясно, стоит ли излагать все выводы сии высокородному отцу и военачальнику нашему. Ведь богатые трофеи – это замечательно, а то, верно, во время стоянки лагерем съедим мы всех овец этого племени. Каждый раз, как говорил ты, жарится по три барана.
Но цена следующих трофеев может оказаться излишне великой. Ибо терять наших солдат попусту – дело неблагородное, и высокородный патриций и отец наш, зная о воинской силе племени того, может отказаться от услуг Гарольдуса и послать квадриги в направлении ином, отличном от юго-востока.
– Не понимаешь ты, о возлюбленный мой Квотриус, вещи одной важной, вернее, не знаешь о сём.
Племена х`васынскх` уже давно поделили пастбища между собой. Кочёвки их представляют собою полосы лесных лугов, ограниченных этими вот лесами, а на полянах лесных они воюют за новые пастбища, чтобы не осквернять землю кочёвок, кою почитают они священной ради увеличения пасущихся на ней поголовья овец и коров с немногими лошадьми.
Так что мы всё равно встретимся с воинами Х`ынгу, как только лазутчики его донесут, а, может, уже донесли, что пришли неведомые вои в сияющих доспехах, а ведь нам пока нет дороги назад, к моему вящему сожалению. Только вперёд! А впереди – те самые, до сих пор ещё бывшие неприкосновенными земли Х`ынгу. Посему мы всё же встретимся с его отрядом, и это было бы лучше, чем сразу нападать на его стойбище. Следует сначала лишить Х`ынгу почти всех воинов его, как обычно, часть поубивав, а других же, менее израненных – поработив. Из последних вышли бы отличные, сильные рабы, но в доме… моём держать их мне негоже и несподручно – как бы к бунту рабскому не склонили остальных, а посему пусть их продадут на торжище рабском. Сие еси моё слово Господина дома.
Каким же хладнокровным, бесстрастным стратегом я заделался. Аж самому тошно, – подумалось Снейпу. – Шпионский опыт не даёт покоя, но заставляет планировать операции, даже в веке пятом. Ведь вмешиваюсь я в историю. По крайней мере, я активно вмешался для начала в историю народца х`васынскх`, а теперь вот продолжаю начатое.
Но Снейп, подумав, добавил, обращаясь к пока что единственному своему разумному слушателю – Квотриусу. Поттера он за существо разумное считал с большой натяжкой.
– Считаю, гоже нам сообщить высокорожденному отцу нашему всю правду об этом племени, без изъяна. А он, как великий полководец, сам решит, что делать с этими варварами.
– Да-а, ты, пожалуй, прав во всём, о, северный ветер мой, Северус. Так и пойди к нашему… моему высокорожденному отцу и военачальнику и доложи ему обо всём. Ибо вижу я, ведаешь ты о гвасинг многое.
– Видишь ли, Квотриус, отец… твой, если выразиться недостаточно мягко и не особенно правдиво… слегка недолюбливает меня…
– Нет, ты не прав, Северус, отец уже давно и думать забыл о том, что произошло в лесу меж… вами да и легионеры тоже позабыли. Если хочешь, спроси любого из солдат, отчего отдал ты трофеи свои, и скажут они тебе, что исключительно из сыновней любви и почтения. Но никто – слышишь? – никто не свяжет эти два события – дарение трофеев с воистину глупым и неудачным недоразумением в лесу.
– Но ведь ты связываешь, о Квотриус мой мудрый, разгадавший все мои уловки, значит, связывают и все всадники – ромеи. Согласен – у солдат память короче, ведь они тупы, как старые, дуплистые грабы. Только эти дупла суть прорехи в их и без того в том самом коротком, убогеньком, в том, что у нормальных людей называется памятью.
– Да прекратим поносить солдат Божественного Кесаря, кои страдают от ран много больше, нежели высокородные всадники – патриции, коих, и правда, слишком мало в море наёмников. Что же до высокорожденного отца… моего… Просто ты не знаешь его так, как я – вовсе не злопамятен он, отнюдь. Напротив, помнит он только хорошее, особенно о домочадцах своих, и уж тем более о высокородном сыне – наследнике и Господине дома. Да он даже своим легионерам прощает мелкие прегрешения против устава, множественные изнасилования красивых самок и молодых, юных ещё самцов варваров, убиение младенцев… Всё, что было в раз сей, когда воины выплёскивали на варваров свою усталость, жажду, голод…
– Избиение… Я говорю, избиение младенцев. Так толкует произошедшее одна мудрая, но маггловская Книга. Не хочу даже говорить об этих преступлениях против человече… Да, конечно, лишь варваров.
– Тогда поговорим об ином, но пойми, что легионерам нужно было выплеснуть на кого-то живого и, желательно, беззащитного, свою накопившуюся злость и ярость. Но молчу, молчу, ибо знаю я – тебе неприятна тема сия.
Ты же сражался подобно леопарду и к тому же щедро одарил его дорогими трофеями. Помню я, хоть и чрез туман некий, но словно высвеченное свечой лицо высокородного патриция и отца на… моего, когда он пришёл проведать меня. Так и светилось оно от счастья, пробив даже туман зрения моего, таким ярким был оно, словно блин, на сковороде подрумяненный, ибо всю ночь возлежал он с женщинами, подаренными тобою, о Северус. А отец… наш сластолюбив, и знаешь ты это уже не хуже меня – видел же ты множество своих рабов – полукровок… Многие из них даже схожи со мною. Но со мною делишь ты ложе, а теми распоряжается надсмотрщик над рабами – Таррва, и сам сын… отца нашего, равно, как и очень разумный самоучка Фунна – управитель имения… 
Полон дом твой и имение твоё такими же, как я. Но отец воспитал меня, как свободного человека, а не обыкновенную говорящую скотину. Только милостью отца моего высокорожденного к матери – рабыне, взятой, как откуп у старших братьев, да к тому же девственницей, обязан я такому высокому положению, коего не заслуживаю по происхождению своему.
Северус не стал рассказывать брату, снова впавшему в чёрную меланхолию*, как проводил время ночью Снепиус, чтобы не расстраивать и не обескураживать его. Видно, не в привычках Малефиция было напиваться до скотского состояния, в котором и застал его Снейп.
Поубивавшись, как всегда, о свёом происхождении, через небольшое время Квотриус всё же соизволил сказать:
– Хорошо, ежели желаешь ты, о Северный ветер мой, по близости коего так скучаю я, что желчь взыграла во мне, то сам изложу я обстоятельства, с коими нам предстоит столкнуться уже вскоре. Но говорить буду при тебе, на твои же слова ссылаясь, ибо именно ты, о, Северус, вызнал всё это у рабов. Нет, не так – у раба, врага под действием зелья, заставляющего без пыток говорить правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды, а также свободного человека Гарольдуса Пот-тера. Теперь правильно, Северус, возлюбленный мой брат? От себя позволю заметить,что рабу сему весьма повезло.
… Какая-то игра в испорченный аппаратус телефон, как прочитал я у какого-то маггла – писателя, считающегося классиком века двадцатого. Он описывал подобную ситуацию, когда один маггл передавал информацию второму, а получил её от третьего маггла, и тот всё перепутал.  Лучше я сам поговорю со Снепиусом – это же мои предположения. Может, к северо-западу лежат земли другого племени х`васынскх`, не такого кровожадного и сильного, хотя… Мы же приехали именно с северо-запада, и кроме той засады в лесу никого из х`васынскх` не повстречали. А что, если воевать тех, которые выставили засаду? Воинов мы их поубивали немало, как бы это не всё их войско оказалось. Тогда их племя взять легче, чем было этих. Они, всё равно, что младенцы перед легионерами.
Да, и опять насилия, изнасилования, избиение младенцев… Нет, пускай Папенька решит, что нам нет пути назад, и мы сразимся с раскормленными воинами Х`ынгу .

– Я немного поразмышлял и решил, что сам поговорю с высокорожденным отцом… нашим. Так будет лучше.
– Ежели старший брат решил что-либо, младшему брату – бастарду надо следовать его помыслам и не говорить о своём решении, противоположном мнению брата старшего – ничего не говорить отцу… нашему вообще. Ну да пусть сие мнение при мне и останется. Да пропади оно пропадом! – в сердцах воскликнул обычно такой сдержанный Квотриус.
Видимо, хотел он пред отцом говорить как раз об ослабленном неудачной засадой племени, а не о племени Х`ынгу.
– Квотриус, а тебе не прискучило самоуничижаться за столько-то годочков? – спросил Северус нарочито на народной латыни. – Кажется, ты, как только осознал себя, начал копаться в этом дерьме. Собственное происхождение, вишь, ему не ндравится! Да ты молиться должен за спасение души матери своей Нывх`э – Нины во крещении. Ведь из-за её красоты и ты уродился таким красавчиком! Не то что отец… наш.
Да, и зови Снепиуса Малефиция Тогениуса нашим общим отцом, а то как бы при свидетелях неувязочки не вышло.
– О Северус, Господин дома и мой возлюбленный Господин! Только ты словесами своими, хоть и жестокими, заставляешь меня снова чувствовать себя если не равным тебе – сего не заслужил я, то хотя бы достойным домочадцем твоим, младшим братом – бастардом! Благодарю тебя за…
– За вправление мозгов, – поддел пафосного Квотриуса Снейп.
Он не терпел такого высокого штиля по пустякам, одним из которых посчитал и важный для Квотриуса момент – его высокорожденный брат признавал Снепиуса Малефициуса, великого  и удачливого полководца, но… простеца всего лишь, и… своим отцом тоже. Как же не радоваться полукровке!
– Д-да, можно и так сказать. Приди же, возлюбленный брат, в мои объятия, да обымемся крепко и подарим лобзания друг друг горячие!
– Сейчас. Только выгоню нашего "камерного раба" Гарольдуса на свежий воздух, да пусть кости унесёт.
– Но ведь Гарольдус спит, повернувшись лицом к ткани шатра – он не увидит нас, нет, поверь.
– Ты не знаешь, насколько любопытен сей свободный человек с самыми дурными привычками раба, да ещё и раба не благородных ромеев, а дикарей. Тотчас высунет он любопытный свой глазик, как ты говорил? А, кажется, "неправильного цвета травы". Так вот, и начнёт за нами им, глазиком сим, подсматривать. Да боюсь, как бы не распугал он нас своими возмущёнными или, при той же вероятности, испуганными воплями, ибо сегодня на него покусился настоящий извращенец. Иначе о нём не скажешь, это врачеватель, всадник Формеус Верокций. Только представь, ему-то понравились и неправильного цвета глаза, и чумазая мордочка, и немытые, спутавшиеся волосы, как пакля, торчащие в разные стороны, и худоба, такая, что от одного куска баранины распирает живот.
Да Гарольдус и… там выглядел лишь слегка лучше – разве что сытый, умытый, подстриженный, как ты, но столь же лохматый, да ещё с отвратительно глупыми специальными круглыми стеклянными предметами, позволявшими ему видеть, как мы с тобой, носимыми перед глазами, на переносице, да в более-менее чистой одежде. Нет, чтобы зрение поправить у врачевательницы! И, да, забыл! Там он был накормлен трижды в сутки и умел есть аккуратно и понемногу, это… здесь, за четыре года рабства он стал законченным дикарём, почти животным.
И ещё – знаешь, Квотриус, мне не нравится, как он на меня смотрит – словно бы хочет узнать, но не может. До сих пор… так всматривается в меня, что мне только либо терпеть, либо то, чего я не потерплю ни от какого Поттера – покинуть шатёр и тебя в нём в, считай, что одиночестве. Поттер же не понимает благородной латыни… пока.
– И как же он до сих пор не узнал тебя, Северус? Вы были дурно знакомы?

_________________________

* Именно разлитие в организме "чёрной" желчи древние врачеватели полагали причиной меланхолии. Их знания психики человека сводились к гиппократовской теории влияния на темперамент и настроение четырёх стихий тела – "красной желчи" – быстрой и горячей, из-под печени (холерики), крови (сангвиники), флегмы, то есть мокрот, слизей (флегматики) и "чёрной желчи" из-под селезёнки из "привешенной внутри мошоночки" – холодной и сухой (меланхолики). Темперамент, по Гиппократу изменяется со временем года, когда преобладает одна из четырёх стихий, и с возрастом. Когда же нарушается баланс четырёх стихий в человеке, то становится он болен.

0

16

Глава 15.






– Да, Квотриус, угадал ты на редкость верно – были мы близко, но дурно знакомы. Мы недолюбливали друг друга, причём не в меру сильно, что не мешало мне, впрочем, учи… Но умолчу, это неинтересно.
– Расскажи, Северус, – произнёс Квотриус заговорщическим шепотом, – так ты был мудрым учителем этого свободного человека и не только его одного?
– Откуда у тебя, Квотриус, такая идея? Я – многоучёный маг. Занимаюсь всеразличными науками. Хочешь, перечислю, какими?
– Всё равно ничего не пойму я в науках века двадцать первого, так, что не стоит перечислять их, попусту тратя время. Позволено ли мне будет сказать, что ты, о северный ветер мой, иногда, более того, часто ведёшь себя, как достойный почитания наставник недорослей? Отчего же никогда ты не говоришь со мною о сём? Разве преподавание в школе, я уверен, магических наук, тем, кто ещё не расстался с буллой*, и занятие всяческими многомудрыми вещами и опытами для всевозможных откровений – дела, столь недостойные высокородного патриция, что ни разу не заговаривал ты о делах сих? Ведь читал я и о многоучёных опытах, кои, к примеру… Вот, гибкость твоего оружия. В наше время так ковать не умеют. Значит, сумел научить ты и кузнеца необразованного, колона простого.
– Оружие моё не суть пример. Да, научил я кузнеца, как выковать его, но потом заклинанием заставил забыть то, что должно быть известно много позднее и не во стране сей. Не удивляйся, есть и такое заклинание, и обучу я ему тебя, как одному из необходимейших.
Да нет, занятие науками есть вполне достойное для высокорожденного патриция дело. Да вот только не всем, скажем так, в моём… времени так кажется. Многие, повторюсь, думают инако. Считается, что высокородные патриции должны зарабатывать на жизнь себе и потомству… другими способами…
Ну не рассказывать же Квотриусу, что такое маггловская биржа и как на ней играть? Тем более, что и сам Мастер Зелий не знает этого. Вот Малфой или Долохов – те знают.
Снейп, невзирая на Поттера, прилёг и обнял Квотриуса – Северусу безумно хотелось страстно целоваться с братом и не только… О, разумеется, то, что можно – снова почувствовать так сильно возбуждающий его запах смазки Квотриуса. А вот бы Северусу попробовать вкус его сладчащей спермы, но – нет, нельзя пока. Он же так слаб, Квотриус, просто он изо всех сил старается держаться молодцом. И, надо отметить, у него это хорошо выходит, похоже на правду, по-настоящему.
А, может, нитки уже впились в кожу, как нужно, и воспалительный процесс закончился, и Квотриус снова крепок, несмотря на ранение?.. Но… неужели на полукровках так быстро всё зарастает? Не может быть… А, с другой стороны, как же те пятеро тяжелораненых?
Нельзя… нельзя так перевозбуждать брата, возлюбленного, звезду свою путеводную. О, как сияют этим прекраснейшим светом на земле – светом темноты – его глаза!
Северус притянул возлюбленного, отраду души своей, за макушку к своему рту и поцеловал. Как получивший отпущение грехов маггл – католик, жаждущий снова согрешить, чтобы потом было, в чём каяться, как это у них заведено, так же и Квотриус словно получил разрешение ласкать высокородному брату то, до чего мог дотянуться – лицо и немного – шею и ключицы. Он особенно тщательно покрыл короткими полу-выдохами – полу-поцелуями каждый дюйм обветренного в походе лица. За сим Квотриус поцеловал брата с едва лишь сдерживаемой страстью, но осторожно и нежно, как и полагается, в закрытые веки. Потому, что его возлюбленный брат, его северный ветер, Северус, от восхищения действиями Квотриуса уже закрыл глаза. Потом Квотриус, слегка изогнувшись, провёл языком дорожку из-за уха к ключице, очаровательно томно выдохнул на неё, обдав жаром и постоянно прерываясь на длительные, до беспамятства жаркие поцелуи.
Жарко выдохнул, излишне жаркие, сопровождаемые сбитым дыханием, поцелуи… Да у Квотриуса же просто-напросто жар, опять горячка, как профессор Свеверус Снейп и предполагал днём! Проклятый рецидив, и вовсе Квотриус не настолько здоров, как хотел казаться. А все эти поцелуи суть полубред-полуявь, красочно, более, чем в действительности, воспринимаемая раненым.
Всё, концерт окончен, погасли свечи – надо быстро прекратить миловаться и поскорее уложить Квотриуса спать – во сне, пусть и беспокойном, горячку переносить много легче, чем вот так, в полубреду, грозящему перейти и вовсе в бред…
Да, но как? Квотриус только ещё больше разгорячился от тихого, безответного непротивления Северуса его поцелуям и вот уже выдыхает высокорожденному брату в рот, хрипя тихо, но безотвязно:
– Се-э-ве-э-р-у-у-с-с! Лю-би меня! Познай меня!
Он повторяет это, как заведённый будильник, только, кажется… сломавшийся. Но это ведь на время! Квотриус поспит и "починится" сам, без заклинаний. А то их и без того на его рану наложено одно из самых сильных по вложению сил заклинающего волшебника магических формул. Брату нужно лишь поспать.
Квотриус всё повторяет свои сломанные, как заводящаяся пружина будильника, слова, и глаза его словно отражают вечность – так они блестят и светятся изнутри… словно бы расплавленным агатом, если камень можно было превратить в вязкую, невероятно горячую, кипящую жидкость. А, говорят, магглы научились в этом невероятном искусстве по достижению "четвёртой фазы вещества"… Но это горячка, горячка… так сверкает в глазах возлюбленного брата. Будь он здрав, не было бы и такого необыкновенного, пленяющего блеска, в этом профессору можно быть точно уверенным.
– Квотриус! Квотриус! Да слышишь ли ты меня или уже ушёл в мир бредовых видений? Ответь! Хоть что-нибудь скажи!
Но Квотриус не реагирует на мои крики, на несколько мгновений даже заглушившие в шатре обыкновенные уже, нарочито боевитые походные полу-песни, полу-вытьё пьяных легионеров.
Они, упившись ышке бяха, теперь орут их во все глотки, перекрикивая друг друга. А умники – сидят, где потеплее, у костра, на котором опять жарится баран – вот обжоры! И не экономят же баранов – куда смотрит "военачальнице", "отец", а сейчас снова просто Папенька. А-а, тот развлекается с подаренными женщинами. Интересно, они там кутыряются все вместе, или всё-таки Малефиций выгоняет остальных женщин на время совокупления? Но их же могут увести другие легионеры, пользуясь силой. Нет, наверное, кувыркается с одной, а остальные преспокойно себе спят. Боги! О чём я думаю?! Все помыслы мои должны быть сейчас о… названном брате. Что за чушь? Приходит на ум именно такой эпитет вместо обычного "возлюбленный и тэ дэ и тэ пэ.".
Квотриус выгибается дугой в порыве непонятной мне боли – да отчего же она… такая боль?
На всякий случай переворачиваю, ставшее после судороги безвольным, тело возлюбленного брата на живот, а сам лихорадочно разматываю повязку, пропуская её с каждым оборотом под грудью Квотриуса. Вдруг я ненароком задеваю рукой его соски, и он приходит в себя, как мне кажется, и просит всё также хрипло, как и до недолгого затишья, а после – этой жуткой по своей силе судороги:

– Северус, любовь моя, прошу – ещё!
Но я же не собирался и в мыслях не имел возбуждать брата, однако переворачиваю его на бок, туника и без того уже задрана к шее для перевязки. И вот же он – горячий член, набухший и, верно, причинявший Квотриусу неудобство, когда он лежал на животе. Он ещё более обжигающий, чем плавящееся в лихорадке тело. Я делаю необходимые сейчас нам обоим движения, да, и мне тоже при одном взгляде на пенис брата они становятся необходимыми. Но собою я займусь позже, потом, когда Квотриус заснёт… Но я всё же… Не удерживаюсь, наклоняюсь и глотаю его семя, такое восхительно сладкое и приятно пахнущее…
– Тот-кто-делает-навы!..
Спокойно облизываю губы, прикрываю ещё, к счастью, не до конца разбинтованного Квотриуса и его наготу шкурой и спокойно, с уверенностью в правом деле залепляю Поттеру рот левой, "нерабочей", рукой.
Вот.
Теперь ещё раз руки водой жизни протирать, особенно эту, левую, за которую зараза "Гарольдус", Потти-вонючка, попытался укусить меня. Словно бы знал, вот и левую ладонь подставил. Да у него же изо рта разит тухлятиной!
Как будто он в помойке, как маггловский беспризорник, ковырялся.

– Поговорите ещё у меня, я и вас захочу! А кого захочу, того и поимею. В зад. А это вам, Поттер, будет о-о-чень неприятно, да, прямо скажем, больно! Обещаю, мамой клянусь, хлебом клянусь.
Пошли вон, за ышке бяха! И хоть упейтесь ею. Тоже мне, горе-волшебник нашёлся, нам с братом мешать предаваться лихорадочной любови, столь драгоценной редкостью и недосягаемостью обыкновенной своей.
И к проклятому Х`ынгу этому вашему не пойдём – уж я постараюсь перед великим вождём, будьте уверены! – кричу я уже вслед улепётывaющему гаду.
Удовольствие испортил поросячьим своим визгом! Видно только его пятки во средине ночи тёмной…
Поросячьим… Свиньи… Саксы… Деревянные замки Хогвартс на болоте поблизости от озера, на границе Запретного леса… "От Вас, сэр, будет зависеть, быть Хогвартсу деревянным или каменным "… Слова ставшей профессором Прорицаний, самой молодой профессорши за историю Хогвартса, мисс Лавгуд… Но тогда, в полевом госпитале, она была только девчонкой с присущей только ей сумасбродностью… А, значит, на её слова… пока можно покласть. Пока важно только одно явление на свете, только единственный человек – Квотриус.
Потом. Всё потом – вот опять Квотриус заметался, скинув шкуру… О, несчастный мой страдалец Квотриус!
… Бежать, бежать из этого тесного х`нарых` с тот-кто-делает-навыворот, а ещё ведь братьями называются! Какие же братья делают… так-навыворот. Эх, слов мало, нечем выразиться так, чтобы хорошо и легко стало, чтобы стать чистым от их  рим-ла-нх`ын-ин-с-ких законов, раз они позволяют братьям, родным братьям… Вот Тох`ым, тот умел ясно и хорошо говорить на этом маленьком, убогом языке. И как он научился правильной речи - от воинов или женщин Истинных Людей?Когда приносил бабам воду из реки или источника? Тогда, что ли? Да разве стали бы эти заносчивые, ничего не делающие, только окотами занимающиеся бабищи учить раба говорить на языке ихнем? И ведь много-много пальцев вре-мя до принесения в посмертную жертву Тох`ым говорил почти, как я, а после заговорил, как вождь Истинных Людей, священный Х`ынгу! Хватит думать о друге, оказавшемся в итоге Вол-де-мор-тх`э, надо думать, как свою жопу уберечь.
Стой, Х`аррэ – Гарри, всё равно теперь бежать некуда. Тох`ым стал Вол-де-мор-тх`э, а одному в лесу не выжить, да и потерял я трут и кремень когда-то недавно. Надо… Надо бы выпить ышке бяха, а то вон как мясом разит – аж слюны опять полон рот. Набить пузо не удастся – слишком много пальцев на-х`э-м-ни-ков у костра сидит, а они – настоящие свободные люди, не то, что Гарри! Всё равно, что игрушка благородного хозяина  Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ. Захотел – свободным на время сделал, захотел – снова Гарри – ничтожный и презренный раб.
Какое-то странное, тяжёлое и горячее чувство внизу брюха, словно… там горячий камень привесили. Это, верно, волшебство такое, которое наслал на меня Сх`э-вэ-ру-у-с-с, как месть за то, что я… Помешал ему… им. Пойду в тень, к оврагу, да посмотрю, что там так тянет, как душу выматывает от тяжёлой работы… Только намного плошее, хуже, вот дурак ты, Гарри, тебе ещё языку Истинных Людей учиться. Но вот о нём прекрасный Сх`э-вэ-ру-у-с-с, тот-кто-… А, плевать, он же такой… тот-кто-делает-навыворот, но он ничего насчёт этого языка не говорил, а только о каком-то родном и ещё с трудными названием навроде лапх`т-ы-ни.
Ой, ёб его мать, Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, страшного колдуна! Что с моей писькой?! Она вдруг стала огромной и торчит вверх и в сторону, словно её какой груз оттягивает, а не вниз, как надо. Да её словно что-то тянет кверху! Дай потрогаю…Интересно же, писька-то, чай, своя… Вот так… Приятно, но хочется чего-то ещё, много пальцев раз больше! А как? Трогал письку Рангы, когда дрочил, да и остальные рабы время от времени, кроме Тох`ыма и старика, того-который-умер… Ой, не к ночи мне его вспоминать. Страшно здесь, прибить могут, я же – раб! А то вон как на-х`э-м-ни-ки воинственные песни поют да рычат, да воют, как бы не убили, да в овраг, от которого дерьмом и ссаками пахнет, не скинули!
Придётся идти обратно к волшебнику. Может, снимет порчу с меня, чтобы писька повисла, а не стояла бы… так неприятно, да и негоже… А уж больно-то как! Ой, сил нет терпеть – побегу в маленький х`нарых`. Слава Мерлину пресветлому и Моргане всеблагой, я запомнил, где он… Ой, простите, боги, не то сказал от боли, сдуру. Да не прогневайтесь на бедного, глупого Гарри с большой, торчащей отчего-то вверх,  писькой!

…– Что же вы, Поттер, так раненько, да и не на рогах?
– Ка… каких рогах?
– Маленьких таких или больших, как у того мужчины в чёрном, который, словно горный баран. Ну вы же не пьяны, а глазки так масляно поблёскивают. Что-то с вами не так, что-то случилось не то. Я угадал? Вас застали на месте преступления, а вы ещё не успели его совершить? Ну, в смысле приложиться?
Рассказывайте, только тише – Квотриус едва заснул спокойно.
– Вот!
И Гарри отточенным движением эксгибициониста распахнул полы плаща.
– Ой, не могу! Уморили! Ну подумаешь, обычный, как же это сказать-то по-вашему да ещё и чтобы вы поняли… А, стояк!
– Отчего ты наслал на меня заклинание стояка, Сх`э-вэ-ру-у-с-с? За что ты сделал такое надо мной?
Снейп принял важный вид и ответил торжественным голосом:
– Я наслал на вас заклинание стояка за то, что вы помешали нам с братом предаваться тому-что-навыворот! А снять заклинание можно двумя способами…
– "Фините инкантатем"?
– Не-эт, раз уж вы такой умный, то сами снимете заклинание, и не перебивайте старших – вам это не идёт. Да запахните плащ, я уже успел насмотреться на нашу прелес-с-с-ть! Во-первых, можно просто перестать бояться стояка, и он исчезнет, а, во-вторых, можно доставить себе несколько капелек, а, может, и струйку удовольствия – просто, как бы это сказать вам на на вашем языке. Вот, слова не знаю…
Северус насладился выпученными от ужаса глазами Гарри, такими… красивыми, когда он не щурится и добавил тише:
– Подрочите.
– Рангы дрочил каждый вечер много пальцев раз, другие тоже дрочили, только редко – уставали все. Не хочу быть, как Рангы. Он, как ты – тот-кто-делает-навы…
– Да заткнитесь вы, Поттер. Не хотите удовольствия, ложитесь и спите, только не храпите, а то вас будить буду. Терпеть не могу, когда храпят А стояк ещё немного помучает вас болезненными, извращёнными мечтами и болью, а потом опадёт. Собственно, как я и говорил.
– Но я не хочу мучаться болью, а, главное, развращёнными мыслями. Я не знаю, что это, но мне кажется, оно очень вредное.
– Ой, уморили! Совсем уморили вы меня, Поттер! – Снейп тихо рассмеялся. – Развращёнными мыслями этот неразвращённый мальчик, у которого даже никогда не случалось стояка, будет маяться.
Северус перешёл на серьёзный лад, разумеется, понимая, что это всего лишь смешная оговорка, но дела она не меняет. Вот он тоже собирался заняться своим членом, как только Квотриус уснёт, но к нему пришла желанная, хоть и короткая разрядка, когда он выпил сперму Квотриуса.
– Но мне же больно! Ужасть как! Сними заклинание, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, молю тебя, благородный рим-ла-нх`ын-ин…
– …Тот-кто-делает-навыворот. Нет уж, я вам всё рассказал, сами и разбирайтесь со своими заботами.
Северус говорил уже устало – намаялся, обрабатывая рану, на взгляд, абсолютно чистую, но, совершенно очевидно, отчего-то доставляющую массу боли извивающемуся в судорогах и громко бредящему Квотриусу. Снейпу хотелось одного – заснуть рядом с Квотриусом.
Снейп сидел, кое-как завернувшись в короткий сагум, но тот не согревал его – ночи были уже очень холодными – равноденствие миновало, и время тьмы стремительно прибывало в ущерб коротким, тёплым, солнечным дням, когда солнце, то девятого, то ли уже начала десятого месяца ласково светило сквозь уютную дымку.
За всё время пребывания Северуса в этом времени было только несколько ночных гроз, да один тяжёлый, дождливый день в походе, когда заехали колесницы с разгона в лес. Да, той жары, что доставляла неудобство немытому Снейпу в Сибелиуме, уже не было – последние полтора дня, после того мощного дождя, были просто тёплыми, солнце светило не напрямую, но только через так и не рассеявшуюся дымку после того сногсшибательного ливня, создавая премилый кокон, окутывающий тело, что в шатре, что вне его.
Но Северус в последний день бывал на свежем воздухе наскоками, то спасая задницу Поттера, то принося еду, да и выпивку заодно – бери, раз дают, уж будь ласка, не отказывайся… Одну порцию жгучей воды Снейп оставил для протирания рук перед перевязкой и очищения кожи вокруг раны, а вторую уговорил одним залпом "Гарольдус".
Сейчас тот сношался потихоньку с собственным членом. Его головке внезапно понадобилось восстать на увиденную интимную сцену орального гомосексуального акта, вернее, завершения его. Но орудовал Поттер громко шурша заскорузлым плащом, неумело и потому пыхтя, как Хогвартс-Экспресс, ворочаясь с боку на бок, всё будучи не в состоянии найти правильную и, как ему казалось, незаметную позу для своего обычного мужского занятия…
Это пыхтение вконец сморило Северуса, и он лёг, отняв овчину у Поттера и накрыв ею и себя, и Квотриуса…


… Статья же ж Ваша, профессор Люпин, в сегодняшней, от двадцать третьего августа, напомню, газетёночке ж произвела такой фурор среди публики! – ликовал господин Директор. – Хотя что ж я Вам напоминаю! Вы же пострадали вчерашней ночью и, уж точненько, знаете расписание движения Луны лучше меня.
Вы ж так умненько всё понаписали, да ещё же енти "интервью" с оборотнями… Всё ж енто конгениально прямо-таки!
И как же Вы только додумались сделать из глухонемых листков пергамента "говорящие" интервью?
И как же Вам удалось всё так прекрасно ж порасписать?
– Просто вдохновение пришло, – скромно потупив жёлты-карие волчьи глаза, – отвечал Ремус. – Да, это было настоящее вдохновение, только так я могу объяснить то, что сейчас текст статьи, напечатанный в газете, кажется мне чужим. Такого не было с моими научными статьями, которые печатались в "Борце с мировым злом" и "Защитнике от Тьмы" – научных журналах для всех учёных, кто хоть как-то связан с моей единственной женщиной – ЗОТИ, – решил пошутить и Люпин. –  Кстати, там же печатался, правда, недолго, и профессор Снейп. Он сказал… В общем, уровень статей в этих журналах его не удовлетворил.
– Сево… Профессор Снейп же ж вечно чем-то неудовлетворён, это ж в его природе.
Ему вообще трудно угодить… Было.
– Было?! Господин Директор, неужели и Вы стали пессимистом? Неужели и Вы, вместе со всем злорадствующим педагогическим составом считаете, что Сев… Северус не вернётся… оттуда, куда его занесло?
– Да ведь уже около трёх месяцев, как Сево… Северус пропал совсем. Верно, попал же ж он в какую ни на есть переделку, да и… А, может, отсиживается в своём ненаходимом замке, –  радостно поделился с Люпином только что пришедшей в голову мыслью господин Директор. – Ему ведь же ж есть, отчего же отсиживаться ж..
Он-то Альбус, и не знал, что у профессора Люпина на всякий случай записаны чёрными чернмилами по бежевому пергаменту, аппарационные координаты Гоустл-Холла, и что заботливый друг уже бывал в нём, разумеется, не обретя никакого Северуса.
– Давайте уж, как оба-двое друзей Северсуса, хоть и пропавшего... на время, не делать тайн друг от друга.
Моё сердце, например, сердце друга чувствует, что Северус жив и здоров.
– Хорошо, профессор Люпин, сэр, давайте ж не будем делать козней друг против друга… пока Вы не пойдёте супротив моих планов. Севоч… Северусу, то есть, имеется, от кого скрываться – от нашего неуважаемого за это и не только, министра магии.
Не знаю, не знаю – вот уж два дня, как… Ну, ладно, поговорили же ж о грустном, да и хватит, а то аж супно стало, дышать нечем совсем, аж в боку закололо да в заднице засвербело, как перед… Не стоит, лучше сказать, аж по голове мурашки бегают.
Будем же ж мы да всем Орденом верить, что Северус не сгинул в глуби... Неизвестно, где, тут же поправился господин Директор, –   но вернётся к нам, да не один, а с Героем нашим, Гарри Поттером. Я точно знаю… уверен, что Гарри победил Волдеморта, и Лордушка не воплотится ни в коем времени ж.
Люпин испытующе взглянул в глаза Дамблдору, и в этом была его ошибка. Колоссальная и недвусмысленная –  посмотреть в глаза опытнейшему Легиллименту, каких ещё свет, кроме более опытного Окклюмента и заодно Легиллимента Северуса свет не видывал. А посмотрел –  значит, карты раздал так, что сопернику всё видно, словно открытую колоду, как при выкладке карт своих и соперников.
Альбус тут же оживился, глаза его сверкнули так, что, казалось, от них, как от двух солнышек, по стенам кухни особняка на Гриммо, двенадцать, начнут скакать солнечные зайчики, и, весело подмигнув растерявшемуся, смутившемуся отчего-то Ремусу, быстро пробормотал так,чтобы не слышали остальные фениксовцы:
– Так вот-с, даю Вам, профессор, заслуженный день отдыха ото всех забот потому, как поистине ж заслужили же Вы енто стараниями своими долготерпеливыми на ниве моего инструктажа. Поверьте, не по злобе своей заставил я Вас писать же статью енту ж. Токмо оттого, что денежки плачены именно за вчерашний разворот. А денежки-то наши, общие, от сердца с кровушкой оторванные да с мясом.
И нравоучительно закончил, громко, никого не смущаясь:
– Енто у кого мясо в душу-то проросло, а есть посреди нас, ведь, и такие. Уж как я стращал, как ни наводил на же ж на мысли соответственные, всё ни в какую. Зарастают души фениксовцев не мясом даже, но толстым ж слоем сала ж, фу, некошерного, ну как у этих страшных тварын – свиней, как говорят шотландцы, боле жизни любящих их жировые отложения. Да что там далеко ходить! –  неожиданно воскликнул Альбус.
Чем тут же привлёк к себе внимание фениковцев, потому-то и не замолчал, завершив мысль свою, негодуя на некоторых орденцев, среди которых была и Минерва, просто за несопоставимый с окладом, непонятно, откуда взявшимся по сравнению с другими фениксовцами, несоразмерно толстый кошель:
– Ну, тем, кому полный желудок деликатесов, да набитая мошна мешают мир правильно видеть... С некоторых эдаких проклятых пор.
А потом снова вполголоса обратился к Ремусу, не дождавшись иной реакции от фениксовцев, кроме инстинктивного съёживания от громкоголосья реплик, пошедшего ещё со славных школьных времён магических шпаргалок.
Отоспитесь, побрейтесь и зовите домашних эльфов с едой к себе в апартаменты, да почаще – она же Вам весьма и весьма понадобится.
Ремус внезапно покраснел и, пробормотав что-то из благодарностей проклятому Легиллименту, торопливо вышел в жаркий летний, насыщенный теплом асфальта и домов, выхлопными газами многочисленных автомобилей, проезжавших по одной из соседних магистралей, погожий день и аппарировал на окраинную, спокойную, зажиточную, привольную Уэст-Энд-стрит, проходящую неподалёку от Уошингтон-стрит, с крупной суммой маггловских денег прямо без бумажника, который не хотелось осквернять маггловскими банкнотами, прямо в кармане потёртого пиджака…

_________________________

* Булла – римский амулет, охраняющий детство. Расставались с буллой, посвящая её Ларам и становясь гражданами, в семнадцать лет.

0

17

Глава 16.






… – Вам нужен подарок для любимой женщины, которая ждёт-не дождётся Вашего внимания? – поинтересовался продавец – консультант "секс-магазина", видимо, для своих, внутренних нужд, а не просто для интереса.
– Ну… как Вам сказать… Это… нужно мне для себя, для анального секса, – осмелел, наконец-то, перед магглом Люпин. – Хотелось бы чего-нибудь… тёплого.
– У нас есть то, что Вам нужно – новая модель фаллоимитатора, вибрирует, имеет опцию подогрева и подсвечивания. На батарейках, конечно. И заказанное Вами тепло, и вибрация, и подсветка, разумеется.
– А… последнее зачем?
– Видите ли, немногие мужчины привыкли любить своих партнёров днём – гомосексуалисты в возрасте, вообще, люди, в основном, стеснительные. Я не считаю отвязных фриков, которым всё равно, с кем, когда и где. Поэтому для пары любящих мужчин, желающих доставить себе изысканное удовольствие, пользуясь этой моделью, кстати, всего, на четырёх батарейках, важно видеть фаллоимитатор, поэтому и введена функция подсветки.
Вы ведь активный партнёр?
Для гомосексуалсистов в возрасте – вот, кто ты есть для магглов. Слава Мерлину, что ещё не этот "фик". А вовсе не мужчина в расцвете второй молодости… Помни это, Рем. Помни о разнице между  тобой и магглами, чья жизнь так коротка.  Помни и запоминай. Я уверен, тебе пригодится, и не один раз. А за сколько, пока ты не научишься на собственных ошибках.
А чему я, собственно, должен научиться?! Я пока дел с магглами не заводил да и не собираюсь заводить. Они же всё равно, что обезьяны перед маггловскими детьми – такие же забавные и… сообразительные, где бы спиздить банан,
- воспротивился Ремус настигшему его предчувствию.
– Д-да вообще-то, весьма активный. Да, очень активный. Активнее, прямо-таки некуда.
Ремус, ободрённый словами Альбуса Дамблдора, насмехался над продавцом ненастоящих хуёв, постельных друзей, хотя самому был необходим такой друг до слёз. Но Люпин выжимал ситуацию до краёв, как приучил его делать это пропавший  куда-то к ёбаным ебеням проклятущий Сев. Неужели отсиживается от министра магии в Гоустл-Холле? И весточки не подаёт, говоря словами Северуса, "зараза"? Ну, хоть бы сову прислал лучшему другу, хотя господин Директор обмолвился чегой-то о времени. Так, кто знает, куда утащило Сева из Запретного Коридора, где он пропал по словам того же Дамблдора? В какие-такие дурные  времена, что и весточки подать не в состоянии?
– И Вам хочется одновременно почувствовать себя пассивным, не так ли?
– Так.
Рем соглашался с продавцом во всём, ведь говорили они о разном – продавец говорил о мечте Люпина – любимом, живом, нет, правда, живом друге, которым ему никогда не обладать, любви на всю жизнь, так, чтобы только смерть разлучила любящие сердца. А Ремус думал о вибрирующем, маггловском друге, да ещё пыхающем теплом, да ещё и светящемся новом "друге".
Консультант подошёл к стенду с фаллосами всех расцветок и форм и снял один из них.
– Тогда эта модель создана специально для Вас, и без пререканий  - я лучше знаю, что рекомендую. А Вы всё равно в выборе своей "недостающей части", но такой  желаемой, не радуйтесь зазря –  профан. Вам лишь бы чего поактивнее фрикционирующего в Вашем анале и тёпленького. Я же подберу Вам, уважаемый  Инкогнито, модель, которая удовлетворит Вас полностью и до конца, не то, что Ваш боттом, а, как Ваш несуществующий топ…
Вот, видите, фаллоимитатор соответствует по форме прямой кишке среднестатистического мужчины.
Но мне нужно большую длину, как можно большую… хоть и в пределах разумного поймите меня.
Продавец продолжил пытку Ремуса несбыточной мечтой о настоящем партнёре.
–  Хорошо, я меняю модель на большегрузную, но это прибавит денег из Вашем кармана, как я посмотрю, уважаемый сэр.
Сейчас я вставлю батарейки, и Вы увидите, как он работает.
– Беру, беру, – быстро сказал Люпин.
Консультант-садист запустил фаллос и тот весело запрыгал по стеклянной витрине.
Рем удивительно быстро купил вибрирующего, да как сильно, тёплого на ощупь и светящегося сиреневым, неземным, а как витрины у магглов, неоновым светом прозрачного пупырчатого "друга". К тому же, он получил прибавку – бонус за столь редко спрашиваемую и очень дорогую модель – дополнительный комплект из восьми батареек,
Через треть часа продавец был очень доволен собой – благодаря странному посетителю ему начислят очень большие проценты за продажу давно залежалого, не пользующегося спросом из-за размеров искусственного члена товара.
Ремус уже покинул "секс-магазин" и не видел самодовольной ухмылки продавца - консультанта, но тоже был очень доволен собой – впереди был день для отсыпания и отъедания, а потом… Потом целая ночь для опробования и полюбления нового "друга", который так ярко будет светиться в короткую июньскую ночь, пока… не попадёт в уютное гнёздышко. Для которого он и создан этими умельцами – магглами. Маловат он, правда, побольше, чем… погибший бывалый товарищ по постели. Может быть, и удовольствия от него будет побольше, соразмерно с его длиной, а тот так впивался в прямую кишку, аж до боли.
Двадцать первого июня две тысячи второго года, полных два месяца тому, было солнцестояние и, к тому же, малый парад планет. Правда, он был невидим потому, что планеты выстроились в ряд близко к Солнцу – до и после него.
Но Рем обычно интересовался астрономией за компанию с настоящим Любителем Астрономии – ЛАстрономом Севом. Сейчас ему некстати вспомнилось само понятие "парада", и он бодренько замаршировал в сторону ближайшей тихой улочки. Занимала его сейчас вовсе не астрономия, а другое – поесть, поспать и поплясать потом… в новой кроватке… с новым милым другом…да подольше...да  без зловещего пыхтения, раздающегося из камина, какой в один из прошлых игр с другом разносился по спальне. Правда, в чём ходить по осени, грязной, скользкой осени...сейчас это Ремуса интересовала, меньше всего.

… – Он этого достоин, не правда ли ж? Люпин проделал колоссальную работуже над статьёй, и теперь же ему впору расслабиться, как он сам желает. Не в моих же обычаях вмешиваться в личную ж, частную же жисть сотрудников и, уж тем более, учить их, в чём счастье.
Ремус считает – в искусственном члене, выпивке, предмете преподаваемом, да болтовне похабной.
Севочка, мой мальчик, личность вообще разносторонняя – ему и зелья новые подавай с маггловской Алхимией, и Тёмные Искусства во всей их готической же красе ж, и рисует он, и пьёт с Люпином, и стихи пишет… Нет, это вряд ли он стихи пишет, он же только не природу любу ется, но читает много помимо Тёмных Искусств и очень понимает магию стихов, находит её там, где прошлись уже сотни филологов и ничего не нашли, даже в ентих их словесных, филологических, как их называют, журналы-от ентих пустобрёхов-то, документах-от этих  печатается.
Минерва любит вязать руками, без заклинаний, по-маггловски, салфеточки под чайные и кофейные сервизы, которые она коллекционирует,и откуда только деньги на них, дорогие такие, как и все гончарные ручные изделия берёт. Да и накатила она на на издание статьи настоящую пятачину. И откуда у женщины деньги на руках? Видать, прижимистая, не широкая душа, как и все шотландки. Не то, что англичанки, которые тебе и обогреют, и накормят, и напоят. Зато Минерва внуков своих взрослых обожает. Да ещё в анимагической форме своей же ж, любит поиграть с клубком, несмотря на её-то годы ж… Покойная Сибилла тоже любила вязаные шали, но они ж сами вязались, как и положено.
А вот Филиус любит шнурки в воздухе чарами подвесить и гладить их настоящим левитируемым чугунным, старинным  утюгом, до блеска их полирует. Подумаешь – безобидное чудачество, вот и всё. Ну не объявлять же Филиуса, такорго умника сумасшедшим только за то, что он шнурки полирует. В воздухе же...
Элиза влюблена в Астрономию – звёзды и стихи, им посвящённые, отчего она с моим мальчиком Северусом весьма дружна. Севочка ей стихи читает, пока она в ентот… телескизор смотрит или как его там правильное название, уж не упомню. давно же ж я учился я сам.
Помона души не чает в в плотоядных орхидеях и пьющих кровь кактусах. Помнится, один экземплярчик Опунции Кровососущей хорошенько же ж так наколол меня своими лопухами, да и кровушки напился так, что аж листья побурели. Меня тогда Поппи Кроветворным зельем дня три накачивала.
Вот, кстати, мадам Помфри – любительница жарить на площадке для квиддитча барбекю и ентих, как же ж их – а-а, щащлик. За енто её ох и не любит молодёжь, но стоит на время ослепнуть или третьим глазом в лоб получить… Сразу "мадам Пофри", да "мадам Пофри", поможите, мол, нам, студиозусам местным. Дедушка, мол, на конечной станции "Хогсмид" лежит с рахитом и плоскостопием.
Покойный мистер Филч, да упасёт его душу в Посмертии Мерлин всемогущий, любил грибочки, от того он то мирный был, а то на студентов, аки лев рыкающий, бросался. Всё равно, что в оборотня разъярённого оборачивался. Это всё из-за грибочков-то вредных да неприспсабливаемых к организму человеческому. И как только у  него, прости, Мерлин,  иного несварения желудка, того, что через рот идёт, а не только поносом... От поноса-то, знаю я, часто страдал мистер Филч. Но он, бывалоча, как усядется на ведре своём дрищёвом, прости, Морганушка, на перекрёстке дорог, ведущих с-подземелья, так и сидит, как Цербер, да своё дело и знает.
Но как завхоз – незаменимый был волше… сквиб, нет ему достойного последователя – ни один больше полугода не приживается, да и миссис Норрис к ним равнодушна, помогать не желает Её Кошачье Величество. Вот пакостная кошка - с котом Гермионы Грейнджер, как же его, Бытоглотом, нет, всё не то, а как, вспомнить не могу, гуляла напропалую, честь свою не уберегла.
Про профессора Биннса и сказать-то толком нечего. Только, что призрак просвечивающий и довольно нудный. Вот и всё, что о нём сказать можно, не обидев по-крупному, да и не сказав чрезмерно мало.
Да и о преподавателях Маггловедения, которые у нас каждый семестр меняются, тоже ничего замечательного не вспоминается. Был, разве что один – le originale, тот ещё – любил носки занашивать, не отдавая их в стирку домашним нашим, значицца, эльфам. И только тогда менял, когда все пальцы из носков, как из сандалий, повылезают. А сам ничего себе, такой импозантный с виду, да кушал всегда с отменным аппетитом, с таким, будто он по жизни голодный ходил, а дорвался только за преподавательским столом в Хогвартсе и не знал даже, как щелчком вызвать домашних эльфов с готовой едой к себе в нумера, то бишь, конечно, в апартаменты. Енто я ошибся с нумерами.
А-а, был енто ж ещё профессор Маггловедения – мисс Розинтия Перкинс. Даже имя в памяти осталось. Так она, ента Рози, как просила всех преподавателей в учительской, да студентов – старшекурсников себя называть, такая прелюбодейка была, но спала только с совершеннолетнимии студентами. Знала, колючка етака, что старости почтенной  прмставать к ней  негоже - сам пробовал и получил жёсткий отказ. Единый раз решив разменяться на женщину в жизни своей И то неудачно!  А такой персик была, что ой, матушки ж вы мои!
Да попросту она была шлюхой! Итить-колотить. Вот только Севочку да и Ремуса ж она так в свои объятия и не заполучила. Кремень – мужчина драгоценный мальчик мой! Ну с Ремусом понятно - законченный тот, кем был я, только спал я с живыми партнёрами. Слово ещё есть специфическое, эдакое. Только вот никак не запомню я его. Похоже ж на "парень", но как-то же иначе.
Так-с, есть же ж ещё Нумерология.
То ещё дельце было! После увольнения из школы со скандалом из-за растления несовершеннолетних Милонны Вектор долго не могли найти ей – прекрасному преподавателю, замены. Она ж оказалась особой, как же ж выяснилось, с педофильской наклонностью. Любила же она, в основном, первокурсников, которые плохо понимали, что же их заставляют делать в качестве "отработки". А заставляли их… ох, не могу и передать же ж, хрянцусськой любовию заниматься! Этих несмышлёнышей! Хорошо хоть ещё до Попечительского Совета дельце-от же ж поганенькое не дошло, враз замяла она сама. Ну, чтобы в другую, не такую известную школу волшебства, магии и… мальчонок же ж приют ей был открыт.
Теперича предмет ведёт заумный профессор Ланстрим.
Кажется ж, он только в вышних сфэрах парит же, и даже на завтраки не приходит, кюшать ему, видите ли, не хочется с нами всеми. Завтракает у себя в нуме... апартаментах же, от дурень же ж я старый!
Одинокий, замкнутый ж, ушедший с головой в свою науку, вечно что-то изобретает, но ничего по-настоящему дельного же не изобрёл ещё. Ещё… Ему же уже за сотню годочков, а ни жены, ни, прости ж Мерлин, супруга ж у него же нет и, наверняка, не было, да и потомков нет и не предвидится, хоть в этом смысле он мужчина хоть куда.
Не то что я в молодые-то годочки ж! Да какие ж молодые же, лет до девяноста полюблял я  разных, то есть, мущщинов, маггглов ли, волшебников ли… Да без разницы. Лишь бы полюблять… да в ответ любимым быть…
Всё же остальные наши профессора же с "изюминкой" ж, а этот Клополдимиус, ох же ж, еле выговоришь, сам себе господин, но неинтересный какой-то…Совсем без антиресу, без солидности, что ли.
Ещё мадам Ирма Огюстин Пинс, наполовину француженка, как же ж и из имени её видать. А любит она только… порядок в библиотеке, да, по-английски обжаренную с обеих сторон яичницу ж с беконом, и пожирнее, что б бекон был. Ей Минерва всегда свою, "утяжелённую" передаёт– сама-то вечно нам диете сидит. И без того Минерва довела себя до изнеможения диетой-то ентой мордредовой – и где только вычитала такое безобразие? Да-а, любительница она ещё вместе с Северусом, мальчиком моим, сок тыквенный усасывать. И как только в неё, такую тоненькую, влезает столько? Без выхода из-за стола, извиняюсь, отлить.
Вот и все её прельщения. Но это легко сказать – порядок в библиотеке после ж трудового же студенческого дня, знаете ли, трудно навести, когда студиозусы книги на столе зубастенькие ж забывают же. Вот и к заклинаниям она мастерица, Левитирующим, в основном, да книги перелистывающим в начало и захлопывающим без приложения некоторой силы, которой студенты худосочные потому, как постоянно растущие, не имают. Весьма, знаете ли, спесифисическим. С полсотни знает их, ежели не больше.
Уф, кажется всех же ж перебрал…
Ан нет, осталась ещё одна - девчушка ещё, а уже профессор, но с характером таким – не приведи Мерлин с Морганою! Луна, мисс Луна Аугуста Лавгуд, профессор Прорицаний, да поцелуй её хоть Дементор – хошь кто-нибудь да поцелуйте! Живёт затворницей, из башенки своей малогабаритной лишь пару разиков в неделю соизволит появиться ж то на ланч, то на обед, лишь бы на Ремуса в дверях Большого Зала наткнуться и сказать скромно:"Извините!". А любит она, ох, и сильно ентого самого проклятущего, аки Мордред бесчуйственный – прости ж, Морганушка, профессора Люпина.
Вот только он её любви ну ни в какую не видит и не чует, ему, вишь ты,  игрушку свою подавай из неведомого матерьяла, да Севочку, чтобы с ним пинтами алкоголь распивать и про тяжёлые будни разговаривать, но так смешно, ей-Мерлин! Помираю аж со смеху, "погораю", как студенты говорят! Или же как-то по-другому? А и Мерлин с ними со всеми, кроме моего бесценного мальчика Сево… Нет, он не любит, когда я его так так называю… Ну, тогда официально, моего поистине бесценного друга, профессора Снейпа. От как сам сказал, и самому же одиноко от ентого дурацкого, в сущности, высказывания.

Господин Директор, наконец, сбросил маску нарочитой хоробрости и всезнайства и пришёл в себя. А в себе оказалось очень и очень неуютно.
… Откуда же господин Директор всё это знает? Да кто сам расскажет, а за кем, вот, как за Ремусом с мальчиком его Севочкой, и через камин приглядеть незаметненько нужно, чтобы в крайность Северуса Люпин не увёл. Мыслимое же разве это дело – в оборотня вдруг да невзначай влюбиться! Это ж проклятье на всю жизнь! А то же Люпин известный мастак на крайности, одним словом, не в обиду ему будь сказано – он же сущий оборотень, как есть, один в один, только образованный да ест с тарелочки ножом и вилкой, что, впрочем, не меняет его природу.

… Прошёл ещё один день в лагере с его размеренным, но шумным настроем. Квотриуса больше не била лихорадка, и глаза его не мерцали так неестественно, как в ту достопамятную ночь, когда Поттер, нет… Гарри впервые кон… А ну его, Поттера "Гарольдуса Цеймса", к Мордреду за пятку, пускай его подавится хоть разочек по-настоящему таковым подарочком, сделанным от всей души!
Северус с Квотриусом только целомудренно, истинно по-братски поцеловались несколько разиков, а им ведь уже давно нужно большее, много большее, вот и не распаляли они друг друга без нужды по негласной, но установившейся между ними договорённости. Она сводила к минимуму контакты между братьями, делая их любовь невидимой, почти невесомой, незримой, неощутимой  третьим –  Гарольдусом.
Сегодня Снейп самостоятельно, не доверяя пьянчужке и обжоре Формеусу, снял шов со спины Квотриуса. Гладенько так получилось, вот только кожа всё ещё воспалена. Непонятно, отчего. Вроде всегда Северус антисептиком этим вонючим руки протирал до того, как шва касаться. То ли нитки не простерилизовал. Тогда… в ту бешеную ночь, то ли… В общем, он пребывал в растерянности, почему покраснение на месте шва осталось. Но ощущение странности не покидало его. Квотриус же – полукровка, а на таких воинах должно всё хорошо зарастать. Дикарская кровь всё-таки в жилах. Вон, остальные-то бывшие раненые легионеры уже вовсю женщин мутузят, а Квотриус… С ним даже поцеловаться по-настоящему страшно.
Я переговорил с "отцом", выложив ему свои соображения о предстоящей встрече с воинами Х`ынгу на их земле, куда мы сегодня направляемся. Папенька долго думал или просто делал вид, что умеет думать, и думать при этом  стратегически… Хотя я недооцениваю Папеньку – у него ведь большой опыт войн с варварами. Однако тот, лесной опыт наложения Imperio он действительно… кажется… не помнил. По крайней мере, не подал виду. Может, так и полагается поступать настоящему ромею – не мстить, но полностью аннулировать потерю чести – дуэли-то ещё не приняты!
Может, на его не коротком веку находились среди дикарей и пострашнее этого, уже в зубах навязло, "Блестящего" – так переводится "Х`ынгу". Как будто свет на нём клином сошёлся! На этом "Блестящем" варваре, который  беспокоит сознание нас троих - двух братьев и отца, а теперь ещё и избранных всадников. Тех, которые, опохмелившись после двухдневной пьянки, в состоянии  принимать участие в военном совете, учинённом Папенькой, уже давно опохмелившимся и после недоперегнатой горилки, как сказали бы шотландцы, и после бабёнок, перепробовав каждую и не по одному разу. Но все эти "благородные" занятия отняли у него времени, меньше, чем у других всадников.
В общем, "отец" отдал приказ возничим впрягать зажиревших на дармовом, произрастающем на поле, овсе, лошадей в квадриги и двигаться за моим "рабом" по кличке, "данной" мною "Гарольдус", который побежит отдельно от остальных рабов – впереди войска, одесную квадриги Папеньки. Я лишь настоял на том, что Квотриус поедет впереди меня, чтобы мне удобнее было наблюдать за его неустойчивым  состоянием. Неестественно красный шов после снятия ниток так и стоял перед глазами.
Сам я отощал ещё больше – скоро светиться на солнце буду. Потому, как откармливал Поттера, чтобы у него сил хватило бежать всю дорогу. Он толком ничего не делал целыми днями, лишь жрал и спал, но хорошо хоть, на вторые сутки я заснул ночью таким крепким сном, что и он своим храпом не мог меня достать извне.  Меня уже и храпом не разбудишь – так умаялся с Квотриусом. Да и с Поттером тоже хлопот хватало – накормить, напоить из рога, из которого он вовсе не умеет пить, проливая всю воду на себя, повелительно командуя на глазах легионеров, вывести его на овраг, ни на мгновение не оставляя его в одиночестве, но только под присмотром.
Я тренировался со своей тенью – да, противник так себе, но уж каков есть. Не с коротким же гладиусом и не с тяжеленной, рубящей спатой мне скрещивать своё благородное, тонкое, гибкое оружие.
Оно, в некоторой степени, похоже на Квотриуса – происхождение дрянное, выковал же его грязный  колон с таким же необразованным подмастерьем из плохого железа, но по законам ковки и закалки дамасской стали, вот и вышла вещь преотменная. Также и Квотриус – полукровка, такой же, как его многочисленные сводные братья и сёстры – рабы и рабыни, выковал себя сам, обучившись писать, а, главное, полюбив чтение и даже изучив сложное для понимания европейца египетское письмо.
Ведь Квотриус, даже став воином, убивал из полудетской ещё привязанности к "благороднейшему" делу отца, которого любит больше, нежели мать –  грязнокровку, "наградившую" его полу-кровностью по воле отца, конечно, но Квотриус, как кажется, до сих пор не осознал факт невиновности его матери в акте его появления на свет. А ещё брат убивал из святой веры в правое дело ромеев – быть хозяевами всего Альбиона. Только убивал – всех, без разбора, в бою или подкравшись в темноте ночи, сонных – кто попадался под карающий гладиус или спату… Лишь за то, что они – варвары. А, может, не "лишь", а "именно поэтому"?

Северус признался себе в том, что ни разу после рассказа брата о своих подвигах и восхождении в сословие потомственных всадников, ему не хотелось расспрашивать возлюбленного своего о войне и убийствах, занимавших значительное место в его жизни. Он ведь совершал их, уже не будучи наивным семнадцатилетним юношей, но будучим в более зрелом возрасте,  хотя… Ему ведь сейчас только двадцать один. Но Снейп стал к этому времени профессором Зельеварения и основ Алхимии, изучая её столь прилежно, как британские магглы – Новый Завет… А ещё он уже был Пожирателем со стажем в три года… но и шпионом тоже. Правда, со стажем всего в два, когда осознал, в какую грязную игру… нет, действительность, он попал. И работал официально алхимиком в одной из магический клиник Глазго, который так и кишит ими. Прямо-таки город госпиталей и клиник. Было, было, где развернуться с препаратами молодому  алхимику для своих собственных опытов. Здесь один драхм*, там целую унцию**, здесь ещё несколько скрупулов***, а вот здесь всего несколько гранов****.
Ладно, хватит о старом – сейчас уже протрубил рог, и легионеры отправляются в путь, к стойбищу Х`ынгу, под крылышком которого провели четыре с лишним незабываемых годочка Поттер – Герой и Лорд – Неудачник…

______________________________

* Од(и)н(а) драхм(а) равна трём скрупулам, то есть трём практически четырём граммам.
** Унция равна тридцати одному и одной десятой грамма, то есть четырёмстам восьмидесяти гранам.
*** Один скрупул равен двадцати гранам, то есть одной целой и трём десятым грамма. Сравните с ромейским скупулусом, тот также равен примерно этой величине, точнее установить не удаётся –  "около грамма", то есть меньше или равно грамму.
**** Гран равен примерно шестидесяти пяти миллиграммам.

  Все приведённые меры веса – аптекарские.

0

18

Глава 17.



… Арьергард остался в отдалении, охраняя или защищая – трудно правильно определиться – захваченных рабов и обоз с оставшимися жалкими несколькими тушами овец. Практически всё, что осталось от племени Кагх`ану – "Луча солнца", от всего его богатства, от всех его воинов, всех женщин и детей, всего многочисленного скота, попросту практически сожранного за три дня и беспокойных ночи солдатами Божественного Кесаря.
Приблизившись к группе воинов в уже знакомых кожаных рубахах ниже колен и несколькими, едущими медленно, не обгоняя пеших гвасинг, колесницами, легионеры не сбавили скорость и врезались в них, рассекая толпу на две почти равных части, меча дротики в таком количестве, словно бы счёту им не было  Гвасинг, насколько могли, не остались в долгу и осыпали солдат и, главное, незащищённых ничем, кроме попон лошадей жидкой тучкой стрел. Железный дождь очень скоро прекратился, а наконечники у стрел варваров короткие и тупые. Раненые легионеры попросту выдёргивали из рук стрелы, не обращая на эти укусы пчёлок никакого внимания. Ноги ни у кого не пострадали потому, что были защищены довольно высокими бортами спасительных, но таких легковесных сооружений, как колесницы.
Квадриги на полном скаку вписались в хлипкие колесницы варваров, сокрушив непрочные сооружения, но лошади ромеев запутались удилами в постромках своих соплеменников, возницы соскочили с квадриг и начали выпутывать своих коней, обрубая пуго упряжь лошадей гвасинг и хватая и своих, и чужих лошадей за удила. Лошади брыкались и, что было особенно опасно,  кусались в полную силу, а ведь лошадь зубами может запросто переломать кости руки и, наступив копытом на ступню под защитой одного лишь высокого кожаного ботинка, переломать в ней всё, к демонам и ламиям. Но возницам было не привыкать уводить чужих животных.
Снепиус поднял левую руку, что означало приказ трубачу давать сигнал спешиваться, квадриги отгонялись на безопасное расстояние – берегли лошадей, своих и захваченных. Лошади – это ценность, живая, непреложная для той из достойных и поистине счастливых конюшен, которая заполучила их. Колесниц можно понастроить трудами пригнанных патрициями по разнарядке военачальника рабов и даже колонов, у кого рабов имелось мало, а вот лошади… Разумеется, они продавались на торгу наряду с пленниками, но стоили очень даже значительно. Не всякая конюшня позволяла себе пополниться новой лошадью. А ведь лошади в квадригах да даже в двуконных колесницах… о, как незаменимы! Не только, что пополниться многими новыми рабами, выполняющими поначалу из-за неумения работу всего одного из помощников легионеров – конюших.   
Первым делом Снепиус, как военачальник, сцепился с вождём – сильным мужиком лет двадцати трёх – двадцати пяти, с роскошными, длинными, к удивлению, правда, недолгому, ибо начался поединок, и стало уже не до удивления, тщательно расчёсанными и умащёнными бараньим жиром волосами. Всё портила вонь бараньего "умащения", а так мужик казался молодым, сильным и… опрятным, как это не дико звучит в приложении к варвару. К пожилому военачальнику, начавшему отступать под неистовым напором молодого варвара, наевшегося "анорбиг", о чём "отец" был предупреждён Северусом, пришли на подмогу несколько всадников тоже в самом расцвете лет. Вождь отступил, а потом Малефиций с торжествующим воплем пробил кожаный доспех Х`ынгу гладиусом, проткнув живот, и перевернул свой меч в ране несколько раз, причиняя ему ужаснейшую боль. Но врага не добивал за всё хорошее, за то, что пришлось посторонними силами помогать ему, гордому и ещё нестарому Малефицию, в борьбе с варваром сим презлобным.
Тут началась повальная резня, а иногда дело доходило и до применения в качестве убойной силы рук и ног. Северус дрался отчаянно, не переходя в наступление, но только прикрывая собою ещё слабого Квотриуса и Поттера. Воины х`васынскх` ярились под действием весёлой травки анг`бысх` и исступлённо кричали:
– Х`аррэ – наш раб! Отдай раба – мы замучаем его, а взамен не тронем тебя и Того-Кто-Вооружён-Деревяшкой!
– Я и сам его замучаю, коли захочу! Он – мой раб!
Квотриус, сколько мог, прикрывал того же Поттера, как положено рабу, полностью безоружного, не считая… волшебной палочки, с которой "свободный человек Гарольдус" не расставался даже в шатре, сонный. Но, главное, брат прикрывал спину Северуса.
Однако молодой человек неожиданно быстро устал, несмотря на то, что его рана и затянулась до конца, осталось только непонятное Северусу покраснение, не объяснимое никакими рациональными доводами. Снейп вытащил нитки и наложил на сросшуюся рану перед выходом из шатра ещё одно, "светлое" Исцеляющее заклинание и на всякий случай сделал повязку, отобрав у Формеуса хороший кусок тонкой ткани впрок.
Весь остальной свёрток, как был, он отдал в первый же день обратно – ведь в лагере были ещё раненые, все из которых на удивление быстро, безо всяких заклинаний, встали на ноги. Не маги, но просто сильные люди…
– Avada kedavra! Avada kedavra! Avada kedavra!
Это Квотриус из последних сил, а, скорее, боевого запала, уничтожал воинов гвасинг отданной братом волшебной палочкой.
Но… Ненависть Волдеморта ко Квотриусу была столь велика и необъятна, такою неприязнью успел он воспылать к тому, кто делит один маленький х`нарых` с тем, кого сам хочет познать да побольнее, чтобы помнилось. Том к тому времени уже не рассчитывал на длительные отношения со своим "возлюбленным", а, скорее, просто, "хотимым", "игрушкой на миг обладания". Получилось именно так, чго мощная разрушительная энергия Тома, уже в душе, независимо от внешнего вида ставшего Волдемортом, прокралась в тело раненого полукровки с помощью обычного маггловского кинжала. Даже, несмотря на противоборствующие с колотой раной заклинания, эта энергетика продолжала изнутри подъедать здоровье и физические силы молодого организма. Вот только организм этот ещё не понял, что с ним случилось, и собственная магия чародея не вступила в борьбу с чужеродной, уничтожающей, медленно изнуряющей до самой смерти.
Слишком недавно Квотриус стал магом, потому и поглощал чародейство любого волшебника, каким бы он ни оказался, с положительной ли, отрицательной ли магической аурой, с одинаковой восприимчивостью.
Северус услышал, как закричал Поттер, которого тащил за волосы воин х`васынскх`, переступив через тело поверженного Квотриуса. Увидев тело Квотриуса на земле, Снейп озверел. Крикнув Гарри: "Пригнись!", он открылся для воина на мгновение, но это был обманный жест, просто, чтобы нанести такой мощный удар рапирой по вояке, что острие её вышло у него из спины, потом быстро высвободил оружие и устроил показательный бой с круговой обороной. Он вертелся, оставаясь почти на месте, делая простейшие финты – в более сложных приёмах боя с варварами не было никакой нужды. Северус ловко парировал их удары, казавшиеся неуклюжими по сравнению с поистине "летающим" клинком профессора. Все вокруг него двигались с потрясающей тормознутостью. Снейп успевал поразить троих нападавших, а четвёртый ещё только занимал то, что варвары почитали за боевую стойку –  сущую пародию на настоящую.
Снейп наносил удар за ударом, неважно, куда, лишь бы обезопасить волшебников – свой народ, такой малочисленный. И пускай Квотриус снова ранен, пускай Северус оберегает лишь живого и невредимого надоедливого Поттера, нет, Гарри, но это – маги, и его долг, как волшебника – защитить таких же, как он, одарённых в отличие от тупых, безбашенных магглов, самим, кажется, уже насаживающимся на рапиру, искусством творить магию.
Северус крикнул Поттеру:
– Авадьте!
Но тот прокричал в ответ:
– Гарри не понимает Сх`э-вэ-…
– Кричите: "Авада кедавра!" и воспылайте к вашим притеснителям ненавистью! Ну же, скорее, Гарри!
– Гарри не понимает: "во-с-пх`ы-лай-тэ"!
– Кричите "Авада кедавра!" и ненавидьте! Сильно! Врагов! Истинных Людей! Всё, Поттер, справляйтесь сами, связь окончена.
– Авада кедавра!
И первый воин упал, раскинув руки и выронив щит и меч, на спину.
– Я убил! Убил! – кричал Гарри восторженно.
– Убейте ещё много пальцев раз воинов!
И Гарри начал авадить с полной, отпущенной ему великим Мерлином, немеряной силой, а волшебная палочка Северуса – его боевая, прошедшая огонь, и воду, и медные трубы помощница, спокойно отдыхала под упавшим вниз лицом Квотриусом. У профессора не было возможности достать её – для этого надо было хорошенько наклониться, тем самым подставляя врагам филейную часть. Правда, у Северуса это были скорее мослы, чем круглая и румяная попка. Но мечами х`васынскх` легко можно было разрубить череп, а не только суставы и тазовые кости, поэтому волшебная палочка оставалась лежать без дела…
… Согреваемая теплом не получившего ни единого ранения, но лишь оглушённого ударом по голове Квотриуса. Ему удалось отбить его так, что меч опустился на затылок плашмя. Подойти к нему и добить не давали оба мага.
Скоро воинов гвасинг стало заметно меньше, а остальные были сильно изранены и не годились в рабы – они не смогли бы бежать следом за квадригами. Раненых собрали, а тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, свалили в кучу, и Северус стал переводить слова военачальника Снепиуса. Тот говорил, словно пел на этом чуждом песнопениям, как считал Снейп, языке:
– Великий вождь, ты был преяр и прекрасен в бою, как сокол.
Воины гвасинг, вы сражались достойно и не заслужили участи рабов.
Вы были сильны, как медведи, и бились, как рыси и орлы.
У Северуса защемило в груди и похолодели кончики пальцев, а перед глазами на красном фоне заплясали чёрные точки, но он не позволял себе свалиться от гипокриза, пришедшего от тех слов, которые он переводил. Когда он догадался, к чему такое восхваление врагов, ему стало намного хуже, но он ещё усилием воли держался на ногах. Долг единственного на всех ромеев толмача, даже предсмертного, надо выполнять.
Видимо, это было ромейской традицией – перед тем, как безжалостно добить раненых и ободрать с них трофеи, надо было прочитать почти мертвецам торжественную нотацию. Но… Сейчас он был просто толмачом.
Так оно и вышло – после произнесения пафосной речи за ноги выволокли тело жутко страдающего от раны в живот, но не издающего – вот храбрец и мученик! – ни стона, окровавленного вождя, одним именем своим наводившего страх на соседние племена х`васынскх`, и пуго добили его ударом в сердце. Остальных зарезали, проткнув гладиусами и пуго плохо защищённые шеи, и начали отрубать мертвецам головы и руки, чтобы снять ожерелья, серьги и браслеты из массивного серебра. На многих трупах обнаружились воинские пояса не из простой кожи, а с серебряными крупными округлыми бляхами. То-то было радости, то-то веселья у… к счастью и великой славе Марса – Воителя у выживших в этой мясорубке.
Так как резня была массовой, и нельзя было определить, где чей "трофейный труп", то Малефиций распорядился свалить все снятые и сорванные пояса, отрубленные с шей, запястий и вырванные из мочек массивные трофеи в кучу, положить их в освободившиеся от утонувшего в начале похода воина и погибших в сражении, квадриги. Их, трофеев, было столь много, что и четвёрке откормленных лошадей было бы трудно стронуть с места квадригу утонувшего Лагитуса Сципиона, если бы загрузили её одну доверху. Вполне вероятно, что первой не выдержала бы сама колесница и попросту развалилась под таким грузом.  Поэтому трофеи распределили по нескольким, к великому сожалению наёмников - друзей погибших, освободившимся от ездоков. В живых остались только возницы, да и то не все. Встав же лагерем, следовало разделить добро поровну между легионерами, отдав двадцатые части всадникам, но сначала – десятую часть от всего награбленного и наворованного – согласно древнему, с древних латинов ещё пошедшему обычаю, военачальнику.
Легионеры потеряли шестерых, а раненых было немного – человек семь-восемь.
Своих сожгли по обычаю ромеев, запахло человеческой плотью - знакомым Северусу по "цирку" и прочим "развлечениям" у Лорда запахом - и завернули прахи в сагумы погибших, чтобы донести их до родимых мест и захоронить в погребальных урнах. Один лишь всадник Артиус Малетий Нерекциус, погибший в схватке, не имел родни. Но Снепиус, которому покойный ныне Артиус доводился сподвижником во множестве походов и хорошим другом, не предававшимся пианству и мужеложеству, сам решил захоронить останки убитого друга, а потому взял его сагум с прахом.
– Надеюсь, это были лучшие воины варваров племени сего, ибо они весьма и весьма сильны в полевом сражении.
Это были единственные слова Снепиуса, которые разобрал Северус, таща тело всё ещё бессознательного Квотриуса поближе к его квадриге. Он, конечно, наскоро осмотрел младшего брата в поисках возможных ран и нашёл только глубокий порез на руке, не затронувший, впрочем, живоносных жил. Просто царапина. Да, глубокая, но на поле боя осталась целая груда обезглавленных тел, и по сравнению с ними царапина Квотриуса была сущим пустяком. Снейп быстро наложил останавливающее кровотечение заклинание Solidus sanguae, затем позвал нисколько не утомившегося, а, кажется, только подзарядившегося энергией, энергией убийств, и только, несносного Поттера и приказал ему со всей силой увещевания:
– Гарри, сделайте "Энэрвэйт" Квотриусу, у меня нет сил, чтобы творить какое бы ты ни было волшебство.
– Ты защитил недостойного Гарри, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин, хотя Гарри только обжирал твою жрачку и спал, а не работал.
– Скорее, Гарри.
– Но я… Гарри не умеет делать "Энэрвэйт". Это только Тох`ым, ну, Тх`ом, который стал
Вол-де-мо-ртх`э, умел делать это для себя и сделал однажды для недостойного Гарри.
– Поттер, от вас никакой пользы! Впрочем…. Убивали вы замечательно.
– Гарри не понимает: "за-ме-ча-тх`эл-но".
– Это значит – хорошо. Очень хорошо. Жаль только, что вы ничем не можете помочь моему брату.
Придётся мне самому выжать из себя последние соки, а потом лишь устоять в квадриге на ногах, чтобы не свалиться с ног на потеху солдатне, – подумал Снейп.
– Enervate!
Разумеется, Квотриус даже не пошевелился. Да и глупо было ожидать от выдохшегося физически Северуса качественный Enervate с первой же попытки. Для него эта бойня осталась прекрасным примером тому, как надо тренировать своё тело для воинских сражений. Но он не последовал примеру, ему оставалась всего одна битва с подростками – всем, что осталось от могущественного войска Х`ынгу, но на большее повторение такие воинственных экспериментов он был не настроен.
– Enervate!
Квотриус дёрнулся всем телом и открыл непонимающие глаза. И то хорошо. Хватило сил, чтобы оживить, хоть бы и ненадолго, "трупой жив".
– Enervate!
– Северус, северный ветер мой! Я так подвёл тебя в бою. Умоляю, прости! Только вот силы отчего-то разом изменили мне. Я и сам не знаю, как сумел отбить последний, последний в жизни моей, как мне показалось тогда, смертельный удар. Сожалею я, что меня не убили в бою этом! Настолько мне стыдно, что не смогу я отныне взглянуть в твои прекрасные, светоносные,  пламенеющие очи!
– Прекрати, Квотриус! Вернул я тебя к жизни не за тем, чтобы сожалел ты о смерти, не настигшей тебя.
Северус произнёс эти слова довольно жёстко, но устало.
Ведь сейчас не время для сантиментов.
– Лучше скажи, можешь ли ты встать самостоятельно или же мне вести тебя на колеснице своей, взяв в руки вожжи заместо возницы?
– Постараюсь встать и ходить сам, хотя тело своё весьма плохо ощущаю. И, прошу, брат мой возлюбленный, не сердись на меня столь сурово. Дa, я теперь ничтожный боец, но я же останусь с тобою в шатре едином, правда?
Это наивное "правда" разжалобило Северуса окончательно..
– Да я и не сержусь! Я только не хочу сейчас, после стольких смертей, разговоров о блаженной, снисходящей на воя – мученика, смерти. Она вовсе не так уж и блаженна, и не тебе ли, опытному воину, не знать сего?
Квотриус не стал спорить, едва заслышав запах сгоревшей плоти убитых легионеров. С помощью Северуса он кое-как поднялся с земли и пошёл, покачиваясь, к своей квадриге. Его и мутило, и голова болела, как в Аиде, но Квотриус не обмолвился, разумеется, как и положено всаднику, обо всё этом ни словом перед Северусом, ожидая, пока само пройдёт.
Подсадив вроде, как расходившегося Квотриуса на колесницу, Снейп с тревогой в душе забрался на свою, к которой, как одной из первых, была привязана трофейная лошадь. Впрочем, это вовсе не означало, что она принадлежала отныне Снейпу – делёжки трофеев ещё не было. Раненых уложили кое-как в маленьких корпусах квадриг и неспешно поехали дальше, подхватив арьергард с рабами. Нужно было встать лагерем на расстоянии, чуть превышающем полёт стрелы, от зимнего стойбища гвасинг.
По дороге Квотриус всё ещё держался одной рукой за затылок.
Как бы сотрясения мозга не было, но я знаю парочку действенных методов его быстрого излечения. К несчастью, я тоже получал сотрясения, когда меня били ногами. Оказалось, что и это к счастью. – с жалостью думал Северус, глядя, как мучается брат.
Всё же, это было сотрясение – Квотриус перегнулся через борт колесницы, и его изрядно вывернуло наизнанку, а потом он как-то покачнулся и осел на днище квадриги. А Северусу оставалось только наблюдать за всем этим – на таком расстоянии он ничем и никак не мог помочь Квотриусу.
Силы изменили бы напрочь и ему, если бы не гордость графов Снейп, заставлявшая его стоять на ногах, намертво вцепившись в борта подвижного корпуса, который неимоверно трясло на луговых кочках. Временами сознание его как бы отключалось на миг, оставляя чувство просыпания и память о предшествующей ему черноте перед глазами, но сил привести себя в норму тем же Enervate у него не осталось. Он был вымотан физически, да и магический потенциал из-за физического истощения и недоедания был сейчас мизерно малым для полноценного заклинания, да к тому же многократного. Одного не хватит – только силы переводить, а их и без того не осталось ни на кнат.
Поттер резвенько бежал, едва не опережая квадригу Малефиция, но у него хватало ума лошадей не перегонять, хоть и ехали медленной рысцой, а Гарри так хотелось пробежаться, как следует, по-вольному. У этого юноши был поистине неисчерпаемый источник магической энергии и физических сил.
Остальная часть пути почти до самого дома – шатра х`васынскх` прошла для профессора, как в тумане. Он уже не чувствовал ни усталости, ни жуткой тряски колымаги, ни даже беспокойства о брате. Разум – основа основ, последний оплот Северуса Ориуса Снейпа – отказывался служить ему…
… В полном ахуе я выполз из квадриги, не чувствуя ни головы, ни рук, ни ног – в общем, меня словно бы и не было. Так скверно я чувствовал себя только по дороге из Хогсмида в Хогвартс, возвращаясь, а иногда и ползя , ползя в сторону заветного замка, потому, что не было сил идти, с весёлой вечеринки у Лорда со мною в главной роли, как "циркача".
Только несколькими долгими минутами спустя я начал осознавать себя, как волшебника, таким, каков я есть, а не казалось мне в мнимых понарошках по дороге. Теперь главный вопрос, что легче – Квотриуса вытащить или отлевитировать? Глупый вопрос. Конечно, отлевитировать. У меня же не осталось ни блэнка сил на то, чтобы вытаскивать тяжёлое, обеспамятевшее, а потому полностью расслабленное тело брата из этой дрянной колымаги Только надо собрать все силы, чтобы не уронить его с высоты, правда, небольшой, но ему с его сотрясением мозга это падение не пойдёт на пользу. Так, Сев, соберись  то, что называется, с духом и... А удержу ли я его?

– Wingardium leviosa!
Тело снова обеспамятевшего брата медленно поднимается над корпусом квадриги и… падает с высоты нескольких футов. Бывает – не удержал. Ничего, ему терять больше нечего, кроме… Сейчас Северус посмотрит, как кости-то – целы ли остались?
Тут же подбегает Поттер и садится рядом на корточки, в рабскую, въевшуюся вместе с многолетней грязью, позу и внимательно смотрит за его действиями. Снейпа это, разумеется, безумно сильно раздражает. Он и высказал ему всё, что думал о его непотребных, с точки зрения Северуса, действиях:
– Что пялитесь, Поттер? Не видели, как проверяют, не сломал ли чего человек?
– Не-эт. А то я не понял, что ты делаешь с братом, благородный хозяин.
– Да какой я вам хозяин?! Уже язык пообтесал, говоря вам: вы – свободный человек и притом сильнейший волшебник.
– Не сердись, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин, Гарри – очень глупый подросток. Меня не обрезали потому, что я был рабом у Истинных Людей, и нам, рабам, не положено жениться. Вот потому-то Гарри и глупый, что ему рано заводить детей.
– Странное, глупое высказывание. Обрезать, как иудея или магометанина,  – пробормотал Снейп, ощупывая ноги брата.
Остальное уже проверил – в порядке.
– Так это от того, что вы не обрезаны, по-вашему, зависит ваша поистине непроходимая тупость?
– Гарри не знает. Ничтожный ра... Гарри, в общем, сказал ещё один палец глупость. Гарри уже понял, что вырос, но не знает, сколько ему пальцев лет. Может, ничтожный Гарри – уже дряхлый старик и потому не нравится Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ?
– Нет, Гарольдус, на старика вы ну никак не выглядите. Вам около четырёх полных рук лет, точнее сказать смогу только, когда вы отмоетесь от грязи и отъедитесь. А не нравитесь вы мне потому, что вы очень тупой.
– Как меч плашмя по голове?
– Некогда мне с вами. Потом поговорим. Да, как обух топора, как меч плашмя по голо... А откуда вы знаете, Поттер, что такое получить мечом по голове... так?
– Гарри не один и не два пальца раз подгоняли так на кочёвках, а много, очень много пальцев раз.
Ноги Квотриуса тоже целы, я счастлив – не придётся лечить переломы – уж больно нудное это занятие, особенно без Костероста под рукой. Заклинаниями долговременными обходиться приходится. По себе знаю. А ведь я ещё и преподавал, как сейчас помню, со сломанной левой ногою, потому и Костерост сварить себе не мог, что стоять был не в состоянии. Всё больше сидел на занятиях, а не присматривал за этими идиотами, что они в котёл кладут и сколько. Но обошлось без взрывов. Даже мистер Лонгботтом справился со своей задачей – не взорвать котёл, ай, молодец!
Поттер же не умолкает со своим нытьём:
– Я же только обжирал тебя, Сх`э-вэ-ру-у-с-с, благородный рим-ла-нх`ын-ин, хавал твою долю жратвы. Мне так стыдно.
Да что, взбеленились, что ли все сегодня со своим "мне жалко", "извини", "не смогу смотреть в какие-то там светоносные, кажется, и ещё какие-то глаза" и тому подобной ерундой?! Аж самому тошно делается, хотя и без того уже чувствую себя херово.
Поесть бы надо, Сев, тогда и полегчает, тогда не будешь злиться на весь мир.  Точно – поесть! Хотя… Пока жратвы дождёшься, в голодный обморок упасть можно. Хорошо хоть, легионеры нам с Квотриусом и этим третьим, примазавшимся нытиком, шатёр уже расставили, и мы с Поттером утаскиваем моего брата в шатёр, застилая его вонючими овечьими шкурами.
А всё же Квотриус не прав – единственное, что в этом "рабе" красивого – его глаза… Да тот взгляд, которым он на меня время от времени посматривает, словно прося, словно умоляя  о чём-то, чего и сам не знает из-за своей невинности. Ну, что такое онанизм, вдруг пришедший ему в голову, скорее, нет, в головку? Так, пустяк по сравнению с тем, чем мы занимались с Квотриусом до его ранения Волдемортом.

Снейп отправился на край лагеря, поближе к стойбищу х`васынскх`, в котором жизнь кипит, как вода в судаториуме, все зачем-то бегают, как оголтелые, большинство – женщины, дети и подростки. Взрослых мужчин немного – неужели их всех глупый Х`ынгу собрал в том отряде, который легионеры подчистую вырезали?
Но ведь и я убил многих и ранил ещё больше, да ещё почти до смерти. Как неумно и неприятно всё это, – думает Северус, куря творимые без особых затрат магии эрзацы сигарет.
Они почти столь же безвкусные, каковой стала и его жизнь с появлением в ней "Гарольдуса Цеймса" Поттера…

0

19

Глава 18.





Казалось бы, к счастью, глядя пустыми, без единой мысли, глазами в такое же пустое, бессмысленное небо, ещё не совсем пожухлом, он по запаху, столь памятному, находит в разнотравье, в котором он развалился, весёлую травку анг`бысх` – она, наверняка, придаст голодному, вымотанному и физически, и магически Северусу силы, как воинам х`васынскх`. Главное – не съесть слишком много, а то станет ещё, как берсерк и слишком мало, чтобы "захотелось детей". Вкус, надо отметить,  у травки отвратительный – горечь и кислятина, зато через пару минут приходит… неожиданное для истощённого организма вожделение, да какое сильное! Сейчас Северус готов для того, чтобы отыметь любого легионера, не обращая внимания на его внешность и происхождение.
Но граф Снейп вновь противится в Северусе – ему подавай  высокорожденного патриция и всадника одного с ним лет! Но вот вожделение нарастает до таких высот, что Снейпу становится всё равно, с кем сношаться.
Эх, сейчас бы, хотя бы, Квотриуса сюда, Северус бы натешился с ним, заодно сняв страшное напряжение, сейчас сковывающее его тело. Да кого угодно, даже хоть грязного Поттера, который так заискивающе посматривает на Северуса, словно он чего-то хочет, а чего – сказать не может. До чувствительного носа Северуса даже отсюда, издали, доносится будоражащий запах готовившихся баранов, и возбуждение достигает пика, когда приходит Квотриус. Сам приходит… Ну, что ж, напросился.
… Освободившись от лорика, Квотриус искал Северуса по всему лагерю, ноздри его щекотал запах жарящегося мяса – последние бараны. А потом – в бой, за новыми рабами и рабынями, скотом, иными, неживыми трофеями – их должно быть здесь, в этом стойбище варваров  довольно, судя по рассказу Северуса со слов свободного человека Гарольдуса. А ещё была битва сия с богато наряженными воинами. На колесницы сложили даже их, тонкой работы, шерстяные, длинные плащи. Так они были хороши, что и себе пойдут. Обо всём этом разузнал Квотриус, враз пришедший в себя в шатре в полном одиночестве, если не считать этого извечного спутника жизни – Гарольдуса. Потому-то Квотриус и отправился искать высокорожденного брата.
Этот Гарольдус столь невовремя вмешался в жизнь братьев и по велению Северуса остался жить не среди рабов, а в их шатре, лишая Квотриуса и малой доли хотя бы жарких поцелуев возлюбленного брата, что Квотриус возненавидел бывшего раба гвасинг. Да, несмотря на его помощь в местонахождении стойбища его прежних Господ. Потерял Квотриус северного ветра своего – проводника в мире кромешной тьмы, куда проваливался он, будучи раненым. Нигде не нашёл полукровка брата своего и Господина и направился по наитию некоему, неведомому, на край лагеря, к дозорным. Расспросил их о Северусе – не видали ли его? – но нет, никто не видывал. Что же он так затаился, словно укрывшись от брата возлюбленного своего? И зачем? И к чему?
Вдруг на краю лагеря, самом близком к становищу х`васынскх`, куда даже дозорного не поставили – опасно излишне – увидел – трава помята так, словно лежит там тело.
Северус!
В поменявшей цвет тунике своей, ладной, теперь тёмно-бурой, а не чёрной, как прежде была, с серебристыми, блистающими краями и по подолу и по горловине… Боги милосердные и грозные! Вся его туника в крови, своей ли? Вряд ли – вот же он, живой, поднимается и стоит, как всегда, прямо, и дым идёт из его рта и носа. А-а, ароматные трубочки, запах коих я так люблю и мечтаю воскурить! Значит, это кровь воинов гвасинг. Скольких же он проколол своим мечом диковинным, пока лежал я без сознания – о, стыд! Ибо подо мною лежала волшебная палочка брата моего высокорожденного… там, в "том" времени, коя так помогла бы ему в схватке с врагами – не пришлось бы ему воевать одними  рапирой и пуго, вместо которого взял бы он в руку свою её, заветную.
Нас отделяет от становища гвасинг лишь полоса луга, а неподалёку, на расстоянии, немного большем, нежели полёт стрелы варваров, пасутся наши и… какие-то чужие, худющие, но все стреноженные, лошади в недоуздках – на всякий случай, чтобы можно было поскорее сменить их на узды и снова рвануться в бой. Но воистину велика возможность, что высокородный отец...  наш, да, приказал Северус называть отцом моего " нашим" с ним, прикажет идти в бой пешими – на квадригах там, в становище, где стоит дом – шатёр, нам не развернуться в полную боевую мощь. Слишком много там самок гвасинг с детьми, копошащимися за их подолами. Так поспешу же изо всех сил к нему, моему единственному – Карру же не буду считать, это было лишь тело без души, она же – всего лишь  рабыня. А вот Северусу подарил я всё, что имел сам – сердце, душу, разум, волю, плоть, саму свободу свою … Даже помыслы мои все о нём, брате моём возлюбленном, Северусе,свече, освещающей душу мою,  суровом снаружи и пронзающим, как северный ветер, жёстко, но отнюдь не жестоко, отнюдь, извне изнутри меня…
О, как же хочется снова быть с ним, любить его изо всех сил, данных мне, недостойному полукровке, Амурусом, Стреляющим Метко и священной матерью его – светлокудрой, ясноокой, прекраснейшей Венерой!

– Северу-у-с-с!
– Квотриус, ты уже здрав?! Кто же излечил тебя?
– Я сам, положив руку на сердце и подумав это волшебное слово: "Enervate" несколько раз подряд.
Я искал тебя. Почему не было рядом тебя, когда я очнулся?
– Признаться, весьма и весьма устал я. А рядом не было меня потому, что был я и остаюсь совершенно бесполезным, как маг. Вся моя магическая сила потрачена была на тебя, мой Квотриус. Такое состояние волшебника, не владеющего магией, называется "временным состояние сквиба". Запомни сие, а вдруг когда-нибудь, хоть на время некое, лишишься ты дара магию сотворять? Хоть и сомневаюсь я в сём. Но наелся я анг`бысх` и потому силен сейчас, как мужчина – травка сия в малых дозах повышает потенцию, и я безумно сильно хочу тебя прямо сейчас, звезда моя чистая, путеводная, основа основ моих…
И Северус блуждающим, ненормальным  взором посмотрел на меня. В полубезумных, но сияющих чистым светом любви, глазах я прочитал нескрываемое желание. То, чего хотел, то, чего искал я. На что и нарвался, как показали последующие события.
– Так ты помог себе сам, без помощи Гарольдуса вовсе? И справился ты сам одним лишь рук наложением и повторением волшебного слова, ибо палочка наша, одна на двоих, у меня сейчас. Знал ли ты о сём?
– Воистину так. Ибо лишь рук наложением и повторением волшебного слова, ибо палочка наша, одна на двоих, у тебя сейчас, справился я.
– И не тошнит тебя более, и голова не кружится и не болит? Нет ли каких-то особых болей в голове твоей? Не случилось ли  ещё чего ещё необычайного с тобою?
– Нет, мой Северус, сего ничего нет и не происходит со мною. Желаю я лишь одного – скорее же возьми меня.
– А как же обещание твоё, Квотриус, взять взамен меня? Данное слово надобно держать даже невысокорожденному патрицию, но тому, кому воспитан на высочайшую роль Господина дома, как ты?
– Я… Я сделаю это после битвы, в шатре, клянусь! А сейчас, при свете солнца, стыдно мне. Молю, исполни наше с тобою желание. Уединимся вон в той заросли.
– Но это же заросли ревеня, в них так просто не войдёшь – сломать нужно будет много трубчатых, ещё налитых соком, трав, да и их обломки помешают нам. Там не возляжешь, нет. Вовсе нет.
А тебя, Квотриус, я возьму прямо здесь, где мы стоим, на твёрдой земле, устланной травами ещё не до конца высохшими, на неё же изольёшь ты своё семя. Ложись на спину. Да побыстрее ложись. Я устал терпеть вожделение к тебе.
На этом месте Снейп солгал – у него было сейчас вожделение хоть к дуплу, которое только что в ужасе покинула сова.
– Но… Хотя бы сними с пояса рапиру свою, ибо она может поранить кого-то из нас во время сои…
– Нет, я овладею тобою, как убийца, в окровавленных одеждах и с рапирой на боку. Это моя прихоть.
– Мне раздеться, Севеpус? – говорю я с ожиданием чего-то очень дурного.
Верно, это от неестественного поведения моего всегда ласкового и нежного перед соитием Северуса, коий теперь схож стал с прошедшим многие походы и битвы легионером, таким же жёстким даже в совокуплении с боевым товарищем, насколько я наслышан об их отношениях вообще. А, вообще-то, мало, весьма и весьма маловато будет. Надо было больше слушать старших наёмников, закалённых в боях мужчин.

– Нет, – говорит он отрывисто – Ложись на спину, Квотриус, да шевелись же! Мне уже больно от эрекции.
Странно, но вожделение моё после этих слов Северуса исчезло, словно и вовсе не бывало его, желания моего принять Северуса, высокорожденного брата моего, в объятия, я знаю, недостойные мои.
– Быстро ложись, кому я сказал!
– Северус, душа моя, не лучше ли попозже нам сойтись в объятиях? Когда вернётся дух естественный в душу твою, но не дух насилия, недостойного высокорожденного патриция, коим являешься ты. – молю я.
Но он валит меня на землю, задирая тунику к шее, так, что засаленный ворот врезается в горло и мешает дышать нормально, грубо трогает соски, однако я почти не возбуждаюсь, я – сам не верю, что думаю о… таком – боюсь сейчас своего возлюбленного, ибо, как мне кажется, с трудом, но верю в то, что пpоизойдёт далее. Насилие, грубое насилие надо мною. А что могу я противопоставить высокорожденному брату и Господину моему? Отказ? Но он воспалит его на ещё большую грубость. Значит, лишь согласие со всем, что бы ни произошло.

– А, ну-ка, подтянулся и ноги на плечи! Скорее, не то я Повелеваю тебе, Квотриус непонятливый мой!
Я тут же, нет, не под угрозой Повелевания, но придавливаю полной тяжестью тела своего Северуса к земле, не давая ему подняться – ведь он же слабее меня и тонкокостнее. Но, видимо, анopбиг действительно придала ему неведомых доселе сил, и он поднимается и грубо, насильственно входит в меня. Внутри что-то рвётся, мне так больно, словно меня насилуют. А ведь так оно и есть – Северус, мой нежный Северус, силой берёт меня и прекращает насилие, изливаясь в мой, совершенно очевидно, что порванный анус, очень нескоро. О, демоны и ламии! Смазка у меня так и не выделилась, и он насилует меня вторично, водя рукой по коже на совершенно сухой головке, натирает её, трёт, трёт, трёт…  Да когда же ужас сей прекратится?! А он рычит в экстазе:
– Давай же, Квотриус! Что же ты никак не изольёшься?! Почему пенис твой без столь любимой мною ароматной смазки?! Куда дел смазку, подлец?! Что, никак не радуешься, что тебя взял сам высокорожденный патриций?! Никак не хочешь кончить – не нравится?! 
У меня давно уже болит анус, а теперь заболел и пенис, ко всему прочему. Я давно уже потерял счёт времени насилия и закусил губу и, собрав все силы воедино, жду, когда эти ужас и боль прекратятся. Ведь старший брат, коего желания должен исполнять младший, так и не вышел из меня, время от времени двигаясь столь болезненными толчками – видимо, ему приятно сие.
А мне так больно… Сжальтесь, милосердные боги отца моего, ибо иных я не знаю!
Кто-нибудь! Прекратите эту муку!

– Что же ты не попросишь брата своего оставить пенис твой в покое, раз сам не можешь возбудиться от ласк моих? Или недостаточны они стали для тебя, о Квотриус мой? Ну, скажи, чего не хватает тебе?! Чем не угодил я тебе на этот раз?!
Голос моего возлюбленного, никак не решусь назвать его насильником, становится мягче, человечнее, и я осмеливаюсь ответить и сказать горькую, но правду:
– П-прошу, молю-у тебя-а, С-се-ве-ру-у-с-с, мне больно. Ужасно. Ты… Ты же ещё и порвал меня, возлюбленный мой. За что обошёлся ты со мною так преболезненно? Разве заслужил я отношение таковое?
– Я… Я порвал твой анус? Да это невозможно – ты же уже готов был с соитию, – говорит Северус как-то вдумчиво, прекратив двигаться. – Или… Неужли я ошибся?! О, ужас и стыд! Kвотриус… Милый ты мой…
В глазах его я вижу нечеловеческий ужас – он понимает, что на него нашло безумие некое, никак мною, больным сейчас, необъяснимое, невероятное, неслыханное.
– Я… Я не мо-гу боль-ше го-во-рить, по-ку-да ты не вый-дешь из ме-ня.
И Северус сжалился над ничтожным полукровкой – вышел одним уверенным и не доставляющим большей боли, нежели была, движением и стал внимательно и с прилежанием, недозволенным полукровке, осматривать анус мой, хоть и порванный, но не заслуживающий столь пристального внимания брата высокорожденного.
Как же страшно горит межиножие! Словно бы огнём магическим, не исторгающим запаха палёной человеческой кожи и плоти, прижгли.
Пенис натёрт до предела  и тоже болит немилосердно. Никакой  интимный орган не даёт мне покоя, хотя бы мгновенного…
Соитие днём случилось у меня в первый раз, но ведь сам я виновен в невзгодах моих – пошёл искать брата моего возлюбленного с грязной, не полуночной целью, сам распалил его, вот, что сотворил я. Так кого же мне винить в произошедшем? Только себя, неразумного, да попросту безумного, обуянного жаждой соития! И вот, чего хорошего получилось из желания моего? Пыль, прах, боль сплошная.
О, боги, брат лижет меня… там, слюною стирая следы, верно, крови, а потом умоляюще глядит на меня обычными своими мирными, но с некою, верно,  заслуженною мною повинностию, глазами. Любящими – да! Любящими! – и произносит тихим, ласкающим истерзанные тело, и душу,и разум, мой так и не выключившийся во время насилия разум голосом, хотя стоило бы ему и отключиться от непереносимой боли:

– Квотриус, звезда моя, неужли я соделал сие с тобою… такое зверство, кое творят над жертвами только грубые наёмники?
А я не знаю, как ответить наиболее смиренно, не выдавая возлюбленному брату его неистовства. Ведь был он обуреваем неестественным вожделением из-за проклятой, да заберут её ламии! – травы анорбиг. И чудится мне, не помнит он ничего, ибо слишком "правильное" количество  травы съел и стал невменяем, одурманенный ею до состояния "много детей". И как только варварские женщины терпят таковое насилие от мужей своих, не пойму я, думаю, никогда. Столь великим и бушующим, как море штормящее, кое видел я в Марине, когда доходили мы до неё, было желание высокорожденного брата моего Северуса, доселе в любви благородного и нежного.
– Северус, северный ветер мой…
Начинаю я, а у самого дрожит голос от подступивших рыданий о себе – поруганном – и брате, потерявшем достоинство свободного человека, незамешанного в насилиях прочих всадников и легионеров во время столкновения моего, всё ещё возлюбленного потомка, в становище варваров гвасинг того вождя, убил коего Северус.
– Ты ворвался в меня… Овладел ты мною лишь по собственному твоему желанию, моего же не было… в начале. А потом… потом оно появилось, но анус был уже порван, и мне ничего не оставалось делать, как лишь только возбудиться вослед за тобою…
Я знаю, что оно, насилие, было, но прескверно лгу брату, дабы не объясняться долго и не напоминать ему о бешенстве, его охватившем. А что прикажете делать? Рассказывать ему об аноргбиг? Нет уж, увольте. Захотелось ему, видите ли, "много детей". От кого? От меня? Ну, уж позор таковой я на себя не приму.  Выставить себя заместо женщины? Сего творения убогого, лишь влагалище имеющего для удовлетворения?.. А что будет, если с женщиною переспать, зайдя к… ней в анус? Впрочем, Квотриус, зашёл ты слишком далеко в фантазиях неуёмных своих, лишь бы отрешиться от боли собственной!
– Ты молчишь, несчастье моё, мой мученик! Значит я соделал это наяву, мой многотерпеливец Квотриус, а не как мне казалось, лишь во сне овладевая тобою, как это было однажды, но на сей раз грубо, неопрятно, третируя тебя.
– Я помню ту ночь, Северус, и твои теперешние слова – прямое доказательство того, что это не ты соделал это, но словно бы вселившийся в тебя зверь дикий… от травы той зловредной, вселившийся в тебя.
– Я, что же это получается… изнасиловал тебя?! – кричит уже брат в ужасе и непонимании произошедшего.
Что мне остаётся делать? Лишь промолчать. Пускай и дальше не понимает, что на самом деле меж нами случилось.
– Ты молчишь, несчастье моё, мой мученик! Значит я соделал это наяву, мой многотерпеливец Квотриус, а не как мне казалось, лишь во сне овладевая тобою, как это было однажды, но на сей раз грубо, неопрятно, третируя тебя.
– Я помню ту ночь, Северус, и твои теперешние слова – прямое доказательство того, что это не ты соделал это, но словно бы вселившийся в тебя зверь дикий… от травы той зловредной, вселившийся в тебя.
Всё, кости сброшены. А теперь смотри счёт, мой Северус. Прости, но я не выдерживаю таковой нервной нагрузки после насилия. Даже насилуемых мальчиков гвасинг ни о чём… после не расспрашивают. Я есть всего лишь человек, и не нужно требовать от меня сверхчеловеческих способностей – их нет у меня да и не найдётся, пожалуй, никогда.
– Я был… так жесток с тобою, что ты сравниваешь меня с животным диким, хищником? Одним словом, лесным зверем?
Я вижу искреннее раскаяние брата, и вот уж благая, сглаживающая всё произошедшее, идея осеняет меня, и говорю я:
– О, нет, мой возлюбленный, просто… вошёл ты в меня раньше, нежели распалил. А потом и мне стало хорошо с тобою. Вот только поверь мне, и всё на свои места встанет, и будет естественно всё, между нами бывшее всего лишь мгновения, только минуты назад.
Я лгу беззастенчиво во имя сохранения любви нашей. Может быть, кто-то и подумал бы о малодушии моём и лжи, как средстве, могущем лишь ухудшить всё, что есть между нами? Не знаю. Kажется мне – поступаю я верно… Сердце подсказывает мне таковое направление движения к не на шутку испуганному сердцу Северуса. Так и только так можно пробить тот щит неведения, коий закрывает возлюбленного брата от меня. Так и только так можно протоптать тропочку к испуганной душе его.
... Северус произнёс Кровоостанавливающее заклинание и, на удивление, у него получилось на "Выше Ожидаемого" –  кровь перестала сбиваться в тоненькие струйки. Как же сильно он хотел сейчас аппарировать в Сибелиум с Поттером, зайти в лес, к чудесному ручейку и, обхватив его грязное тело руками, на всякий случай, чтобы доставить его в будушее невредимым. И пускай бы он брыкался, пинался, всячески сопротивлялся и кричал во всю глотку: "Тот-кто-делает-навыворот! Спасите! Помогите!" на неизвестном никому, кроме нескольких десятков рабов в городе, наречии. Да и те вряд ли найдутся. Заткнуть его водой и самому исхитриться выпить одновременно, представив себе, очень хорошо представив тот тупичок на окраине Хогсмида, куда привык аппарировать при любых обстоятельствах, как только появлялась такая возможность, и… исчезнуть из этого времени навсегда. Так сильно Северусу было стыдно, что он несколько мгновений забыл даже о чести графа Снейп.
Стыдиться действительно было за что – он впал в какое-то забытьё и насильно овладел Квотриусом, разорвав ему сфинктер. Теперь вокруг прежде аккуратного, всё ещё маленького ануса появилось несколько мелких трещинок, а на животе и бёдрах были тонкие, засохшими уже струйками,  кровопотёки. Но бросить его сейчас – изнасилованного, несмотря ни на что, всё ещё любимым человеком, однако смиренно переносящего произошедшую трагедию – это было бы подлостью ещё большей, чем просто физическое насилие, уже произодшее, а, значит, результаты которого не могут быть пересмотрены ни в чью сторону. Ни в сторону Северуса, с непривычки наевшегося не  в той пропорции анг`бысх`, ни Квотриуса, пришедшего не в то время не в то место.
Северус не помнил, каким он был… тогда, овладевая любимым телом по-звериному жестоко, и это непредсказуемое помрачение рассудка более всего пугало его. Сам он не помнил об анг`бысх` ничего, и потому, вроде бы, беспричинные психосоматические нарушения пугали его больше всего. Он терпеть не мог омрачения своего оплота – единственного навигатора в море жизни – рассудка чем или кем бы то ни было. А о травке не осталось ни одного, даже слабенького воспоминания, равно, как и о предыдущем странном, бездумном валянии в травах, как всегда, дикорастущего куша.
Наверняка, это нервное и физическое истощение… так неожиданно, так страшно повлияло на мой рассудок, да и всё моё тело, что я овладел, причём жестоко своим братом Квотриусом, что бы он ни говориль в мою защиту. Видите ли, он мало был распалён в начале – ложь, неприкрытая, направленная лишь на умаление моей вины.  Своего рода кровавая  жертва, принесённая кровелюбивым, что касается скота, по крайней мере, ромейским богам и богиням, но жертва человеческая, – думал он.
Напился-то кровушки, вот и легко ему, Севу, теперь.Сам же левитировал несопротивляющегося, легко висящего в воздухе брата с лёгкостью, которая ещё полчаса назад была для него недостижимой.
… Брата, никогда не сопротивляющегося…

0

20

Глава 19.





– Не всё так уж плохо, Северус, северный ветер мой, возлюбленный, отрада души моей, свеча, освещающая душу мою.
Квотриус уговаривал брата после итогового кровопролитного для обеих сторон сражения в стойбище х`васынскх` племени Х`ынгу.
Оно закончилось массовым жестоким насилием над женщинами всех возрастов, включая и сильно беременных, у которых после множественных изнасилований случались выкидыши, и они истекали кровью, но никто не удосуживался прекратить их муки ударом пуго, и беззубых старух, и совсем юных девчушек, не годящихся ещё даже в невесты, перепачкиваясь их девственной кровью. Да и над молодыми мужчинами – единственными, кто оставался в стойбище гвасинг из защитников – поиздевались вдоволь. Сначала, привязав к деревьям, поджаривали им пятки и резали, кололи пуго. А потом, когда жертва не выдерживала пытку молча, а начинала кричать, отвязывали мужчину и грубо имели по очереди.
Легионеры – такие же, в целом, по образу мыслей, дикари, как и гвасинг, только что полукровки, а то и вовсе вольноотпущенники, распалённые невиданной прежде храбростью варваров, сражавшихся за своих женщин и детей у входа в их дом – шатёр, ещё и не то пытались вытворять с ранеными пленными. Размалывали кисти воинов в тяжёлых жерновах, вспарывали животы, выпуская внутренности, но, опять-таки, не добивая и много ещё чего вытворяли противоестественного, но умолчим об этом из соображений современной, так называемой "гуманности".
Как маггловский чёрт из табакерки, подскакивал Снепиус Северус Малефиций, видно, сбрендивший на почве постоянной войны и насилия, и прекращал жестокие "игры" солдат. Когда он успевал вовремя, то прекращал издевательства в самом зачатке, спасая исколотого пуго, но не до смерти, раненого юношу – воина. Когда было поздно – добивая жертву пыток и издевательств своим странным, длинным, тонким, каким был на вид сам сын полководца Снепиуса, мечом.
Позже солдаты обжирались до отвала мясом уведённых овец и оппивались жгучей водой, которой, правда, в этом племени найдено было немного – много меньше, чем у прошлых гвасинг. Это было сразу после всеразличных, прерванных, к сожалению, на самом интересном месте, "развлечений" и делёжки трофеев в добавку к тем, что были разделены вчера. Распалённые неистовством битвы и насилий, солдаты рассказывали друг другу жуткие истории о мгновенном появлении из воздуха проклятого чародея без палочки даже своей волшебной. Видно, великий чародей этот Снепиус Северус Малефиций.
С волшебною палочкой в левой руке, постепенно поневоле превращаясь в мага – левшу, сражался, бывший до появления старшенького братика вполне хорошим, только слишком уж жалостливым и расчувствованным, да не кроющим бабёнок, потомственный всадник Снепиус Квотриус Малефиций.
Он тоже, сколько мог, разгонял насилующих женщин легионеров, крича: "Распять!" и тем причиняя жуткую, словно всё тело изранили тьмой толстых, острых иголок, разом загнав их под кожу, боль. Она продолжалась до тех пор, пока не дававший молодой крови взыграть как следует, маг не заканчивал волхву свою словами "закончить чародейство", таким желанными для "распятого".
В общем, если бы не богатые, поистине многие и многие трофеи рабынями; молодыми, спасёнными Северусом Малефицием, рабами, хоть и пораненными, но ничего – ещё как миленькие побегут за квадригой Господина, если жить захотят; и серебром с камнями и жемчугами да ещё роскошной рухлядью, солдаты совсем обозлились бы на сыновей Снепиуса. Ишь, позабавиться, как следует, не дали с бабами да парнями, и все такие симпатичные, желанные. Одного солдата Северус Малефиций вообще убил за то, что тот жерновами баловался. Подумаешь, ну сдох бы тот варвар от боли, дак ведь приятно причинять её! Сам-то военачальник был хорошим, понимающим мужиком, а вот сыновья у него – попросту полное говнище.
И братьям – любовничкам всенепременнейше устроили бы по очерёдке тёмную, сломав что-нибудь не особо нужное, так, пару – тройку рёбер, да носы. Особенно досталось бы Квотриусу Малефицию – его, может, даже долбанули бы в зад по разику. А неча Распинать, когда на бабу залез, прям будто преступление какое совершил. А всего лишь решил побаловаться с девчоночкой невинной, сладенькой.
Теперь же, после многочисленных аппараций и общей утомлённости после тяжёлого сражения, Северус впервые за свою сознательную жизнь жаловался. Снейп жаловался Квотрису на неблагодарную судьбину – и как занесло его в это время, и как затащило в этот ад маггловский беспощадный. Развезло Снейпа с горя всего после полу-рога ышке бяха – столько выпивки Малефиций приказал раздать каждому легионеру, а ежели ещё найдут, то нашедшим сверх пойдёт, то не в счёт, не общее.
Но Северусу больше жгучей воды и не надо было – он, по-детски прижавшись к тёплому боку Квотриуса и сжавшись в комочек, в позу эмбриона, обнимал лежащего рядом младшего брата за шею и горевал тихо, сам с собою, ведя беседу по-английски, словно бы диалог с незримым, добрым, но из-за своего почти пожизненного проклятия таким одиноким, непонятым до конца никем, кроме него, Сева, Ремусом.
Вот, Рем, такие дела… Выходит, я его только на рапиру наколоть-то в итоге смог, а такой хорошенький мальчонка был, хоть и дикарь – тебе бы точно понравился…
Да не об этом я, только смелый он очень был… А когда я ему ногу распорол пуго, ну это кинжал такой, поясной, да не в нём, пуго, дело…
Ты только послушай, Рем – он же на меня… так глазами блеснул, а глаза у него, как у брата, Квотриуса, любимого моего…
Да что, ты разве не помнишь? Я уж говорил тебе обо всём…
А это парнишка такую боль впервые в жизни почуял – ему же не больше шестнадцати, он только год ещё, как воин… Верно, и в сражениях-то ещё не бывал… А ненавистью глазёнки так и кипят… Ей-Мерлин! Ну, что "что дальше"? Разве неясно?
Сказал же, заколол я его, прямиком в сердце, а бабы и дети такой вой, да визг подняли! Я ж его первого из защитников их их дома – шатра  положил…

– О Северус, ну же, успокойся, хватит рыдать! Веди себя, как положено воину, а не женщине плаксивой! Довольно говорить на языке, мне неведомом, вернись к своему любящему брату! – тщетно взывал полукровка.
Другой полукровка, магический, вылез из-под шкуры, где спокойно проспал весь вчерашний и сегодняшний день, все убийства и насилия, а после хорошей пробежки да без жрачки после, только и оставалось ему, что спать сном младенца, не слыша даже звуков битвы и криков насилуемых и пытаемых. Теперь Гарри наблюдал за губами говорящего, а, главное, слушал такой родной, певучий язык, в котором, однако, он не понимал ни слова, к своему величайшему сожалению. А так хотелось бы понять, о чём хнычет Сх`э-вэ-ру-у-с-с, словно разговаривая с кем-то невидимым, наверное, с ещё одним тот-кто-делает-навыворот. А какие ещё могут быть друзья у прекрасного Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ?
… А потом я его от измочаленного парня отогнал, да в руку пуго вонзил, что б собой, значит, занимался, а того оставил бы в покое…
А по женщинам Квотриус мне… неожиданно так помог, сам бы я со всеми не управился, их ведь только заавадить можно было…
Но Папенька бы не понял…
Поцелуй меня Дементор в жопу! Рем, я же трофеев нахватался, хоть и не хотел, Мордред меня забери!
Трофеи-то? Это, значится, люди живые, только израненные да грязные очень,  в рабов обращаемые, да серебро…
Нет, сиклей из него не понаделать – грязное очень… Оружейники у этих х`васынскх` хреновые слишком…
Что, удивляешься, как я " х`васынскх`" выговорил? Да у меня это механически с языка слетает… Я же ещё и толмачом подрабатываю себе на приданое... Что, несмешно вдруг стало?
Так от, оружейники, гоорю тебе, совсем херовые, хоть и железа полно в свободном доступе…
Не-э, про сталь они все тут и слыхом не слыхивали…
Хотя, погоди… Вроде как я со сталью здесь, во времени этом грёбанном,  встречался… А где, не помню…
Не-э, не у себя дома… Да что ты, это ж мой дом, я в нём все углы и закоулки знаю…
Я ж Господин дома! Кому, как не мне всё о доме знать...
Ну, про Господина дома, так это вроде бы начальник домашний, лорд, которого все – и свободные, обитающие в нём, и рабы бес-пре-кос-лов-но слушаются...
Ты понял, что я сказал?.. Ну, и молодец...
А-а, вспомнил – у монахов, иноков, значится, встречался я со стальною дверью.
Ведает кто-то из тамошних обитателей… секрет-то этот… Да будь она неладна, эта дверь засратая!
Но ты послушай, Рем, что я тебе скажу…
… Придётся к себе тащиться опять…

– Квотриус, голова болит! Дай опохмелиться! – вышел, наконец, из ступора Снейп.
Потом повторил зачем-то на вульгарной латыни:
– Башка раскалывается, офигеть можно как! Выпивки-то, пойла этого дай-ка поскорее! Нужно очинно.
… Квотриус, к сожалению, выпил свою "боевую" после такой нагрузки, которая свалилась на его плечи – самок гвасинг защищать, следуя идеалам высокорожденного брата!
Теперь нужно было идти выпрашивать у кого-нибудь, а солдат, и трижды Разбожественного Кесаря, в этом он превозмог себя - думать... так об Аугустусе – прозорливый молодой человек справедливо опасался. Поэтому… пошёл на поклон к известному пианице и, по совместительству, врачевателю ран Формеусу Верокцию, сам притворившись чрезмерно, нестерпимо, необычайно больным головою.
Верокций употреблял. Из большого, явно привозного, дорогого рога со всевозможными инкрустациями и насечкой, которую не умели, не научились этому  тонкому искусству, известному только в Риме, делать ни колоны, ни рабы на Альбионе.
– Формеус Верокций, будь здрав!                                                                                                       
– И ты будь здрав, Снепиус Квотриус. Чего пожаловал в моё скромное пристанище? Али дело есть? Так ты говори, не стесняйся.
Язык Формеуса слегка заплетался, а выражался он с примесью народной, грубоватой на слух Квотриуса, латыни, которой иногда злоупотреблял высокородный брат и патриций, пытаясь посмешить брата – бастарда. Так воспринимал все многообразные подколы и грубоватые выраженьица, которыми "услаждал" его слух Северус, острый  на язычок даже в чужеродной ему среде и на неродной ему латыни, как знал только единый лишь, по великому секрету,  Квотриус.
– А я… Я, благородный воитель, пришёл нижайше попросить у тебя пол-рога жгучей воды. Для снятия злого похмелья, кое внезапно овладело мною от усталости и неуёмности желания моего изнасиловать кого-то..
– Да бери – у меня всё равно почти полная корчага. Я лишь выпил малость, так ты проходи, проходи, красавчик.
От последних слов Верокция Квотриус нащупал на поясе пуго, а в ножнах –  гладиус, коими он вооружился прежде, чем идти к странному Формеусу, этому известному теперь уже двум легионам импотенту, но смело шагнул внуть шатра и…
Тут же оказался в грубых, тяжёлых объятиях сейчас же вскочившего, премного озабоченного, взъярённого Формеуса Верокция, обкуреннного какими-то диковинными травами, но среди их букета не не выделялся, судя  по аромату, анорбис.
– Ну теперича никуда ты не уйдёшь, пока я не долбану тебя несколько разиков. Я да-а-вно глаз на тебя положил, мой сладенький. У меня на тебя встаёт, и уже давненько, да всё никак ты  в ручки мои пухлые не давался.
– Я расскажу всё высокорожденному отцу своему, к тому же нашему с тобою военачальнику. Не думаю, что он будет рад такому поведению твоему. Пусти же, пусти, противный, не время сейчас! После я приду к тебе, дай только опохмелиться!
Хватка слегка ослабла, и Квотриус спокойно высвободился из мерзких объятий низкого плебея, коему и солгать можно, всё равно, как моргнуть,  и с достоинством, словно и не было ничего меж ними ничего похабного, мгновения спустя, набрал полный, вместо обещанной половины, рог жгучей воды и покинул столь негостеприимный шатёр. Взял больше, как плату за то, что Формеус облапал его, Квотриуса, с грязнейшими целями, какие только можно выдумать по отношению к сыну, хоть и незаконному, полководца.
Мало того, скажу тебе, Рем, скольких я порезал, скольких укокошил за всё время пребывания здесь, что…
Можно сравнить только… ох, тяжело говорить, башка-то так и трещит…
Только с теми, кого Лорд потравил моими ядами злоебучими, свренными в котелке и опробованными на себе.
А как же яды не опробовать, тогда…  Ах, ты о другом, о том, что я вообще яды варил в котелке своём ла-ро-ба-тор-ном…
А ты, что, не знал, что я – ядрёный убивец? Что? И вправду не знал такого за мною? А зря... Ну, в смысле, да в прямом смысле. В самом, что ни на есть прямом, прямее, блядская сила, не бывает.
Ты думал, я Волдеморту цветочки для букетиков собирал, что ли?..
Не-э-т, убивцем я был, да каким!
Но!
Яды я в рты жертв пыток не вливал, это обычно делал Руди… Ну, Рудольфус ЛеСтранж, муж этой помешанной… Бэллы, Бэллатрикс… Я же ранил её в Битве за Хогвартс… А миссис Молли Уизли добила гадину… Но и сама…
Что?.. Ты знаешь это?..
Ах, да, прости, ты же сам с нами был, а не скотч свой пил. Я – человек простой и гоорю стихами – ик!
Да чего-то ик! – икота разобрала… Похмелиться бы надо, Рем, гоорю ж теэ… Похмелиться, душа аж горит. Или Антипохмель.... Нет, не хочу его!  А хочу быть вечно молодым, вечно пьяным!..

– О, Квотриус, мой миленький дружок, прелестный пастушок…
И-ик! – извини, что-то совсем мне худо. Ведь так мало выпил я сей браги, а замутила мне она голову так, что и передать не сумею – слов не найдётся в человеческом языке, хоть в латыни, хоть в англском…
Северус пригубил из кубка и поморщился – ну и "дивный" же аромат у этой, с какой-то примесью, сивухи! Но по крайней мере, это не анг`бысх`, точно. Интересно, для каких "чудес" предназначалась х`васынскх` эта "ароматическая добавка". Снейп надеялся, что не для ярости лютой.
Да нет, наверное, для удовольствия. Вот только… в чём заключается для х`васынскх` это удовольствие? Вот Северус и решил проверить. Как всегда, на себе единственном, по-прежнему, нелюбимом..
– Но говорил же ты на языке родном, мне неведомом, и предолго. Два слова лишь разобрать я сумел, кое повторял ты часто – "Гэм"  и "Факин", причём последняя буква произносится как-то в нос, словно бы у тебя, о Северус, случился – не дозвольте сего, милостивые боги! – насморк сильнейший.
Пока Квотриус, как всегда, неторопливо, говорил, Снейпу значительно так себе полегчало, даже, можно сказать, облегчилась душа его, доселе весьма и весьма неспокойная, будучая в смятении истинном.
– О, радость души моей, о, светоч разума моего, прояснившегося к жизни, о, лампада, освещающая душу мою, готовую жить дале, о, источник, наполняющий сердце моё, дабы могло оно подпитываться из него и пульсировать, о Квотриус мой, всё сие есть ты один! Так говорил я не с тобою, а с далёким другом моим! Ремус зовут его. А "факин`" сие есть ругательство грязное на языке моём и, ежели употреблял его я, употребляемое разве что плебсом в подпитии да при скандалах, то, значит, был и действительно пьян, без прикрас и преувеличений всяческих, даже мало-мальских.
– Имя друга твоего схоже с ромейским. А какие ещё ромейские имена своих знакомых ты знаешь? Скажи, о, Северус, если тебе стало легче, и жгучая вода, коей ты так немного отпил, позволила отрезвиться тебе.
– Альбус, Филеус, Гораций… Люциус… Руфус, мать его…Ты не поверишь, но – Минерва, Помона – имена ромейских богинь даются у нас, хоть и живущим весьма долго столько, сколько предстоит жить тебе - до двухсот лет, не менее, но, всё же, в итоге смертным магам. Правда, среди… недорослей, учеников, такие имена редкость – большинство их – англо-саксонские, как и язык, на котором  я говорил – англский. Саксы же суть прямые родственники англов, вот потому-то и язык их слился с англским в единое целое... в будущем недалёком, когда наступит эпоха варва... Впрочем, сие ненужно знать тебе..
– Я слышал о вторжении англусов, саксусов и ютусов на берега Альбиона и об оседании их не брегах нашего гордого острова. Но это – такая глушь, там нет ни одного ромейского поселения. Ромеи не обращают на них внимания – это ведь те же дикари, что и бритты, и Нелюди.Так, значит, сие есть ошибка? Надо обращать внимания на них боле, нежели сейчас? Неужли сие есть пророчествуемые колдуниями ромейскими будущие властители острова?
– А зря я сказал тебе об англо-саксах… Нет, об этом не нужно, хотя…Что лучше, скажи, знать и пророчествовать истинную правду?!
От Вас, профессор, будет зависеть, быть ли Хогвартсу каменным или деревянным.
Слова Луны вновь прозвучали набатом в окончательно протрезвевшей голове Северуса.
…– По некоему Прорицанию, сделанному девицею на выданье, но коя никак не выйдет замуж, ибо избранник её, тот самый друг мой Ремус в отношении женщин… да просто не имеет с ними практически ничего общего, кроме бесед за общим столом, нужно мне будет попасть на северо-восточное побережье острова, к саксам, дабы… научить их, как построить ту школу волшебства я и магии, в которой я… спустя множество веков буду учить недорослей искусству приготовления зелий, как учил тебя варке Веритасерума, и заниматься всевозможными учёностями с преизрядным успехом, что нужно особо отметить, – гордо вскинул голову профессор-зельевар.
– Возможно ли мне будет сопровождать тебя в столь далёком и опасном, не побоюсь сказать, ответственном странствии?
– Д-да… Если ты хочешь, Квотриус, звезда моя… Но ты напрашиваешься на трудности и приключения, коих, может быть, не заслужил ты. А по нраву тебе спокойная и размеренная жизнь в доме моём в Сибелиуме. Пока что моём. Знаешь же ты о действительной судьбе его, дома сего…
– Северный ветер мой, светоч души моей, столь белокожий, что светом кожи своей посрамляешь ты само Селены яркое светило и с тем черноволосый, Тьмой волос и непроницаемостью глаз своих для всех, кроме меня, недостойного, к коему свет источаешь, в ничто ставящий самого ворона – птицу, в кою можешь ты обернуться при желании твоём… Иди ко мне, стану я целовать тебя, всячески ласкать, распалю я нас обоих так, дабы сумел я свершить то, чего столь сильно желаешь ты.
– Сейчас, только выгоню Гарольдуса, мой возлюбленный… Так ты простил меня?
– Да-а-а… – горячо и шумно выдохнул в рот Северусу младший брат. – Что есть боль? Всего несколько мгновений страдания, пусть и длительных, вот и всё.
– А разве я так быстро… прекратил мучать тебя?
–Сие уже неважно теперь. Главное, что мы пережили  это и всё равно остались вместе. Несмотря ни на что.
Признайся, северный ветер мой, Северус, не желал ли ты избежать моего присутствия только из-за премногого стыда, охватившего тебя? Просто исчезнуть здесь и появиться в другом месте, как делал ты это, разгоняя ополоумевших солдат, да и появился раненый из ниоткуда в доме своём?
– Д-да, желал я, забыв о гордости и чести патрициев Снейпов, но и это скоро прошло, сменившись на совсем иное желание – утешить, приободрить, согреть, охранить, избежать срыва твоего.
– А разве я так быстро… прекратил мучать тебя?
– Сие уже неважно теперь. Главное, что мы пережили это и всё равно остались вместе. Несмотря ни на что.
– Северный ветер мой, светоч души моей, столь белокожий, что светом кожи своей посрамляешь ты само Селены яркое светило и с тем черноволосый, тьмой волос и непроницаемостью глаз своих для всех, кроме меня, недостойного, к коему свет источаешь, в ничто ставящий самого ворона – птицу, в кою можешь ты обернуться при желании твоём… Иди ко мне, стану я целовать тебя, всячески ласкать, распалю я нас обоих так, дабы сумел я свершить то, чего столь сильно желаешь ты.
– Сейчас, только выгоню Гарольдуса, мой возлюбленный… Так ты простил меня?
– Да-а-а. – горячо и шумно выдохнул в рот Северусу младший брат. – Что есть боль? Всего несколько мгновений страдания, пусть и длительных, вот и всё, что было на самом деле.
– Так иди же ко мне и не думай больше о Гарольдусе своём. Пускай его – он и сам убежит, ежели соизволит проснуться, в чём  о-о-чень сомневаюсь я, ибо спит он уже вторые сутки после пробежки своей рядом с квадригою отца нашего. Четвёрка раскормленных лошадей и человеческая сила. Всё же несопоставимые силы для более, чем марафонского* забега, а Гарольдус же выиграл его. Он пришёл бы первым, коли бы не устыдился. И хотя не видел я сего окончания
и физического, от боли, и морального, от самого факта свершившегося.
И хотя не видел я сего окончания, но, кажется мне, что Гарольдус сдержал свои силы и сбавил ход, инако возничий отца нашего исполосовал бы "рабу", перегнавшему квадригу высокорожденного патриция и полководца великого, всю спину.

___________________________

* Согласно легенде, греческий воин по имени Фидиппид в 490 году до нашей эры после битвы при Марафоне пробежал, не останавливаясь, от Марафона до Афин, чтобы возвестить о победе греков. Добежав до Афин без остановок, он успел крикнуть "Радуйтесь, афиняне, мы победили!" и упал замертво. Эта легенда не подтверждается документальными источниками (в частности, Геродотом).

0

21

Глава 20.




Квотриус страстно поцеловал Северуса, одновременно чувствительно сжав его ягодицы, и Снейп забыл обо всём – были только он, сам Сев и Квотриус, в этом тесном пространстве, заменившем им дом, в этом дерьмовом, не защищающем ни от кого походном шатре. А дом он всё-таки им заменил, да плоховато, да, не по-настоящему – прочными, из крупных блоков песчаника стенами опочивальни в доме своём, доме семейства Снепиусов.
Северус  принялся судорожно раздеваться, но Квотриус приостановил его, и сам начал расстёгивать мелкие фибулы на заскорузлой от крови воинов гвасинг тунике, а потом и на нижнем одеянии, бывшем когда-то белоснежным, более тонком, из столь же неведомой ткани, что и верхняя одежда. Но она тоже была вся в кровавых разводах, однако Квотриус не обращая на загрубевшие ткани и обрубливающие их "окаменевшие", режущие руки швы никакого внимания.
Потом он запустил руки на плечи Северуса, медленно раздвинув полы одеяний и поцеловал, тянуче и тягуче, его ключицы, прикусил и нежно поласкал пальцами и губами, подключив и зубы к делу, столь благотворному, соски и начал вылизывать такую белую, совсем безволосую, но солёную от пота, грудь брата, опускаясь всё ниже, покуда не добрался в своих поисках до вроде бы невинного в отношении любови мягкого, не напружиненного, но расслабленного впалого живота высокорожденного брата.  Но сие только на первый взгляд. Ежели знать Северуса получше, а Квотриус знал, что именно живот с мягкой, некрупной впадинкой на нём … и есть эрогенная зона Северуса…
Однако Квотриус не забывал ни на миг, под нечёткий шёпот Северуса, впавшего в сладкую истому, где заветное место на теле возлюбленного брата, но не спешил устремляться языком туда, в ту счастливо найденную впадинку по случаю очередных неистовых ласк тела всего Северуса, целиком, растягивая сладкую пытку вожделением, овладевшим ими обоими, как телом единым…
… Как же мешает простейшая человеческая, такая привычная одежда… Но я не в силах оторваться от Квотриуса, которого желаю всё сильнее и всё более страстно, так, что силы моего самообладания на исходе… Скрываться от его ласк? Но это же глупо, в конце-то концов. Да и куда скроешься, когда всё тело поёт в преддверии, предзнании, предвкушении, предусмотрении даже последствий… такого рода любви, когда Квотриус войдёт в меня, заполнив своей плотью, любви великой, ещё ни разу не испробованною мной? Да, будет больно, быть может, очень больно. Что ж, тогда застенаю сквозь сжатые зубы, с шумом втягивая такой необходимый в это мгновение воздух. Но, нет… это не должно быть… столь больно, иначе бы мужчины не занимались таким видом любви. Таким, одновременно и грубым, и изысканным. Да, именно изысканным, но никак не грязным, что бы я там не говорил в "то", моё "прежнее" время.
Я, как умирающий над родником от жажды, слепец, ведущий других за собою, как идущий на свет, но не видящий его … Слепец, слепец, не вижу пред собою столь яркую звезду, она ослепляет… затмит, как Солнце, взор человеческий, взор мой, взгляд любого, кто сейчас взглянул бы Квотриусу в глаза. Но я не позволю, не позволю никому, даже этому навязчивому… "Гарольдусу" взглянуть сейчас в глаза, звездоподобные очи брату моему, агатовые, расплавленным камнем проливающие слёзы.... слёзы вожделения, желания чистого сделать, о, Мордред меня побери, грёбанному высокорожденному брату приятное...
Это было, кажется, у Горасиуса Уитманса, про умирающего от жажды над родником, про слепца, или… Впрочем, сейчас неважно…
Сейчас важно только одно – вытягивающая, кажется, все нервы, тягучая, томная, томящая меня ласка возлюбленного брата.
Это как сон, прекрасный, волшебный, сказочный , несбыточный, невероятно прекрасный… Нет, так не бывает в яви!
… Но вдруг он возьмёт и сбудется?
О, соски чувствуют ярче, чем обычно… Отчего?..
А, Квотриус принялся посасывать их, прикусывая заранее… Ещё до начала всего действия, которое он… Следует перенять у него эту, из ниоткуда взявшуюся, манеру ласкать грудь. Ведь соски – эрогенная зона моего любимейшего, необычайно нежного и страстного Квотриуса.
И мне так хорошо-о… Словно я парю, как чёрный ворон, высоко под облаками, где не достанет меня стрела варвара… Никто, враждебный нам, с летящим со мною в образе прекрасного чёрного лебедя Квотриуса, не достанет... Я совершенно в этом уверен, уж совершеннее и увереннее некуда.
Только внизу живота опять уже предательски, низко, со снова  недополученным удовольствием тянет… Опять тянет в паху... Но я не хочу, я не готов ещё к соитию! Я, наконец, неуверен в своём желании быть снизу...
А чего ты хотел, Сев, от таких-то изысканных ласк? Да-а, я хотел… именно этой тяжести и приятного покалывания в паху, мелко-мелко…И чтобы по заду бегали бы словно солнечные зайчики, щекочущие, чего-то хотящие от меня… Но неужели… члена Квотриуса в мой "непорочный" анус?А и без шуток, он же доселе не испытал в себе ощущения пениса!  Вот, от того-то я так и боюсь.
       
– Квотриус, что делаешь ты со мною?
Мысли витают где-то, и уплываю я вслед за ними в какое-то блаженное бессознательное состояние.
– Так надо, я решил долго, очень долго ласкать тебя сегодня, дабы ты совершенно расслабился. Везде. Понимаешь ты мои устремления? Дабы расслабился ты со всех сторон, что спереди, что сзади… Одним словом, везде, повсюду.
– О, да-а, пони…
Снова поцелуй, и язык Квотриуса под корнем моего, лижет мякоть… там… в нашем с ним изобретённом укромном местечке…
О! Какой же Квотриус нежный и страстный… И это после вчераш… Да, вчерашнего насилия над ним, братом, сокровищем моим...
Нет! Не могу даже подумать об этом! Я повредил его нежный и чувствительный анус, подлец… А ведь так хорошо было бы, если бы сначала Квотриус овладел мною, а после, отдохнув, я бы познал его вновь, заново после ранения, посвежевшего, но, к обалденно, невероятно великому моему сожалению, с какой-то непонятной краснотой во шве… Но этого нельзя – его сфинктер ещё повреждён, ещё не зажил. Там, на слизистой, долго всё заживает, я знаю по пыткам, которые устраивал Волдеморт, заставляя кого-нибудь из Пожирателей Большого Круга вставлять на чуть-чуть и почти на мгновения огненно-красный от жара прут в анус несчастной жертвы … всё равно…  мужчины, женщины и, даже самое страшное, подростков.
Почему мы всегда занимаемся любовью только раз за долгую ночь? Мне же этого настолько мало…что, кажется, мог бы заниматься любовью всю ночь напролёт, а, лучше, утро, выспавшись спокойно в своих постелях... на ложах.
Но вот брату моему довольно, и мы только ласкаем друга… тая и изливаясь от этих неистовых ласк… на ложа наши, в руки наши, но не в аналы наши… А почему?.. Мне же надо больше, намного больше… Из-за Квотриуса? Но он подстроился бы под мою нужду, обязательно, я уверен в этом. Без сомнения. Я. Не. Имею. Ни. Тени. Сомнения.  "Уверен я в сём", –  как сказал бы Квотриус. отчего же я молчу перед возлюбленным братом?Чего я стесняюсь? Просто сказать, что мне нужно больше соитий, чем одно за целую ночь и утро, проведённые вместе?..
Но как же мастерски он выписывает узоры на моём животе!.. Вылизывает их, вычерчивает!.. Мерлин и Моргана! Я не выдержу этой мучительного наслаждения!..
О, боги! Я забыл применить Очищающее заклинание…
Я же грязен, как Дементор! Мордред меня разорви!

– Возлюбленный мой, подожди, я наложу на своё тело заклинание, которое должнго, да просто  обязано освежить кожу. Сейчас, вот только где волшебная палочка? Где моя волшебная палочка?! – кричу  я уже во гневе и растерянности. Я же не могу быть таким грязным, когда мой возлюбленный брат водит по моему телу языком… Он же чист, его язык, я же грязен, как… как… да та же самая отвратительная, но такая вкусная свинья. Как же я соскучился по бекону, подкопченной грудинке, свиных отбивным… Хватит уже, а то как-то голодно стало. Но время сейчас не для еды, а для прекрасного занятия любовью.
Свиньи… Деревянный Хогвартс… Саксы… Не время для них, не сейчас, – решаю я вдруг твёрдо и самоотречённо.
Ну, если это Поттер стащил мою палочку… нашу с Квотриусом, ему не сдобровать! А если Квотриус?! Хотя зачем ему-то наша общая волшебная палочка? Коварных планов я от него не ожидаю, значит, взял, чтобы и себя, и меня позабавить, чтобы счастья безо всякого волшебства прибавилось.

– Это я спрятал её, любимый брат мой Северу-у-с-с, – страстно прошептал младший брат в опровержение моих мыслей, – дабы не творил ты чародейства, пока мы любим. А кожа твоя и без того блистает, как снег я януариусе, солнцем не подпорченный, как в мартиусе. Даже в темноте ночной могу я разглядеть сияние её. Она лишь весьма приятно солоновата, но, примени ты Очищающее заклинание Evanesco, и потеряешь аромат, коий принадлежит только телу твоему, мне же не хотелось бы подобного ощущения твоего запаха на моём теле, пропитавшего его, кажется, потерять на веки вечные. Ибо сегодня.... особенная ночь. Ночь нашей полноценной, обоюдной, как полагаю я, любови.
– О Квотриус, с ума меня ты сводишь медленными своими ласками… Возьми меня, ибо уже готов я вполне! Да поверь же! - почти кричу я, но скорее шиплю, словно на парселтанге, которого не ведаю, в полнейшем исступлении.
А всё только ради того, чтобы не разбудить Поттера с его "тот-кто-... ". Нет больше сил терпеть эту сладостную пытку обольщением.

– Не-э-э-т, это только первая, быть может треть, а, может, и всего лишь четверть тех ласк, кои я хочу предоставить тебе, венец моего создания, мой священный чёрный, словно углежоги, ворон. Но тебя никогда уже не отмыть… в твоей, как выражаешься ты, анимагической форме, птичьем облике, коего никогда не удостоился я лицезреть, к моему несчастью.
– Ещё увидишь ты меня в виде ворона, обещаю я тебе сие, но как бы не испугался ты вида птицы, размерами превосходящей обычного, и без того крупного, чёрного, как смоль, как уголь, ворона.
Изнемогающий от страсти, пылающей в венах в бешеном танце, которым заправляло неистово бьющееся, словно просящееся наружу, сердце, Снейп припал губами ко рту Квотриуса, а тот, словно бы давно уже ждал этого. Губы его были приветливо приоткрыты, чтобы возлюбленный поиграл с его языком своим орудием, чтобы дотянулся до упругой мякоти под стволом языка, чтобы наигрался, скользя по его зубам…
… Я и сам охвачен любовной лихорадкой от одних только ласк груди и живота Северуса, северного ветра моего, ставшего вдруг обжигающе горячим и пронзительным. Не-э-т, не положено ветру северному быть таковым. Исправляю я сие движениями и ласками своими. Представляю я проснувшимся вдруг во мне недавно поэтическим взглядом на мир, что не в тесном шатре мы, но на лугу в свете месяца, нагие, обнимаем друг друга, и наши тела переплетаются гибко, словно языки змей, ужей безвредных…
… Северус выплыл ненадолго из мира своих грёз – снов о чём-то большем, и пробыл языком во рту брата некоторое время, но неохотно, так охвачен он был желанием большего, нежели просто поцелуи, даже самые горячие и страстные. Не их желал он в сей миг, но ласки более заводящей, сводящей с ума обоих.
И вот произошло то, чего так ждал он, нетерпеливый сегодня.
Квотриус понял устремления брата к более интимным ласкам и стал обводить языком сужающиеся к центру живота круги, и вот! Наконец-то! Он вонзил кончик языка, показавшегося сейчас Северусу таким упругим, в аккуратную впадинку на впалом животе, которая  состояла из тонкой, горячей и нежной кожи. От неё начиналась узкая полоска волос, уходящая вниз, в варварские, нет, просто диковинные штаны. Всосав немного кожи, Квотриус слегка прикусил краешек и вновь вернулся к уютной ямке, вылизывая её и теребя языком. Северус вновь, как той ночью перед отправлением в поход, выгнулся дугой.
Он медленно, но верно высвобождался из длинных рукавов сюртука, ставшего твёрдым от впитавшейся крови, словно камень, и рубашки с жёсткими по той же причине манжетами, вырывая из них пуговицы.
Снейп не выдержал прельстивой пытки страстью и закричал, громко, по-английски, ибо забыл он все иные языки сейчас, кроме родного:
– Люблю! Как же я люблю тебя, Квотриус! Жажду тебя, звезда моя нездешняя! Оплот надежд моих, Кво-о-три-у-ус!
Потом, слегка опомнившись от первой волны экстаза и чувствуя приближение второй, ещё более сильной, он прошептал те же слова на латыни, чудом не разбудив Поттера, хотя его под шкурой или плащом не было видно.
Квотриус как-то странно ахнул и тут же смутился, шепча почти про себя, таким тихим и испуганным был его голос, а отчего?
– Я только что излился, брат мой возлюбленный. Но поверь, не касался я пениса своего, и это тревожит меня. Как такое могло статься? Как произойти? Не трогал же я его, не задел даже рукою. Быть может, о тебя, брат высокорожденный мой Северус, нечаянно, не помня того, потёрся я? Но знай – не хотел я сего прикосновения к тебе недостойного. О, прости меня за излитие скорое, уже вот-вот встанет, поднимется пенис мой вновь, обещаю тебе сие!
– Венера Златокудрая вознаградила тебя за все ласки, кои расточал ты мне, о себе же позабыв и отдав душу свою и разум мне, недостойному.
Не бойся ничего – раз так случилось – это воля богов или провидение само вмешалось. Ибо дарил ты мне ласки столь неистовые… Что… не мог не возбудиться и сам!..  Ибо мужчина ты любящий суть еси.
… О-о, боги! Вот она – вторая волна наслаждения! Накатила-таки и заполонила меня, словно я – ракушка у самого берега морского.
Я растворяюсь…
… Меня словно бы и нет, осталось … так немного, что и сказать нельзя, ещё немного, ещё чуть-чуть...
Осталось так немного, и я унесусь душой туда, где даже вороны не летают, ни, тем более, лебеди, но парят лишь бестелесные духи, отзывающиеся на нашу магию… Отзывающиеся лишь на проявления её, на заклинания, жертвенные обряды, проклятия, любого иного рода волшебство...
… Ещё, ещё немного…
… Те духи… Они чувствуют злое и доброе волшебство, и только, а для чего оно было проделано, о том им дела нет… Жить ради смерти и умереть ради жизни… Красивые слова, но и только… О том им, этим духам, и дела никакого нет, до нас, смертных, хоть и живущих много дольше магглов, волшебников.
… А ведь можно убить ради жизни, вот как Пот… Не хочу… сейчас… помнить и думать… о  нём.
Но можно и жить ради убийства… Как Гарри, "Гарольдус"… Опять дементоров Поттер в голову лезет да как не вовремя…
… Жарко… Там, в паху свинцовая тяжесть… Словно груз какой подвесили… Да тяжёлый-то какой груз!
… Меня словно сбросили с огромной высоты, а мои крылья оказались безуспешно подрезаны каким-то горе-шутником или предателем, что вероятнее…
Да я же разобьюсь!.. С такой-то высоты падать, правда, лишь в воображении, но всё же больно будет, ой, больно!
… Мягкая посадка. Остался только ноющий, требующий – вот нахал! – разрядки мой "мужской мочеполовой член".
Всё опошлил, зараза, такое, поистине неотмирное удовольствие испортил, зараза, хрен моржовый! А всё мои невразумительные мечтания, сведшиеся в итоге  к этому бедолаге, Поттеру! Сам во всём виноват, а то, ишь, начал сам себе "Велиций диалог об духах земных и небесныих" пересказывать. И это вместо того, чтобы просто отключить мозги и чувствовать негу всею душою, её невидимыми, но такими расчувствительными, нежнейшими нитями, из которых она соткана, словно диковинной работы тончайший женский платок – паутинка… Я видел такие у Сибиллы Трелони. Таких шалей было у неё предостаточно, она сама вязала их да не магически, но собственными руками. Минерва тоже вяжет руками подстаканные кругляшки, не знаю, как они называются по-женски правильно. Под каждую чашечку нового сервиза. Тоже мне, взяточница.
Но Квотриус и тут почувствовал мою острую необходимость и обхватил поганец – член горячей рукою. Нет, нет, это - его острая необходимось. У него своя щелястая головка, а моя голова не хочет, не хочет, не хочет…
И не буду я позволять Квотриусу онанировать мне. Тоже мне, нашёлся претендент погонять мне лысого! Не для рук брата моего возлюбленного эта грязная работёнка. Захочу уж так сильно - сам справлюсь, своими руками, вернее, рукою, ведь для онанирования мне нужна лишь правая.

– Оставь его, возлюбленный мой. Видишь, он уже опал. Я головой думаю, а не этой… головкой со щелью вместо мозгов, вот и приказал себе… Мне так по нраву твои необычайные ласки… Прошу, дай и мне поласкать тебя в ответ на твои , согревающие мне кровь, нет, будоражащие её холодной полночью…
– Нет, ветер мой северный, лампада разума, живоносный источник мой, свеча, освещающая душу мою, биение живого сердца моего, кое я из груди готов я достать, чтобы отдать тебе, видел я, что хотел ты… этого. Так зачем же лишил ты меня, недостойного полукровку возможности ласкать тебя и далее, до приятного умопомрачения. Разве не сего жаждал ты?..
– Перестань так говорить о себе, Квотриус, ты много лучше для меня, нежели все высокорожденные патриции на свете. ты лучше их, чище их. Разве не видел ты, как предаются они, словно похотливые наёмники-легионеры, истосковавшиеся в своих казармах, в общественных термах разврату, и даже не в кабинках с несчастными мальчиками, но в воде любого из трёх бассейнов?!
– Правда?
– Какой же ты ещё глупый, наивный ребёнок!
– Я давно уже расстался с буллой и много раз убивал и дикарей, и Нелюдей, пойми, я – убийца, злостный убийца, профессиональный  убийца, о Северус! Ибо сделал я убийство варваров основным занятием своим!
– Я знаю, но я тоже убийца, да ещё какой… "умник". Убивал, не пачкая рук, но зная запах крови от моих… Нет, не могу говорить об этом. Лучше не ведать тебе сего, ибо противным, отвратительным покажусь я тебе.
– Не нужно таиться от меня, мой единственный, возлюбленный превыше жизни. Лучше расскажи, что это ты – ты! – мог сделать дурного, кроме вынужденного убийства варваров… на войне, здесь, во времени сём. И не насиловал же ты ни женщин, ни мужчин, только спасал ты их, я же, как мог, помогал тебе в сём здоровом начинании, ибо и мне уже зверства легионеров, мягко говоря, уже поднадоели. И мне опротивели все сии сношения со старухами, с женщинами на сносях, пытки и издевательства над мужчинами и прочая.
– Так... сие было не только сегодня, но и обыкновенно случается?
– Представь себе. Ежели только племя сопротивляется по-настоящему, тогда таковое случается всегда. Это в обычае солдат, устраивать себе таковое "развлечение", когда они взбудоражены закончившимся в их пользу сражением, ышке бяха, невинными, совершенно юными девушками, почти что детьми, и юношами не брезгуют, насилуя их беспощадно, до крови. Тогда распаляются они на издевательства над ранеными, но не умерщвлёнными супротивниками, их женщинами, да даже старухами!
И я рассказывал, рассказывал всё, что совершил я злого, и мы лежали полуобнажённые в полнейшей предрассветной тишине, и в наш шатёр вместе с моими жестокими, непростительными мыслями, терзавшими меня, покуда я не выговорился, и отвратительными словами, эти мысли выражавшими, прокрадывалась и сгущалась и без того тёмная ночь, а с нею – вымораживающий до костей раскрытые тела холод. И мы не шевелились, хотя руки Квотриуса на моих бёдрах изредка вздрагивали. Но он только обхватывал меня покрепче, так и не выпустив из кольца похолодевших рук до конца моего злобного, беспринципного, непереносимого даже в кольце его рук, повествования.
– Вот и всё, Квотриус, теперь знаешь ты всё обо мне, всё, что хотел ты знать. Прости, испортил я такую великолепнейшую ночь, лучше которой в моей одинокой жизни затравленного кролика, ничего и никогда не бывало. Даже наши с тобою ночи не подымались до недосягаемой по ласкам, тобою расточаемым, полуночия сего.
Теперь знаешь ты, кто я на самом деле – лицемерный убийца, который молча, зачастую в очередной агонии Crucio пропускал счастливый финал тех, для кого это всё готовилось и не без моего участия, заметь. Их, в конечном итоге, абсолютное освобождение от всех мучителей и притеснителей на свете. Их мучительную, но кратковременную гибель, смерть на потеху толпе Пожирателей, кои радость черпали из каждого такого или ещё более ужаснейшего умирания. А я служил ему и служил на славу. Хоть он и наказывал меня, как не до конца исполнявшего его прихоти, этого чудовища.
Вот я – весь пред тобою, как говорил ты мне когда-то давно, в прошлой, счастливой жизни, мне, обуреваемому лишь похотью, проснувшейся так поздно, а до этого преспокойно спавшей и не волновавшей меня. Я даже практически был уверен, что умру девственником, настолько не любили меня все вокруг за убийства детей невинных и их родителей, взятых для "циркуса" токмо. Более же ни для чего. Лишь для развлечения жестокого.
– Северус, чародей мой невинный ни в чём, да, я принимаю тебя таким, каким ты предстал предо мною, без прикрас. Я люблю тебя, Северус Ориус Снейп, граф и чистокровный волшебник, добрый к одним и поневоле жестокий к другим. Ибо неволили тебя к жестокости, сам же ты жестокости к своим невинным жертвам не питал. Отнюдь. Был ты преисполнен жалости великой к ним и старался всеми силами скорее закончить страдания их.
Если бы сказал ты даже, что получал не Распятие от своего Повелителя, а награду и радовался вместе с остальными Пожирателями, а не страдал за тех, кого убивали твоими ядами, всё равно принял бы я тебя и любил столь же сильно и страстно, как невиновного ни в каких злодеяниях.
Вот, послушай мои скромные словеса, пришедшие мне на ум внезапно, словно бы озарение некое, о нас с тобою, столь много любивших, и я уверен, ещё будучих любить друг друга:
Если бы были мы деревьями, сплели бы мы ветви и корни наши и стволами переплелись.
Если бы были мы птицами, летали бы мы рядом, купаясь в безграничной реке океана золотого Солнца.
Но мы – всего лишь люди, до беспамятства, до боли злой, до радости, кою делим в Эмпиреях, любящие друг друга.
Конечно, скажешь ты – знаток поэзии всех веков, это – бред полный, безразмерный и бессмысленный к тому же.
Да, я хотел бы писать соразмерно, как великие прошлых, не столь уж давних веков, но не умею. Не учили меня стихосложению, как вещи, совершенно ненадобной для Господина дома. Посчитал отец наш, что и без рифмоплётства стану я хозяином рачительным, грамоту и письмо зная, изучил же я их, как знаешь ты, самостоятельно. К большему же не поощрял высокорожденный отец мой меня.
– Ты…
К горлу Северуса подступили обычные спазмы, возникающие всегда, когда он думал о… них, своих жертвах, в трезвом виде, и он не смог продолжить… Он слышал голос Квотриуса так глухо и отдалённо, словно голова его была в войлочном подшлемнике, да ещё закутана в одеяло, настоящее, пуховое, мягкое, как в Гоустле. Но это, конечно, и есть настоящий бред, никакого подшлемника нет, а об одеяле в эту холодную ночь можно только мечтать… бесплодно, а он всё ещё старательно вслушивался в многомудрые слова возлюбленного, но чувствовал, что сон смаривает его от переживаний многих дней и ночей. И от внезапного откровенного рассказа о своих злых деяниях.
– Ты… так сказал о деревах бездушных, и о птицах глупых, безмозглых, и, наконец, о том, что человеки мы с тобою, что и подумать я не мог, ибо можешь ты сказать обо всём на свете поэтически талантливо.
Я же даром сим обделён.

0

22

Глава 21.









… – Поплачь, Северус, северный ветер мой, свет моего бытия, живоносносный источник, оплот надежд моих,  разрыдайся в полный голос – здесь, в шатре, наш дом пока. И ты – Господин этого дома, а потому волен то говорить о печальном, то печаловаться, браня богиню Фортуну, но ведь всем известно, даже рабам, что богиня сия не отличается постоянством целей и намерений своих, а играет с людьми в игры свои жестокие, могущие и смертию обернуться.
Но ведь есть ещё Фатум, богиня приговора судьбы, и ей далеко не всё равно, что стараются вытворять мелкие людишки в надежде избежать решения её, приговора нерушимого, порою жесточайшего.
Я принимаю и изменчивую, легконогую Фортуну, и страшную в своём упорном, не сворачиваемом с пути её, в постоянстве извечном, Фатум.
Лишь раз в жизни, когда внезапно пришёл ты в дом, принадлежавший ещё тогда моему отцу… высокородному отцу нашему, и во мгновение ока стал я просто бастардом, вот тогда-то и взбунтовалась дремлющая до этого взыгравшая во мне  гордыня. Как же я ненавидел тебя тогда! Как хотел, чтобы появление твоё оказалось бы лишь дурной прихотью Паворуса* и Формидо**! Видишь, я тоже не столь уж и хороший человек. А ночью после того, как пропал ты из дома, уйдя в термы, но никто не знал о тебе, где ты, думал я о тебе, да как! Полюбил ведь я тебя именно той, самою первою ночью, но был излишне напуган тем, что казался ты мне братом сводным, единокровным, благо, что не единоутробным. Ибо клялся, что превозмогу себя, а тела же своего тебе – чародею, как казалось мне тогда, приворожившему меня, чтобы унизить ещё больше, чем при целовании руки своей, длиннопёрстной, белой, тонких очертаний не отдам…
Северус…  Да ты заснул… Устал каяться. Как это говорила покойная матерь? – А! "Исповедоваться" устал. Что ж, так оно и лучше, что ты не слышал моего откровения. Ты – гордый, несмотря ни на какие муки Аида не сломленный ни Фортуной, ни Фатумой, мог бы и отказаться от ничтожного полукровки после сих моих злых, мелкопакостных поддёвок, напоминаний и словес.
О, как ты непостоянен, мой возлюбленный брат Северус! Вот уже и с Гарольдусом ты говоришь боле, нежели со мною. А о чём говорить-то с бывшим рабом дикарей – бриттов, который только и выговаривает одно– и двухсложные гортанные слова, словно бы выплёвывает их, как камешки в детской игре, коей был лишён я, как и общества сверстников. О, увы мне!
Дикарь сей Гарольдус! Как есть хуже варвара! Ни разу рук не помыл, хоть и пересекали мы реку. Хоть бы лицо своё в воду обмакнул, да потёр бы ладонями – всё было бы лучше, чем так ходить. А ему всё равно. Он суть еси сильный маг, и он, видите ли, слишком велик для разносортных приличий, подобающих, хоть и скрывающемуся ото всех, кроме нас с братом высокорожденным, но на самом деле, как утверждает брат, свободному человеку!
Хотя, за что нападаю я так на Гарольдуса невинного? Он же вместе с Северусом жизнь мою никчёмную в бойне той спасал – мне же Северус рассказывал, как ловко и отменно Гарольдус применял Убийственное заклинание, не давая врагам ни добить меня, ни причинить вред моему возлюбленному брату. Да и взаправду невинен Гарольдус, как кажется мне, уж больно взгляд его целомудренен. И не причинил бы он вреда никоего брату моему…
… Северному ветру моему, с которым так прекрасно было бы лежать в пышнокудрых покуда  травах, сомкнув объятия и горячо целуясь…
И возлежали бы мы в травах далёких, кои родят хлеб и воду жгучую, и скатывалась бы на тела наши обнажённые их природная влага…
И не было бы вокруг ни души, ни раба, но были бы мы одни на целый итер педестре от каких бы то ни было людей…
И от поселения ромейского, мирного, и от становища варваров злонамеренных, злокозненных, злобствующих…
И зажгла бы светило своё Селена Серебряная.
Но лишь в четверть силы, на ущербе светило бы оно, дабы свет был мягок и неярок.
И вдруг пришла бы согласно месяца начала десятого  прохладная гроза, но не убоялись бы мы вспышек молний сверкающих,
Кои взрезали ли бы шёлк небес над головами нашими…
И громы, крошащие небеса на осколки, смахивали бы на нас капли дождя обжигающего, хладного…
И мы, мокрые от дождя, омыли бы тела свои разгорячённые в его струях,
И ласкали бы друг друга с такою страстию, что не помешал бы он нам, но лишь освежил бы нас обоих.
И только сил прибавилось бы у нас.
И вошёл бы я в тебя пальцами, вводя их медленно и осторожно…
И доставил бы я тебе прекраснейшее из удовольствий, радость превеликую, пальцами перекатывая и сжимая простату твою, доселе никем –  никем из живущих ни во времени моём, ни в твоём не тронутую.
И преизрядно натешившись, ты, о, брат мой, возлюбленный больше жизни, кою так страстно люблю я,
И сомкнул бы уста ты свои на гордо восставшем пенисе моём…
И доставил бы мне наслаждение сильнейшее, испив естества моего и унося дух мой в Эмпиреи…
И, отдохнув несколько мгновений всего, вошёл бы я в тебя, о брат мой Северус…
И задул бы северный ветер, помогший бы тебе перенести боль первую…
И замер бы я в тебе на немногое время, дабы насладился ты совершенством тела своего…
И лишь некоторое время спустя, подождав, пока расслабился бы ты полностью,
И открылся бы для меня, тогда начал бы я движения медленные.
И всё скорее стал бы двигаться в тебе я, покидая и возвращаясь, как проделывал это со мною ты ко блаженству нашему обоюдному…
И ветер всё задувал бы порывисто, дабы вдохновить нас обоих на желаемое нам пуще живота единение как телесное, тако и духовное.
И вдохновлял бы северный ветер тот меня справиться ладно и приятно нам обоим…
И совершал бы я движениями пениса своего круги и полукружия в тебе, о, брат мой возлюбленный…
И раздавались бы в травах многоцветных, пышных, от дождя промокших, стоны и восклики наши…
И, чувствуя приближение верха наслаждения своего, обхватил бы я
Прекраснейший, набухший от страсти, мокрый от ливня пенис твой, о, брат мой возлюбленный…
И воскричав согласно, излили бы мы семя одновременно,
Взойдя на высочайший, скалистый, такой приятный взору утёс,
Поросший древами неведомыми, стройными с прожилками серебра на листах…
Ибо утёс тот суть вершина наслаждения близостью нашею, о, брат мой возлюбленный, Северус…

… И был Северусу сон.
Сидим мы с Ремом и благородненько так квасим, вдруг дверь в его гостиную отворяется, и входит… не званый на вечеринку Поттер, протягивает принесённый с собою стакан и тянет ручонки к выпивке…
Добрый Рем наливает ему, и Поттер выпивает скотч одним залпом, как заправский "пианица" – профессионал, как Ремус…
Тут же захмелев, кидается… мне на шею и вопит не своим, а каким-то не своим, но по-настоящему педеристическим вокалом:
– Отсоси мне, Севочка!
…Я отбрыкиваюсь от поганца, посмевшего весь праздник испортить, и говорю тихо, но внятно и раздельно, впервые, наверняка, чтобы поганца уложить на месте, чтобы лёг и не встал, и не встало бы уже у него ничего, чтобы не портить замечательной фразы, обращаясь к Поттеру просто на "ты":
– А не соснуть бы тебе хуйца?
Ну, в том смысле, что не пошёл бы он к Дементорам поганым, да куда ещё подальше. Хотя… куда уж дальше-то идти. Вроде бы, неоткуда и некуда, уж послали, так послали. Кого-то похоронить и пройтись по его могиле…
На что пьяный наглец, ничтоже сумняшеся отвечает:
– А давай-ка, пососу.
И плюхается на колени со всего немалого роста – а, пьяному море по колено! Не разобьётся, да что ему станется-то! Да, кстати о птичках, то бишь, о коленях. Поттер раздвигает мне их и начинает расстёгивать ширинку на брюках, а потом, под моё негодование, залезает и в трусняки мои семейные, да такие пригожие – на ширинке три пуговки всего. Так удобно из них мочиться, расстегнул пуговку и… готово дело, не то, что бабы.
Я его хлоп по ручищам наглым, и говорю, обращаясь, почему-то, к Рему, которого, правда, уже не вижу в поле зрения:
– Профессор Люпин, Ремус Джеральд, оставь эти глупости и свои больные фантазии при себе! Ты мне и так весь кайф обломал, я аж протрезвел, а такого от пинты огневиски быть, ну никак не должно.
Дай-ка лучше Антипохмельного зелья, дружище, голова трещит, не поверишь, ну словно бы по швам сейчас расколется…
А… Поттер, снова Поттер! – лезет и лезет обжиматься, сволочь эдакая! Да как ещё лезет-то, как со своей жёнушкой, буде у него таковая имеется – молод ещё!
– Рем! – кричу я уже в испуге от напора Поттера. – Помогай уже! Помощь твоя, гоорю, нужна да поскорее. Скорее же, Рем!
А возникший из ниоткуда Ремус, в одеянии волшебника, совершающего Венчание, отчего мне становится ещё больше не по себе – что он так вырядился-то! – торжественно так себе и заявляет, не боясь моего тапка, который уже готов слететь с ноги... Заявляет себе, весь такой расфуфыренный:
– Сим повелением свыше, от Мерлина всеблагого и Морганы пресветлой – заступницы всех любящих, объявляю вас супругами на веки вечные, и в горе, и в радости, и в волшебном здравии, и в состоянии сквиба временного!
– Да ты что лыбишься-то, Рем, на моё несчастье! А ну-ка засунь свои негожие слова себе обратно в задницу, из которой они и доносятся!
– Не могу, – говорит. – Ибо таково моё несчастье – любить тебя уже двадцать три года, безответно, безнадёжно, а повенчать с Гарольдом. Мне видение было от Мерлина, вот и поступаю так, выполняю, значит, задание... домашнее… Чтобы вас обвенчать, воедино собрать, значит.
– Смотри у меня! Перепил ты скотча дешёвого! Это всё сивуха играет в мозгах твоих, да так, что напрочь их снесла! В конце концов, перестань прикидываться священником, совершающим обряд Венчания. И кого только ты вздумал повенчать - меня и, я просто не могу терпеть его, Поттера! Он же такой грязный!
– А скотч, между прочим, ты, как всегда, приволок, и он дорогой, мне такой и не по карману. Это ж ты у нас сиятельный графинчик… Богатенький мужеложец, вот ты кто! И красоту, и молодость себе купил! А Гарри ты даже заметить не хочешь - он же ради тебя уши с мылом вымыл! Да и не только уши.
– Не виноватый я, он сам пришёл! – вопию я, опять в пьяном угаре, отмазываясь от ненавистного… Впрочем… Да он же красавчик – Поттер-то! Глазищи ярко-зелёные, на пол-лица, овал которого так мягок и правилен… А нос выдаётся ровно настолько, насколько положено красивому английскому носу.
В нём же ничего от ненавистного Джеймса покойного не осталось! И черты даже не от хорошенькой, но не более, Лилиан Эванс – Поттер! Своё, только своё, "лицо Гарри Поттера"!
… Всё равно не хочу его, но он уже целует меня взасос, а я… Я, почему-то, отвечаю ему тем же… Но это же противоестественно! Мы зацеловываем друг друга до одури, до снисхождения божественной нирваны...
Боги! Он же только слюнявит меня, совсем целоваться не умеет! Совсем дурачок этот Поттер! Даже поцеловаться с ним, таким сладким, со всей силы нельзя. Таким он хрупким кажется сейчас, именно в данный момент.
Ну и что, я тоже целоваться не был обучен Моальворусом – старым наставником своим, но ничего, справился же с Квотриусом…
… Кстати, иде он?..

– Квотриус! – ору я во всю глотку…
… И просыпаюсь.

Рог звучит – побудка.
– Северус! Проснись! Ты кричал во сне, но не мог я, не был в состоянии  добудиться тебя. Прости, что не сумел, а надо было как-то прервать твой  кошмар, навеянный  Марсом – Воителем и его сыновьями.
Да и беда у нас – запугали мы невинного Гарольдуса так, что нет его в шатре. А когда покинул он его, не ведаю. Где же искать его теперь? Что же делать нам нынче, ибо ответственность взяли мы над Гарольдусом.
– Чем же так запугали мы его?
– Верно, вскриками и стонами нашими полуночными.
– Поттер сам найдётся. Есть захочет и придёт, прибежит, как миленький. Куда ему, одинокому, деться? Не в лес же бежать – уж скоро зима, пропадёт он в одиночку. Он ведь даже простейшего Incendio не может соделать. Не помнит он такого заклинания.  Ему и в гоньбе, устроенной Волдемортом, тогда просто Томом, огонь приходилось возжигать по-варварски.
А, да ты тоже не знаешь заклинания сего, о Квотриус мой, лампада разума моего, светоч души моей , загнанной кем-то в подземелье тёмное!
– Я помню, как сожигал ты клочок шерсти, появившись в доме высокородного отца нашего, и какое движение волшебною палочкой совершал – всё помню. Хоть сейчас, после полностью  бессонной ночи, сотворил бы я заклинание сие, будто бы на свежую, выспавшуюся, бодрую  голову.                                   
– Ты не спал всю ночь? Отчего же? Был так сильно возбуждён, что и заснуть не смог? Что же не разбудил ты меня? Я помог бы тебе, хоть рукою, если уж тебе самому столь не хотелось своей плоти касаться.
– Да, воображение моё было столь велико, что сочинил я оду осени, дождю, северному ветру и нам с тобою, любящим друг друга во травах многоцветных под ливнем месяца десятого начала, ещё более-менее тёплом.
Но пропадёт ода моя, ибо нет ни свитка, ни чернил, ни пера. А в походе в битве с варварами на обратном пути она забудется и вряд ли вспомнится мне в доме твоём, о Северус. Но жаль мне её, ибо таковая получилась она красивая…
– А если бы сотворил я всё требуемое, записал бы ты её?
– Пожалуй, да. Я ещё помню все строфы. Но откуда возьмёшь ты всё необходимое для письма здесь в походе дальнем, где нет ничего для письма приспособленного, кроме карт военных, кои составлены по донесениям наёмников, бриттов, да и те у высокорожденнейшего отца нашего?
Северус вместо ответа потребовав волшебную палочку у Квотриуса, тот извлёк её оттуда, где все волшебники хранят её по ночам – из-под шкуры, заменявшей братьям изголовье, затем старший брат трансфигурировал одну овчину в длинный свиток, а из собственной рубашки сотворил чернильницу. Потом на глазах у изумлённого сверх меры Квотриуса, хоть он и видел превращение тихого, мирного табурета в злобного медведя, Снейп обернулся громадным вороном и начал тщательно чиститься. Наконец, долгожданное перо выскользнуло из плотного, Казалосьбы, скользкого на вид, плотного, блестящего оперения птицы, и она тотчас же заметила это.
И вот – вновь перед Квотриусом брат в одних только штанах изо всей многослойной одежды его и с голым, таким худым торсом. Правда, где-то должна валяться верхняя, прежде  таковая красивая  туника Северуса, сейчас столь грязная от крови, что и надевать её славному чародею и воителю не пристало.
– Се… Северус, ты сотворил всё это только для того, чтобы я записал очередную нерифмованную бездарность на пергаменте?
– Я уверен, что это – не бездарность, как и те оды, что ты слагал при мне. И пускай в них нет рифмы – этим они и дороже, ибо льются из самого сердца, подкрепляясь силами души и разума.
Не так ли, возлюбленный мой... брат? А на самом деле предок мой, единственный волшебник на сегодняшний день в семье Снепиусов, да, славной, воссоединённой, но...  состоящей из простецов единых.
Так пиши – всё в твоём распоряжении. Вспоминай каждое слово своё, кое озарилось разумом твоим беспокойным, оросилось слезами души поэтической и обагрилось кровью сердца живого…
О, да я сам, кажется, становлюсь поэтической личностью с тобою рядом, мой Квотриус – "не рифмоплёт", – улыбнулся Снейп, а потом вышел из шатра и засмеялся тихо и как-то спокойно.
По мере отдаления от походного пристанища его смех становился всё громче. Северус снова был счастлив более всех живых, может, только, за исключением творящего сейчас магию стихов, но не подозревающего об этом, Снепиуса Квотриуса Малефиция…

…Мистер Скримджер внимательно читал… бульварную газетёнку некую, однако имеющую грандиозный доступ в в массы народа, по глупому стечению обстоятельств , как сказал личный секретарь, весьма популярную среди  этого быд… народа. И не только в одном магическом Лондоне, но и на обоих островах у неё были свои, выкупленные у прежних хозяев по всем правилам и законам, типографии… А вот по всем ли?.. Правилам и законам? В некоторых законах есть интересные  неувязочки, которые  в адекватном состоянии можно прочесть и двояко, а, может, трояко, и "четвертако" и так до бесконечности, до вращения в мозгу нумерологических неизвестностей к неопределённостей.                         
А вот это надо проверить наверняка, со значительной  достоверностью. Хорошо, что законы магической Британии, самому  "молодому" из которых более двух сотен лет, в современных, ускоряющихся  условиях быстрого, даже у волшебников, магического прогресса, можно толковать весьма растяжимо и чрезвычайно широко. Главное – натянуть всё одеяло на себя, оставив остальных с холодным, хлюпающим носом и в одних пижамах. Вот тогда-то и можно будет предложить поделиться хотя бы таким желанным для многих краешком одеяльца этого, да хоть бы с тем же внешне неподкупным лордом Малфоем-старшим, который так опрометчив и без оглядки рассказал мне о настроениях, царящих на сей момент, по сей день, по сию минуту  в высшем свете - в этом грёбанном-загрёбанном, долбаном, недосратом потому, что они вечно срут от своего шампанского бомонде.
А вот нате, миленькие великосветские львы и львицы, выкушайте статью о злоключениях укушенных обозлёнными, скрывающимися не хуже пресловутого "Ордена Феникса" оборотнями – повстанцами-подпольщиками из "Свободы волкам позорным!", представителей вашего же бомонда. Один лишь только Ульфиус Роналдини чего стоит! Ведь такой яркой звездой был в "Светской хронике" всех без исключения газет, журналов и всякой дряни погаже, вроде того, что лежит сейчас перед моим носом - носом ми-и-нистра ма-а-гии. А теперь – подумать только невозможно! – граф Роналдини, заезжий из Италии мачо - красавчик и любимец всех ведьм и  юных ведьмочек Британии – и в резервации, читай, в концентрационном лагере для оборотней. Одет он ещё пока ничего, но фрак уже поблёскивает на рукавах и вокруг шеи, если судить по колдографии. Ничего, скоро его шёлковый фрак на клочки разорвут другие "самцы" в борьбе за меньшее, чем необходимо, число "самок". У него тоже пик сексуального вожделения на полнолуние! И останется граф Роналдини до следующей раздачи одежды, которая ещё не запланирована, "голым королём" резервации.
Да, теперь делёжка и борьба именно за  "самок". А ведь эти стильные женщины, сейчас ставшие "самками" оборотней потому, что нет в английском языке определения для женщины – оборотня, были когда-то, чаще всего, ярчайшими фигурами света и полусвета, законодательницами мод.
И светские "львицы" – хранительницы благородных манер, освящённых громадным числом поколений чистокровных браков, история которых исчислялась десятками веков, так, что они повыродились. Отчасти. Лишь отчасти, остальные так и сверкали белизной кожи, отличались утончёнными чертами лица и тела.
И другие – дамы полусвета – приверженницы более развязных, нечистокровных, зато более, много более  любвеобильных манер. Это я и по себе знаю потому, что у дам полусвета был принят, обогреет, и согрет теплом их раскормленных телес, не то, что у этих поджарых, сухопарых аристократических дам.

– Читайте-читайте, вот я этот "Dog`s Bull", этот жёлтый, развратный листок-то прищучу за яйца, если таковые найдутся у главного редактора, поместившего в сво-оё-о, – Скримджер начал от гнева по привычке растягивать слова, – пе-ча-а-тное изда-а-ние-э такую страшную, ужасную и злую клевету на самого, само-о-го-о мини-и-истра ма-а-гии.
Ишь, может, это проделка "Ордена Феникса", а не "Свободы волкам позорным"! Точно-точно, их, а не "Волков". Эх-хе-хе.
Министр задумался, что не мешало ему мерзко хрюкать и подхихикивать, иногда сбиваясь на почти лошадиное ржание.
Не нравятся нелюди в концлагерях, ох, и не нравится, а куда их девать-то прикажете? Можно подумать, министр Скримджер – самый жестокий волшебник на обоих островах, ну, после Того-кого… В общем, понятно, его Темнейшества, Воландемор...  Ой, ну, Тёмного Лор…
Ой, да я же вслух разговариваю, да Лорда… так, по-нашенскому,  назвал. Думай, Руфус, только думай  и поменьше выраженьиц типа: "Тёмный Лорд". Тот же, преданный ещё Корнелиусу Фаджу, личный, теперь уже мой секретаришка, и настучать может, куда надо, да так, что я цельной задницей не отде…
В общем, у меня есть немного общего с теми, с кем мои Ауроры должны бороться, и доказательство этого сродства между нами всеми исчезло вместе с Повелителем. Метка! Она же исчезла вместе с перенесением Лорда Волдеморта куда-то, я уверен, сквозь время... Иначе, куда бы ему деться на такой долгий срок?! Я не понимаю, да и кто понимает? Но в какую даль унесло его, что он не в состоянии...  Он. Не. В. Состоянии. Выбраться. Оттуда?
Да оно и к лучшему, что он не выбирается  и не появляется снова в... нашем времени! Теперь можно не бояться хэнд-контроля, а уж раньше-то, накануне Последней Битвы, когда унёсся наш Тёмный Лорд вместе с этим… малолетним, многолюбящим воякой Дамблдора, его пешкой, Поттером, в неизвестном направлении, страшновато было. Видимо, много напаскудил этот самый Поттер в Хогвартсе, многих обрюхатил, многих выеб в жо...  Да о ком ты ты думаешь, Руфочка? Разве ни на что не годная пешка Дамблдора так уж захватывает твоё драгоценное внимание, а, главное, время?!
А  ведь всё случилось со мной по глупости и недомыслию – захотелось мне у Тёмного Лорда в правительстве премьером быть, как у магглов, а Лорд чтобы, как царствующая особа, подальше от дел держался, а только бы основную идею задавал, я ведь на идеи-то не мастер. К величайшему моему сожалению, ведь министр магии должен задавать идеи для народных масс, а у меня не выходит. 
А дальше Большого Круга меня и не пустили – крови не люблю, да кишок вывороченных… Особенно заживо.
Фу, гадость какая, даже об одном Круге-то, где и успел засвидетельствовать, так сказать, аж вспоминать тошно. И куда я со своим бедным-разнесчастным происхождением полез? Зачем?И к чему всё это было?
Ведь вовсе не идея чистоты крови затронула, скажем поэтически,фибры моей души, вовсе нет – не такой уж я дурачок-т, как подумал Тёмный Лорд, принимающий мою клятву. Всё отрада жизни моей – политика, да чтобы не мелкой сошкой быть, а впереди всего государства стоять! И сбылось, но счастья мне в моей должности нет потому, как нет уверенности в своей высокой позиции – как бы с позором не загреметь с неё в Азкабан удалой. С возвращением Лорда и Метки вернутся, а уж от Метки на предплечье до "родимых" стен Азкабана рукой, да что там, мизинчиком достать можно.
А ведь, возвращаясь к нашим излюбленным баранам, нет, не в прямом - я овец никогда не имел, а в переносном, как французы говорят, смысле, к  графу Снейп, находящемуся в пока не общем, но  внутриминистерском розыске, как единственный уж наверняка истинный, известный Пожиратель… Он, в отличие от того же семейства лордов Малфоев, которое так хорошо маскируется под всевозможных благотворителей и попечителей, да прочих благодетелей народа магической Британии… Что-то я опять про Малфоя, поцелуй его Дементор в самое, что ни на есть, причинное место!
Так вот, о Снейпе – если ему и вправду удалось попасть в прошлое без Хроноворота, так, может, и наши кудесники унеслись не в Африку гулять, к злым гориллам и крокодилам, а путешествуют где-то во времени! А потом к-а-а-к вернутся. Оба, и уже друзья "не разлей вода"… А что, посовещаются… Там, на высшем уровне, так сказать, и согласятся на мировую, разделят сферы влияния и трон, устроив, как же его, ещё у древних магглов каких-то был… А, триумвират… Нет, это если бы их было трое, но их же всего парочка, а во внезапное появление "наследничка" у двух, пусть и не совсем полноценных, если уж сказать правду про Лорда, не в обиду ему будь сказано, но мужиков, честное слово, как-то не верится. Да и каков ещё этот Поттер на деле. Может, он упёртый натурал и в Хогвартсе мальчиков не крыл. А кто его знает! Может, он только девочек предпочитает... А, может, и не только деффочек. Кто ж его разберёт, эту, насколько я знаю, спортивную звезду Хогвартса!
…Но ведь ещё в детстве меня мама пугала мужской беременностью, чтобы гомосеком не стал…


____________________________

* Демон или бог страха. Сын Марса. Эквивалент греческого бога Страха Фобоса.
** Формидо – латинский эквивалент греческого бога Ужаса, Деймоса. Также сын Марса. В настоящее время Фобосом и Деймосом названы спутники планеты Марс.

0

23

Глава 22.







Гарри после звуков родной, но непонятной, речи, так загрустил, что, по-прежнему голодный, не кормленный Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, который, наверное, забыл про своего "раба", свернулся комочком под плащом, да так и заснул. И снился ему х`нарых` большой да каменный, сложенный искусно из таких валунов, что даже все взрослые воины Х`ынгу не смогли бы поднять ни одного такого. А тут были нагромождены они, да в порядке, а не кое-как, на такую высотищу, что Гарри, как ни задирал голову вверх, не мог углядеть, где стена х`нарых` заканчивается. Там, вверху, только совы, судя по уханью и хохотанию, почему-то днём, летали, да много так – всё небо пестрело размытыми точками. И запятыми, хоть Гарри и не знал такого слова, но зигзагообразное движение сов, разносящих подарки и спаслания от родителей и прочих бабушек и дедушек, было похоже именно на расплывчатые запятые. Но, как известно, Гарри видел очень плохо.
Потом вдруг Поттер оказался сразу внутри каменного х`нарых`, в огромном ещё-один-палец-х`нарых` из камня и дерева, да таком большом, а на потолке… было… Не было потолка, одним словом. Над внутренним х`нарых` парили те же размытые точки,  неразличимые запятые да ещё плыли серовато-сизые нечёткие большие пятна, верно, облака. Яркий солнечный свет, пробиваясь из-за этих серых тучек, как догадывался Гарри, так и играл на полу этого
х`нарых`-без-потолка то тут, то сям. А ещё в х`нарых` были очень длинные плоские деревянные доски, обструганные искусно – без единого сучка, на ножках, и было таких диковин всего пять пальцев. Четыре пальца досок стояли одинаково, а пятая доска, покороче, но повыше, стояла она выше других, вот что – с одного края и поперёк остальных.
Гарри посмотрел вниз и увидел, что у него на ногах – башмаки из неведомой, не оленьей, как у Истинных Людей, а как у его нового хозяина – тот-кто-навыворот Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ , толстой, совсем негладкой кожи. Попробовал переступить ногами – получилось легко и привычно, будто с десяти лет не босиком ходил, а, как благородные хозяева – в башмаках из оленьей кожи, не накалываясь загрубевшими ступнями на острые, приречные камушки, пересекая реку вброд.  Да непростые башмаки эти, а ещё и с чем-то внизу, с каким-то наростом, чтобы камни не холодили ног, и выступом, приподнимающим слегка пятку. И так Гарри понравилось ходить в странных башмаках, что он счастливо засмеялся, поднял правую руку, чтобы, как всегда, почесать вшивые патлы… И обнаружил, что его патлы стали, как у Х`ынгу, почти гладкими и прилизанными, но не смазанными, как у того бывало, бараньим жиром, а чистые совсем и без вшей и гид. Да были собраны они какой-то тряпицей в конский хвост. Гарри поболтал головой и убедился, что хвост очень длинный, ниже лопаток даже. Да даже до жопы достаёт – вот, какой длинный!
Взглянув мельком на поднятую, да так и замершую руку, Гарри не удержался и издал воинственный клич воинов Истинных Людей – "Х`эй – х`эй!". У него хорошо получалось, когда он пробовал подражать им, собирая далеко в лесу хворост.А закричал он от радости, когда увидел, что рука его не голая, как обычно. Её даже не нужно прятать под заскорузлый от чужой, слава Мерлину и Моргане, крови плащ, который милостиво подарил ему Сх`э-вэ-ру-у-с-с вместо бес-цвета одежды рим-ла-нх`ын-ин-ов. А облегает руку ткань, да такая же мягкая, прохладная и нежная, как у той, цвета солнца, одежды, которую благородный хозяин дал всего на одну ночь ему, Гарри. Благородный хозяин, говорящий: "Вы – свободный человек, Гарольдус". Но прекрасный Сх`э-вэ-ру-у-с-с – так Гарри хотелось называть его, несмотря на то, что он тот-кто-делает-навыворот, а, может… именно благодаря этому, ведь не случайно возник стояк от его, Сх`э-вэ-ру-у-сэ вылизывания странным его борватом, совсем на него не похожим, Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ… Так вот, не случайно Сх`э-вэ-ру-у-с-с спрятал его, Гарри, ото всех в своём и ещё его брата маленьком х`нарых`, лишь раз позволив пробежаться изо всех сил рядом с колесницей, на которой был великий вождь рим-ла-нх`ын-ин-ов. Быстро, много пальцев раз как быстро катилась повозка, но Гарри не отставал, но чуть ли не опережал, а в колесницу у каждых двух на-х`э-м-ни-ков впряжены были по четыре пальца раз лошади, да такие сытые, толстые, откормленные!
Задумавшись о рим-ла-нх`ын-ин-ах, Гарри не заметил, как очутился в небольшом х`нарых` с невиданными цветами в каких-то ужасть как красивых плошках, на плоских, таких же, как в большом х`нарых`, но поменьше и потоньше, досках, и полез вдруг обниматься к Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ! А тот не отталкивал его, а тоже обнимал, но не как Тох`ым – по-дружески или защищая, а как-то по-другому, водил по его телу руками, отчего вдруг стало приятно, жарко и стыдно, и крепко поцеловал… так, что Гарри застонал и… Проснулся в намоченном собственной спермой плаще.
В темноте походного х`нарых` он увидел, как Сх`э-вэ-ру-у-с-с лежит на спине, полуголый, подставив, почему-то, живот, такой странный, белый, чистый, почти совсем безволосый, какого даже у Гарри нет. Много пальцев, больше двух рук раз, чёрных волосинок курчавилось у Гарри внизу, вверх от пупка, к пятнышкам пупырчатым – бабьим, вроде бы, принадлежностям – соскам, только маленьким очень и между ними и вниз, к письке. А Кх`э-вот-ри-у-у-с-с нежно лижет подставленный живот благородного хозяина – вот странный. Что, разве Сх`э-вэ-ру-у-с-с мёдом натёрт или ышке бяха?. Тут вдруг благородный хозяин как закричит на неведомом, но Гарри знал, родном своём языке, родном и для Гарри, да так…
Тут у Гарри закружилась голова, и он, шумно засопев, упал обратно на складки плаща, завернулся поплотнее, но уши-то слышат какие-то странные стоны, так не стонут от боли ни мужчины – воины вообще не плачут, ни женщины, когда у них окот дитятей. Так стонут вообще не от боли!  Не от боли! А от похоти звериной. Ведь Гарри слышал мужские голоса, когда они занимались трахом с новыми жёнами где-нибудь в кустах, неподалёку от кочёвки. Так, что идущему за водой Гарри было всё слышно, но ничего не видно… А такая охота была подсмотреть за ними!
… Гарри не понимал ни своего сна – почему… там его поцеловал благородный хозяин, ни яви – почему они – братья принялись вдруг – Гарри подсмотрел… так неистово целоваться, а потом Кх`э-вот-ри-у-у-с-с прошептал что-то. Они бросили лизаться, а стали лежать в обнимку, почти голые – Гарри даже видел жопу Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ – красивая задница, ничего тут и не скажешь. Но Истинный Человек с большим носом всё равно не нравился Гарри отчего-то. И начали они разговаривать, причём говорил Сх`э-вэ-ру-у-с-с, а брат его внимательно так слушал. И от голоса благородного хозяина вновь встала писька, но Гарри теперь знал, что не нужно дрочить, как Рангы, довольно только слушать этот голос, тихий, обволакивающий, погружающий в очень много пальцев раз что-то приятное, как во сне, когда благородный рим-ла-нх`ын-ин водил руками по Гарри, и он кончит. А этот конец, это так хорошо, ну просто замечательно, никогда не было так легко в теле!
Вдруг заговорил Кх`э-вот-ри-у-у-с-с, и Гарри в неистовстве, пока тот-кто-делает-навыворот тешутся друг с другом разговорами и не видят его, выскочил, скинув плащ,  голый, разгорячённый сном и голосом Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ на холод ночи конца месяца девятого, а, скорее, даже начала месяца десятого, показавшийся ему свежеповатой отдушиной вместо спёртого, горячего воздуха в х`нарых`, где пахло спермой, и побежал в какие-то густые заросли, с хрустом ломая ветви, оказавшиеся стеблями ревеня. Там, на обломанных трубках густой, высокой, сочной травы, Гарри и кончил, подрочив вволю, несколько пальцев раз – он не считал даже, ему просто понравилось это делать. Очень, ещё с первого, такого неуклюжего раза. Но в х`нарых`-х`э особо не подрочишь – тот-кто-делает-навыворот словно сговорились сидеть внутри почти безвылазно и выходить с ним, Гарри, только на овраг, где он видел, внимательно наблюдал за их жопами и письками.. Нет ли чего странного в их сранье или сиканьи? Но нет, ничего особливого в этих делах у них обоих не было. Мужики как мужики, всё при них, как даже у рабов х`васынскх`по утрам и на ночь, а когда приспичит, то и днём, отбежав в сторону ближайшего лесочка во время кочёвки. А в землянке никто не срал и не ссал, это зимой-то, а выбегали из неё на морозец да подальше, чтоб не воняло и не вляпаться.
Гарри выполз из таких  гостеприимных, но колющих ноги высокими обломками трав, зарослей, обошёл их так, чтобы не попасться на глаза дозорным, которые преспокойно возлежали на холодной земле, а двое даже еблись, судя по стонам и рычанию. Но Гарри решил не смотреть на тот-кто-делает-навыворот снова, чтобы опять не пришлось дрочить, а то писька уже болит – натёр уж больно. Он отошёл подальше от зарослей ревеня и преспокойно заснул… на земле племени Х`ынгу, где сильно брюхатые бабы, спасённые от насилия накануне Квотриусом,  и нашли его поутру, когда в лагере прозвучал рог. Звук его, чистый и громогласный, тут же  разносился по всей округе, проникая и в х`нарых` Истинных Людей, последнее, что у них осталось.
Бабоньки оттащили втроём Х`аррэ, беглого раба своего племени, в разгромленный, но устоявший – крепко рабы сделали – х`нарых`, прибежали их товарки, и все вместе принялись избивать Х`аррэ ногами и, щипля его за тело и, что особо больно, так лупя его по яйцам, что выдёргивание волос из его нечёсаных, вшивых и гнидастых патл казалось шуточным занятием, не заслуживающим особенного внимания.
Гарри кричал громко, зовя на помощь Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, но, конечно, из-за шкур, которыми был обтянут х`нарых`, его вопли не были услышаны благородному рим-ла-нх`ын-ин-у. Женщины позвали на подмогу подростков – уродов всяческих, малолеток, лет два раза по руке. Ну, может, два раза по руке и один - два пальца. Те притащили трут и кремень явно, чтобы поджарить на костерке избитого женщинами  до полусмерти раба – предателя своих прежних благородных хозяев. И подумать только, кем избитым – сильно брюхатыми бабами, так велика была их ненависть к беглому рабу, приведшему в их стойбище завоевателей!
Гарри положили плечами и жопой на два здоровенных камня. А под спиной мальцы развели костерок. Один из подростков, сильно хромой парнишка постарше остальных на один палец лет, не больше, ещё необрезанный, выступил вперёд и громко и пафосно объявил самому Гарри и всем собравшимся подросткам и брюхатым бабам:
– Х`аррэ, мерзкий, ничтожный, беглый раб! Мы замучаем тебя до смерти, ты будешь умирать очень, очень много пальцев раз времени долго. За то, что это ты, я уверен да и матери наши, оставшиеся в живых, хоть и немного их, привёл на наше несчастье неведомых воинов!
Это сделал ты, ничтожный ублюдок, недоносок, мать твоя еблась с волком нечистым!
И хоть ты странно изменился, но этот цвет глаз – только твой! Ты, Котёнок! Сейчас мы из тебя сделаем жареного кота, ведь стал ты почти, что стариком для раба!
Верно, ты – колдун, а вот где твоя деревяшка, которой смешил наших мужчин и женщин, да даже детей? Даже детей наших, убитых или угнанных в плен из-за тебя одного, и тех смешил, пока они росли при матерях, таких же счастливых, как и их дети. Да как всё наше родное племя "Блестящего"  - вождя нашего непобедимого, всегда выигрывавшего в любых битвах с супротивниками - жило счастливо! Без потерь, без этих страшных жертв, даже те-кто-не-умер-вовремя! И им жилось припеваючи у нас в племени, никто не отводил их в лес на верную погибель, как делают многие и многие другие, невежественные роды со своими теми-кто-…
Гарри едва ли понимал треть сказанного – так убог был его язык, язык всего лишь раба Истинных Людей.
– Нету деревяшки? С собой взять забыл потому, как стыд потерял и голым теперь у завоевателей-сокрушителей наших расхаживаешь?! По их глупому и непристойному обычаю обнажать тела свои уродливые, негожие, хоть и схожие с телами наших погибших мужчин?
… Это мальчик насмотрелся на то, как легионеры сушились от пота, заработанного во время битвы и последующих насилий. Они расхаживали по лагерю без туник, голыми, подсушивая тела, время от времени согреваясь в наступившей холодной ночи у костра. Даже раненые, которых, к слову, было только пятеро, сидели или развалились в повязках, наложенных Формеусом Верокцием на их немытые тела...
Тут костерок лизнул спину Гарри, и он закричал громко и истошно, таким непростым образом попросту развлекая  всех присутствующих мучителей пронзительными воплями. Через некоторое, весьма неприятное и болезнетворное для него время в х`нарых` вбежали несколько пальцев – Гарри было не до счёта – на-х`э-м-ни-ков. Они быстро разогнали всех остальных, глядящих на пытку Гарри инвалидов, уродов, брюхатых пинками, в том числе и Гарри, которого просто скинули с самодельной, быстровозводимой "жаровни" в сторону. Из разговора двух пальцев на-х`э-м-ни-ков, ведущихся на более-менее понятном Гарри языке, выяснилось, что они и явились-то только случайно так вовремя, придя порыскать по х`нарых`хэ в поисках воды жизни. Может, не нашли чего в поспешном повальном вчерашнем грабеже, занимаясь больше пытками и насилиями, которым мешали эти двое сумасшедших братца Снепиусов, разгоняя наёмников на самом интересном для них, конечно же, месте или Распиная прямо на бабе.
Костёр же развели побольше, плеснув в него для интереса сначала немного добытой из потайного места ышке бяха – подумать только, она – вода жизни – ещё и горит! Кроме того, что обжигает рот, щёки и глотку и то-что-внутри, ударяя потом в голову так, что хочется петь и плясать под собственное воинственное пение, а после иметь баб и молодняк из парней.
Да ещё как горит!
В огонь побросали выломанные из х`нарых` доски и палки. А потом, разойдясь, начали, под горестный вопль сильно брюхатых женщин и неистовые крики калек (а что им оставалось делать, кроме как кричать!), обрывать шкуры со стен дома-шатра Истинных Людей. И куда подевались все молодые воины? Они б такого не потерпели. Куда подевались опытнейшие воины и сам Х`ынгу, достойные преклонения воины и как они все были перебиты рим-ланх`ы-ни-на-ми, Гарри хорошо помнил. Уж что-что, а на память он не жаловался. Помнил же он всё, от начала битвы, когда древнего старика начал теснить Х`ынгу до того мига, когда прежде грозного вождя ткнули в сердце каким-то широким кинжалом. А после… После началось нечто невиданное, о чём лучше не вспоминать. Для сохранения в целости и сохранности своих же собственных мозгов. Но Гарри не помнил ничего, он же банально проспал после бега наперегонки с квадригой штурм собственного становища.
Но дым от пожара проник в лёгкие Гарри, и он чуть не задохнулся от запаха палёной, хоть и старой, дублёной кожи. Он собрался с силами и выскочил из уже рушащегося х`нарых`хэ  потому, что пламя лизало уже его потолок, обваливающийся кусками прогоревших шкур внутрь. И в точку. Как только Гарри оказался снаружи горящего дома-шатра, тот тут же, с грохотом обрушился да прямо сразу и весь, и пламя вознеслось ввысь, к богам, живущим и в священных рощах, и высоко на небе в своих роскошных, нерукотворных, прекрасных  х`нарых`хэ…
Никогда никто их живых, кроме друида, как он рассказывал громко и нараспев о своих славословиях богам и полученным от них повелениях, так, что слышно было даже рабам, не видывал этих богов. Но Х`ынгу не прислушивался к этим повелеваниям, а делал всё по-своему, не жил в мире с соседями, за что и пришло огромное несчастье в его, прежде такое гордое и жестокое, племя. И вовсе Гарри не виновен в пришествии воев в блистающих доспехах, это всё Х`ынгу дела небогоугодные! И вовсе не за что было пытать Гарри столь жестоко - до сих пор обожжённая спина болит. Только Х`ынгу своим небрежением к богам призвал такое громадное, не сказать, последнее потому, что оставались ещё живые, горе-несчастье на своё племя!
А вот молодые Истинные Люди – воины… Где же они?  Поттер, пошатываясь от боли в обожжённой спине, сильно избитый, брёл по разорённому становищу Истинных Людей, и видел одних лишь мертвецов. Ни одного живого Истинного Человека или его бабы, или ребятёныша ему не встретилось. Все, кто остался в живых, попрятались после пожара, уничтожившего их х`нарых`, их зимнюю защиту от стужи и метелей, в обширном лесу.
Оказалось, много молодых воинов – кого убили при защите х`нарых`, многих же замучали до смерти – Гарри видел их страшные, очевидно, изнасилованные, раз с разорванными по швам штанами, с опалёнными ногами и штанинами, но все пробитые в сердце уже знакомым тонким остриём благородного хозяина, трупы.
А остальных молодых воев Истинных Людей и подростков, да и почти всех женщин с подросшими детьми, наверняка, поработили. Младенцев на этот раз убивать не стали – их просто оставили без матерей тем бабам, которые на сносях, у них всегда грудь полным-полна молоком.
А сделали так, чтобы вновь размножилось племя моих благородных хозяев, и через несколько десятков пальцев лет пришли бы снова рим-ла-нх`ын-ин-ы, в основном, за женщинами и данью, – догадался, и совершенно верно, бедный Гарри, у которого болело от "поджаривания", а особенно от избиений, всё тело.
Ведь был он вовсе не так глуп, как думает и говорит о нём прекрасный Сх`э-вэ-ру-у-с-с, хоть и оставался рабом по привычкам да и по мироощущению.
К смерти Гарри было не привыкать – мёрли воины с тяжёлыми, гноящимися, неизлечимыми ранами, с которыми даже сам священный друид, обладающий, без сомнения, некоторой магией, справиться не мог, и воинам устраивали пышные правильные похороны во всепоглощающем  огне. Мёрли женщины от окотов. Мёрли во множестве и младенцы,  и малые дети от всякой неопознанной заразы. Мёрли все, но не такой страшной смертью, как молодые воины, с опалёными пятками и разорванными на заду штанами, с явными следами насилия над собою. Те-кто-не-умер-вовремя тоже были искалечены, и старухи лежали с задранными бесстыдно, но не по своей воле, подолами, с окровавленными ляжками и икрами.
Но от вида истерзанных трупов мужчин, окровавленных тех-кто-не-умер-вовремя с перерезанным глотками, так, что головы почти отвалились от шеи, Гарри впервые в жизни почувствовал какую-то странную жгучую кислятину и горечь, медленно, но верно подступающие к самому горлу. Что это? Неужели блевота? Но Гарри никогда не блевал раньше. Ему стало сначала очень много пальцев раз, как страшно, а потом…
Потом его вырвало желчью. Много пальцев раз выворачивало его наизнанку, покуда он, незаметно для себя, добредя до родной, уже вырытой полу-землянки, вконец обессилев, тяжело дыша, опустился, почти что рухнул… Рядом с трупом Вудрэ, раба, который помог Гарри исцелить Тох`ыма после кровотечения. Когда Тох`ым уже почти стал тот-кто-умер, лишь изредка грудь его тогда поднималась и опускалась, да всё реже и реже, пока не перестала подниматься-опускаться вовсе…  Жуткое воспоминание, лучше бы его Гарри забыть навсегда.
Уже не от вида страшных мертвецов, а именно из-за нахлынувшего, словно наяву, воспоминания о добром друге, заменившем ему старшего брата – Тох`ыме, Гарри совсем затосковал. Он лежал, закрыв глаза, почти, как мёртвый.
Только навеса не успели мои… сотворить-сделать. Может, и не увидели, и не заметили бы их под навесом этим. Они ж на таком отдалении от х`нарых`-х`э Истинных Людей!
Это было последней связной мыслью Гарри. Он был так измучен побоями, пыткой огнём, да всем, что он видел и чувствовал после, и он свалился в обморок, непредугаданный такой преогромный и сильный, всеобъемлющий обморочище.
Там, рядом с трупами старых рабов х`васынскх`, его и нашёл Снейп, с утра обегавший весь лагерь, заметивший изломанный ревень и следы тела, которое волокли по траве, но подумал со зла на легионеров. Увидев же пылающий, до небес, коптящий костёр в стойбище, где уже ничего и ни "полезного",  вроде, не оставалось, Северус на всякий пожарный случай поспешил к горевшему дому – шатру. Вскоре, достаточно далеко от пылающего зимнего дома кочевников, с валявшимися поодаль от остальных рядом с большой ямой, просто прибитыми  гладиусами и спатами, и пуго телами, он и увидел "Гарольдуса", сиречь знаменитейшего в "его" времени Гарри Поттера…
… Великий волшебник с несоизмеримо с моим, огромнейшим магическим потенциалом, большим даже, наверное, чем у старины Альбуса; волшебник, приснившийся мне в поганом, гадком, отвратительном, бредовом сне, от "послевкусия" которого, а, может, по своей извечной привычке, голова вдруг, впервые за всё время этого мерзостного похода разгорелась мучительной, тянущей, выматывающей мигренью; волшебник со столь дурными повадками, сугубо рабскими, кажется, неискоренимыми вовсе никогда, но я знаю, что так только кажется; волшебник, над превращением которого из мощнейшего орудия убийства в Человека мне придётся так усердно и мощно работать… И с этим волшебником покинуть мир века пятого и унестись в то, "настоящее" время… навеки расставшись с возлюбленным предком своим Квотриусом.
А какое время более "настоящее"?
И то, и это полны убийств и насилия, здесь – грубой силой, там – силой непростительного волшебства и тоже жестокости, но разве одно преимущественнее другого? Разве, в итоге, для жертв есть разница, каким образом их примучили до полу-смерти, несчастных, или более счастливых, разом, до смерти?
Да, здесь приходится не только раздавать направо и налево Круциатусы и Авады.
– Особенно последние пользуются широкой популярностью,
– нехорошо усмехнулся Мастер Зелий. – Здесь надо ещё и ручки, и даже одежду марать чужой, пока что, кровью, слава великому Мерлину, пречестной Моргане и всем богам, своим и чужим.
Просто так повезло, что не своею. А если бы дела повернулись в мою сторону не личиком, а невъебенною задницей, тогда и своей. И много бы пролил её я, премного, как сказал бы пострадавший от самого Волдеморта Квотриус. А Квотриус всё время правду говорит, словно он находится под действием моего, вернее, нашего Веритасерума.

Северус надел, отправляясь на поиски Поттера, вместо своего окровавленного донельзя сюртука и замаранной рубашки кроваво-красную тунику, одну из одежд Формеуса Верокция, отданных за "боль волос и жопы" Поттера, поверх брюк – с ними он вне дома расставаться никак не желал. Северус думал о них, как о своём коренном отличии от "бесштанных", голоногих солдат Божественного Кесаря, в которого не верил ни на кнат, и даже от всадников не передалась ему эта вера. Они-то, всадники, особо верили в Аугустуса Западной Римской Империи.
Снейп очутился вдруг в какой-то странной защитной оболочке из жуткой головной боли – очередной, впервые пришедшей во время страшного, кровавого похода мигрени, изнуряющей усталости и высасывающего последние силы голода, словно отгородившись своими заботами от участи тех, кого "милостиво" оставили помирать на свободе от холода, спалив их зимнее пристанище – дом – шатёр. И от тех несчастных, которым "повезло" больше – они, по крайней мере, будут сыты и одеты, может быть, и кое-как, но всё же, однако никогда – страшное слово – не познают больше свободу кочевать и зимовать посреди прекрасной, нетронутой ни ромеями, ни саксами, ни англами, ни ютами природы. Но такова историческая судьба бриттов – сначала начисто уничтожить римскую цивилизацию на Альбионе, медленно, но верно ассимилируя и "высокорожденных патрициев", и простых граждан – плебеев.
А затем и самим исчезнуть бесследно после нескольких веков расцвета кельтской культуры в основной части острова, дав неколебимую основу всем будущим поколениям тех, кто назовёт себя англичанами.

0

24

Глава 23.







… Вот только жаль, что даже в горном Уэльсе, где говорят ещё старики на валлийском, не рождаются больше красавицы и красавцы, которые так хорошо расписаны в их "Мабиногиноне". Оттуда и пошло это сравнение со снегом, кровью и вороном – идеалом кельтской красоты, высказывании, приписывавшимся валлийцами теперешней "фее" Моргане, Моргане пресветлой, матери Мордреда проклятого, Моргане, создающей замки из невесомых облаков и тучек. Не громоносных, нет, но обычнейших облачков и тучек. Самых обыкновенных облачков.
Вот, опять думы мои о нежном и всепрощающем Квотриусе, с которым так глупо получилось этой ночью, безысходно, я бы сказал. А думаю я о ночи вместо того, чтобы привести в чувство Поттера, а пора бы уже. .Да, пора бы уже, а то он, как мне кажется, насмотрелся ужасов в покинутом всеми наёмниками лагере и провалился в обморок. Причём, насколько я могу судить, глубочайший.
– Enervate! Enervate!
О, глазищи-то на меня пялит так, будто впервые увидел мои "неземные красоты". Небось, ночью-то подсматривал, да подслушивал, а ведь нехорошо это. Кто мешал ему уйти пораньше, пока не перевозбудился сам от наших с Квотриусом действий? И не пришлось бы тогда по холоду нагишом прыгать, да в кустах  ревеня, столь густых и неудобных на слом онанировать. Аж забрызгал все побеги ревеня там, где вытоптал-то! Вот силищи-то у парня скопилось!
– Сх`э-вэ-ру-у-с-с, как ты нашёл недостойного Гарри?
– По запаху, Поттер… Гарольдус. Вы источаете такие ароматы, что даже посреди несвежих трупов вас можно легко распознать, не глядя, – откомментировал Снейп.
Ему очень не понравился тот взгляд, пристальный и немного с какой-то, словно бы обязательной сумасшедшинкой, каким изучал его Поттер, едва очнувшись от обморока, действительно глубокого.
– Ну, рассказывайте, Гарольдус, что с вами произошло-приключилось на этот раз в моё отсутствие. Не ходить же мне за вами повсюду, или вы предпочитаете грубую, как вы сами, слежку?
Но Поттер, как зачарованный чужими богами и потому не знающий, как молить их о снисхождении, всё так же, молча, изучал прекрасного Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, теперь почти совсем, как в рим-ла-нх`ын-ин-с-кой одежде. Из прежнего одеяния остались только превосходные, не кожаные, теперь Гарри мог это разглядеть, а из плотной шерстяной кани, сильно помятые, наверняка, Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ штаны. Там, под этой красивой рим-ла-нх`ын-ин-с-кой красной, мягкой даже на вид одежде, скрывался его белый, сияющий невиданной чистотой, живот с тонкой полоской кудрявых волосков, уходящей в эти самые невиданные никем из даже благородных соплеменников Гарри – Х`аррэ штаны.
Наверное, Сх`э-вэ-ру-у-с-с никогда не снимает их, ведь он же – "маг", а, значит, может ебстись, не раздеваясь, через ткань… С этим своим братом. Если тот вообще ему братом приходится. 
О "брате"  Гарри додумал с неудовольствием, уставившись туда, где, по его мнению, была писька Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ, благородного и прекрасного, непобедимого, так, что он обмазан чужой кровью, но не своей, рим-ла-нх`ын-ин-а. Иначе бы рим-ла-нх`ын-ин шатался и, вообще, вёл бы себя по-другому.
Вот бы посмотреть на неё, на его письку – она такая же длинная, как у меня, когда стояк? Или длиньше или короче? Коротко говоря, вот бы посмотреть на его письку во время траха с братом, когда тот его вылизывает.
– Поттер, – вкрадчиво начал профессор, – куда и на что вы так пристально смотрите? Если на меня, то моё лицо выше того места, на которое вы вылупились с таким напряжением, словно оттуда сейчас вылетит птичка.
– Ка… Какая птичка? Дятел? – не раздумывая, спросил Гарри.
– Ну я не такой половой очень-большой-человек, чтобы… оттуда вылетел дятел, – сразу засмеялся Северус.
Как будто бы Гарри сказал что-то смешное, а ему, между прочим, не до смеха. совсем, Гарри серьёзен, как никогда.
Незамедлительно взгляд Гарри переметнулся на его зубы. Северусу тотчас почему-то стало стыдно, что он так боится дентоцелительских заклинаний и чар. Ведь обещала же вылечить его больные, неровные зубы добрая мадам Помфри! А он забил большой наноболт на её высказывания и предложения помощи.
– Идёмте, Гарольдус. Вот ваш плащ, который вы забыли впопыхах этой неспокойною ни для кого из нас ночи.
– А что такое: "пх`о-ло-вой"?
– Да вы ухитряетесь и свой язык искорёжить, вы просто один-палец-на-всё-кругом!
То есть, уникум, умеющий убивать, а, значит, ненавидеть, но при этом оставаться великовозрастным, неумным, да попросту дурным болваном, – добавил мгновенно разозлившийся профессор по-английски.
Гарри снова обомлел от звуков милого его сердцу языка. Ему казалось, он сам раньше говорил на таком, и мама… говорила с ним также мягко и красиво, а не жёстко, как орехи в скорлупе, как разговаривают сейчас и Сх`э-вэ-ру-у-с-с, и Кх`э-вот-ри-у-у-с-с между собой, когда все на-х`эм-ни-ки говорят так же.
Впрочем, матерь свою Гарри не помнил, а потому не очень-то разозлился, когда хромой недомерок так плохо о ней отозвался. Ведь отца-то Поттер не знал и не чувствовал вовсе, не было даже смутного воспоминания о мужчине рядом, каком бы то ни было, кроме Тох`ыма. Да, ещё был Рх`о-н… Но тот был, кажется, едва обрезанным молодым мужчиной. Да и Тох`ым годился бы ему в отцы, если бы начал ебаться с бабой лет с пяти и двух – трёх пальцев. А такого не бывает – тогда нет стояка. Ну, не мог Тох`ым приходиться отцом Х`аррэ – Гарри. Не дал бы ему – рабу – никто из Истинных Людей женщину из своих, на вес серебра ценящихся, уж никак не меньше, чем за цену жемчугов или камней поделочных, камней даже и "настоящих", драгоценных.
Может, у него и вправду отец – нечистый, презираемый зверь волк, от того-то и судьбина у Гарри такая тяжёлая.
Видя, как расфокусировались подслеповатые глаза Гарри, Северус попросту накинул на него плащ, чтобы не смотреть на его восставший член, достаточно красивый… Разумеется, только с эстетической точки зрения. А вы с какой подумали? Нет, только, исключительно, с эстетической, и только.
– Поттер, не время сейчас предаваться утехам с писькой, вы же – среди трупов, насколько я понимаю, ваших бывших сотоварищей по несчастью быть такими же, как вы, рабами Истинных Людей.
Гарри понял едва лишь половину из сказанного Сх`э-вэ-ру-с-сэ, но главное, как он посчитал, уловил – надо найти тело Рангы и убедиться, что он мёртв, как и остальные, правда, не все рабы Истинных Людей. Куда дели остальных, Гарри мог только догадываться – наверное, их посчимтали достойными и пригожими сделаться рабами новых благородных хозяев – рим-ла-нх`ын-ин-ов.
Но… Как раз злополучного Рангы среди мёртвых, которых Гарри, не гнушаясь, осмотрел, не было. Не было ещё одного раба – Х`ургэ, вредного типа лет двух раз по руке и ещё двух раз по пять пальцев – Гарри очень плохо считал. Не нашёл он и Вырх`у, примерно стольких же пальцев лет, весёлого мужика, того ещё работягу. Видно, на-х`э-м-ни-ки решили, что они ещё молоды и сильны, потому-то и увели вместе с проклятущим дрочером и приставальщиком к нему, Гарри, Рангы.
Мысль о встрече с Рангы и Х`ургэ огорчили Гарри так, что его стояк впервые пропал сам по себе, без дрочки, Так ведь и говорил благородный хозяин, прекрасный Сх`э-вэ-ру-у-с-с, что, если не думать о стояке, писька сама повиснет. Но Гарри всё не верил, а теперь вот… Вот и всё. И нету.
… Я записал оду, прибавив к ней немного строф о солнечном рассвете и окончании любовных игр и ласк с восходом дневного светила. Потом я ещё раз прочитал в пол-голоса написанное и остался доволен написанным с помощью волшебства необыкновенного. Но душа моя трепетала, ибо нужно было показать оду высокородному брату и Господину, сотворившему великое чародейство для меня, ничтожного полукровки – понравится ли она, или Северус найдёт её негожей, отвратительной, плохой, неприемлемой или же примет её таковой, как она есть?
Да, и ни Северуса, ни этого "свободного" по прихоти моего брата, грязного человека Гарольдуса до сих пор так и не появилось. А солдаты Божественного Кесаря уж оттрапезничали и играют на трофеи в кости. Я же не съел ещё даже своей доли баранины, припася полагающийся кусок, да  получше для Северуса. Гарольдусу есть будет нечего, да это и не моя забота! Главное, чтобы брат был сыт, а то у него такой впалый живот и, кажется, все рёбра можно уже пересчитать без особого труда. Так упорно Северус, возлюбленный брат, основа основ моих, лампада, освещающая разум мой, биение сердца моего живого, свеча, освещающая душу мою, отказывался от мяса, отдавая большую его часть этому Гарольдусу, себе же оставляя лишь малость. А ведь высокородный патриций и Господин мой участвовал в обеих битвах. Первой, на лугу, с лучшими воинами племени гвасинг. Тогда, даже вспомнить стыдно, чуть было не погиб я – всадник, опытный боец! – от меча варвара. Некая сила словно бы сковала меня, и я обессилел и ушёл невовремя, как оно всегда и бывает, во тьму беспамятства.
И в финальной битве в стойбище принимал участие возлюбленный брат мой, который опять не побоялся доверить свою драгоценную волшебную палочку мне, недостойному, ибо обессилел Северус, северный ветер мой,оплот надежд моих,  после первого сражения с теми сильными воями. Волшебная палочка его была отдана мне, я же навалился на неё всем телом, и не мог ни Северус, ни я, обеспамятевший,  более творить магию.
Слава всем милостивым богам, что я не сломал её, волшебную палочку нашу, как и любовь, одну на двоих!
А это чья, без сомнения, волшебная палочка? Интересно попробовать, будет ли она "подчиняться" , "слушаться" меня? Или не будет? Вот я сейчас и проверю, каковы её свойства и особенности.

… Почуявший беду и влетевший в шатёр Снейп успел почти вовремя – палочка Поттера искрила в руке Квотриуса, наполняя шатёр зловонием, от которого хотелось перестать дышать вовсе.
– Брось её, Квотриус!
– Я. Не. Хочу. Бросать. Уходи. Прочь. Отсюда, покуда я не размолотил тебе голову заклинанием, кое знаю теперь.
Это сказано устами Квотриуса, но голос был не его, а схож со словами самого Тёмного Лорда! – подумал Северус.
О, боги! – взмолился он. – Да за что же все напастья такие на Квотриуса?! За что ему так "везёт"?
Ибо предполагал же Снейп, что удар кинжалом – только видимая поверхность айсберга, а "под водой", то есть, в теле Квотриуса, осталось проклятие самого Волдеморта, но не верил этому. Им уничтожен был даже последний хоркрукс, заключённый в теле Поттера… Прах гадины  был успешно развеян по ветру заклинанием Любви, Побеждающей Смерть. Мисс Трелони, как лицом, сугубо заинтересованным должности профессора Хогвартса было предсказано об Избранном и его могуществе. Авада Поттера превратила уже и не друга, и не врага, а так, во что-то среднее, его Тох`ыма… Нет, уже Тома Марволо Реддла, в чудовище вида ужасного. Вот только на место ребёнка несчастного тогда ещё "человеку-загадке" попался Квотриус!
И сейчас, когда Квотриус отдал все силы Снейпу и своему, наверняка, бесценному творению… оно вышло наружу.
Авадить? Квотриуса?! Конечно же, нет.
– Stupefy!
Квотриус не сумел отразить стихийной магией оранжевый луч – ему мешала чужая палочка в руке, творящая свою собственную, "неправильную", не ту магию, и он упал на бок, выронив её. Волшебная палочка ещё позлилась немного для близиру и, наконец, совсем утихла. С концами, даже не искрилась больше вовсе.
– Enervate! – в третий раз за не так уж давно и начавшееся утро, и ещё более короткий день пришлось произнести Северусу.
Квотриус очнулся и стал поводить кругом глазами, явно ничего и никого не помня. Даже проблеска сознания не было в этом отсутствующем, как у… инфери какого-то, бессмысленном  взгляде…
Инфери… Чужой, холодный, повелительный голос создателя… Ну, конечно же, необходимо применить только Небесное исцеляющее заклинание… Но для него необходимы силы, а их нет, да ещё эта грёбанная голова покоя не даёт. Всё сошлось одно к одному – и просыпание инфери в Квотриусе, и собственная страшенная мигрень. Со времени моего пребывания здесь у меня никогда голова не болела… так… Да вообще не болела!
Мясо – вот же оно, два большущих куска, сожрать их, немедленно набить ими живот, наесться, наконец, до отвала, насытить свой голод. Может, и голова с голодухи… так раскалывается. Не привыкла ещё к голоду, вот и болит, да так… Что не соображаешь, что делаешь и о чём, вообще, думаешь.

И Северус за несколько минут разделался со здоровыми кусками баранины, не задумываясь об их числе. Теперь в животе довольно урчало, и Снейп почувствовал тепло в руке, всё ещё сжимающей волшебную палочку, местами перепачканную жиром. Он тщательно вытер палочку об овчину и заметил рядом с ней… длинный свиток. Не удержался и бросил взгляд на написанное, но там были только неведомые закорючки, да ещё и нацарапанные вкривь и вкось.
Тарабарщина какая-то неведомая, будто писали на хинди, – подумал разочарованный Северус.
Но и на алфавит хинди при ближайшем рассмотрении это не было похоже.
Однако, – только и смог подумать растерянный зельевар.
Поттер норовил подлезть к Квотриусу поближе и всё порывался схватить свою волшебную палочку, но Северус отогнал паршивца и, сделав постную мину, хотя после мясного пиршества у него это получалось с трудом, важно произнёс:
– Поттер, прикоснётесь к ней сейчас, сами станете, как Волдеморт, и мне придётся убить вас. Вы этого хотите?
– Н-не-эт, прекрасный Сх`э-вэ-ру-у-с-с, я не хочу убиваться, я хочу жить рядом с тобой. Вместе хочу жить.
– Вы нагло пропустили слово: "воин" в моём именовании. Я вам не девица, чтобы называть меня "прекрасным".
Северус без азарта отбрыкивался от незавуалированного ухаживания Поттера-в-рабском-обличии.
… – Сейчас главное – то, ради чего я сожрал всё мясо, а ведь, верно, Квотриус просто не съел ещё своей порции в ожидании меня, глупого, оголодавшего до безумия Сева. А ещё графом называюсь!
…Да и травка эта, что была в ышке бяха Формеуса, наверняка, способствовала повышенной откровенности и разговорчивости, как маггловский джеф. Только, по исследованиям алхимиков, джеф вызывает как раз отсутствие аппетита, а вовсе не жор, охвативший меня. В общем, никто из х`васынскх`, разумеется, не додумался бутить джеф, это уж точно. Значит, это был ещё один лёгкий, растительный наркотик, только и все…

Мысли не желали концентрироваться, а суетились во всё ещё больной голове, словно бы пауки в банке.
Рука с палочкой нагрелась так, что стало жарко.
Пора.
Cureum celestiae!
Квотриус дёрнулся, как марионетка на ниточках, управляемая неким кукловодом, и изо рта его донеслось пугающее:
– Я. Не. Забыл. Твоего. Насилия. Северус. Не. Прощу.
– Cureum celestiae prolongum!
– Смерть. Тому. Кто. Обесчестил. Меня. Смерть. Мне.
Вот теперь главное, самоцель – не дать ему убить меня наскоро, а после и заколоться самому!
Северус молниеноснно скомандовал:
– Incarcero!
Магические путы спеленали Квотриуса, и он снова упал, неестественно выгнувшись, так, что, казалось, хребет его переломится, но он внезапно весь сжался, и его скрючила ещё одна судорога. Теперь он, лёжа на боку, изогнулся и поднял туловище над землёй, как маггловский гимнаст – ловкач, эдакий гуттаперчевый "мальчик", потом – ещё судорога, за ней – ещё и ещё… Пока, наконец, Снейп не увидел испуганный, измученный взгляд, принадлежащий, несомненно, не недосозданному до конца инфери Волдеморта, а живому, любимому, кроткому Квотриусу, не помнящему ничего, что он говорил механическим, властным голосом, так похожим на безжизненный голос второго воплощения Тёмного Лорда.
– Finite incantatem!
И верёвки исчезли, а Квотриус хотел было вскочить на ноги, чтобы прижаться к Северусу и спросить, что с ним, Квотриусом, приключилось такого, что он и себя не помнит, но явно не был в обмороке потому, что всё тело болит, будто его избили, грубо, ногами, но… Силы покинули истерзанное тело, и он в изнеможении упал обратно на шкуру, простонав только:
– Се-ве-ру-у-с-с, воз-люб-лен-ны-ы-й… Та-а-к боль-но-о…
– Успокойся, Квотриус, сейчас, сейчас тебя окончательно покинет… Злое, недоброе, нет, отнюдь, наваждение сие.
Снейп решил не пугать Квотриуса правдой о том, что он всё время, прошедшее с той злосчастной, страшной ночи, потихоньку превращался в нечеловека, ещё одно воплощение духа Волдеморта. Так тот наградил ненавистью ненавистного мага, кого сам Том Марволо Реддл! – выбрал себе, не спросясь, на роль спутника жизни, так и не состоявшейся. Волдеморт победил умного, хитрого и гордого даже в рабском обличии Тома, оказавшись просто сильнее. Ненависть – очень сильное чувство. Ею можно убивать, заставляя волшебную палочку исторгать смертоносные зелёные лучи.
Но пока Квотриус стонал от невыносимого страдания – болело всё – всё тело – внутренности, нервы, мышцы, сухожилия, даже кости, и те, казалось, ныли, как у стариков к перемене погоды. Нельзя было применить сейчас даже любое обезболивающее заклятие, ведь тогда прервётся действие Небесного заклинания. Несчастный Квотриус расставался с вселившимся и проросшим сквозь все ткани тела человеческого чужеродным телом инфери…
… Правда, я знаю ещё специфическое, менее болезненное Звёздное заклинание, призывающее исцелять ночью, но до неё ещё далеко – долгий день отдыха только начался… Так вот "весело и вкусно". Я даже вкуса еды не почуял, просто сожрал, как троглодит какой-то грёбанный.
Сначала – Поттер с его придурью, сожжение дома – шатра оставшихся свободными, никому не нужными х`васынскх`, потом… Северус знал наверняка только то, что Квотриус взял принадлежащую другому волшебнику палочку, но ведь от этого ни с кем не случается подобного. Подумаешь, ведь Поттер устроил всего лишь небольшой фейерверк, взяв палочку Снейпа… и Квотриуса, и это всё. Значит, только этот взгляд и стеклянные, звенящие, но такие страшные слова – инфери, живой мертвец. А Снейп ещё и изнасиловал брата, болевшего так тяжко, после его счастливого самоисцеления, да без палочки, магией какой-то Стихии, от сотрясения мозга… А теперь вот приходится мучать его вновь, но во имя благой цели. Однако Квотриус страдает так тяжко, что ему не до целей и намерений.
Обнять, прижать к себе – нет, ему больно, отталкивает – прошептать утешающие слова, он улыбается, назвать его самыми ласковыми именами – в глазах, кроме боли, мелькает ответное чувство.
Да, вот именно любовью изгнать чужую, не принадлежащую Квотриусу ненависть – говорить о любви, о нежности и силе чувства, о неистовых ласках, котoрые хотел бы подарить. [i]
– И подарю этой ночью тебе, о возлюбленный брат мой Квотриус, обязательно, ты только успокойся, постарайся расслабиться, братец мой, пускай его, пусть Гарольдус смотрит, пялится на нас, нам не до него сейчас – мы вдвоём, нас только двое, а знаешь, Квотриус, я съел твой кусок баранины от голода, да, простого человеческого голода, ты ведь знаешь, что я вчера не ел – не мог после резни есть мясо – человечиной палёной отдавало, представляешь, нет, мой звездоокий, вот так расчёсывать себя нельзя – потом зарастать будет долго и мучительно, поговори со мною, Квотриус, скажи хоть слово, да, я не смог прочесть твоей оды, она написана странными значками…
Глаза Квотриуса затуманиваются печалью и непониманием, он, кажется, готов зарыдать не от боли, что мучает его, а из-за своего творения, его непонимания возлюбленным братом.
– Не помнишь, не беда, после сегодняшней ночи ты либо вспомнишь её, либо напишешь новую. Aх, да, нам же завтра в обратный путь, но в следующую трапезу ты должен съесть и мою долю, я же сыт. Hет, нет, обязательно поешь – к тому времени, да много ранее, твоя боль уйдёт, вот увидишь, только ты верь мне, во всём доверяй, ладно?
– Д-да, я верю те-бе, мой Се-ве-ру-у-с-с.
– [i]Уже лучше, заговорил своим голосом. Значит, скоро финал, но к нему нужно подключить Стихии Воздуха и Огня, а кто это может сделать?
Только сам Квотриус, всё в его руках, точнее, в способностях творить стихийную магию, я же не умею.

– Квотриус, звезда моя нездешняя, огонь и кровь сердца моего живого, выслушай меня с превеликим вниманием и усердием.
Ты должен собрать все свои магические силы, а их у тебя больше, чем у меня, так уж получилось. Тебе следует подумать о Стихиях, создавших наш мир и им управляющих. Особенно о Стихиях Огня, греющего и опаляющего, да ещё Воздуха, которым мы дышим, им же пропитано всё вокруг нас, даже кирпичи, из которых выстроен родной твой дом.
– Это не мой родной дом, но твой, Северус, ведь ты – Господин дома. Да и не люблю я его боле, ведь родился я в этом доме, как наследник, а стал бастардом.
– Но ведаешь же ты, что будешь наследником вновь, да и не об этом Мордредовом доме хотел я речь вести, но о Воздухе, что витает повсюду.
– Отчего же не упоминаешь ты о трёх остальных Стихиях?
– Мы ведём сейчас не философский диалог, а беседу об исцелении твоём, Квотриус, кое в твоих же руках и есть.
Ты – чародей, способный призывать на помощь в жизненно необ… в необходимых случаях всеразличные Стихии, кои будут подвластны тебе в момент волхвования.
Я глупо проговорился Квотриусу, что его жизнь в опасности, это только ещё сильнее будет нервировать нас обоих. Я, поцелуй меня Дементор, и-ди-от! Конченый. Хуже Поттера – тот, по крайней мере, чужую жратву без особого приглашения не жрёт. А я требую от голодного, не спавшего всю ночь и сражавшегося вчера, как волшебник и как воин, Квотриуса, теперь призывать Их, сами Стихии. Это же не шуточное занятие!
Да они же измельчат его, как в жерновах! У него нет сейчас достаточных сил, чтобы справиться с их мощью и величием.
Или всё же есть? Это ведь врождённая способность – стихийная магия, и Квотриус ей обладает, ведь он, безоружный, отразил тот, первый мой Stupefy, да и от сотрясения сам исцелился, просто сильно пожелав этого, а слова, которые он, странно даже представить – подумал… были излишни.
Но он же не силён в магии Стихий, иначе, призвав любую из них, попросту сдёрнул бы меня с него, когда я… Да он даже трещинки на анусе не додумался залечить, призвав стихии Огня и Воздуха, столь необходимые ему для теперешнего исцеления от одержимости.
Одержимость… Странно представить, что сегодня ночью меня… так ласкал почти что инфери…
Мертвец, одержимый Волде…
Нет, надо, чтобы Квотриус постарался призвать Стихии, тогда и Небесное заклинание не пойдёт лазилю под хвост.

– Квотриус, положи руки на сердце и думай только одно слово, как в тот раз, когда исцелил ты себя сам: "Enervate". Всё остальное, если тебе удастся очистить разум от посторонних – любых мыслей! – кроме этого слова, запомни это, Стихии сделают за тебя сами…

0


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Звезда Аделаида-II


© все форумы 7fi.ru