Сказки Совы

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Звезда Аделаида


Звезда Аделаида

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

Исторически-эротический роман.Часть первая.
Автор: GrayOwl
Бета: Araguna
Рейтинг: NC-17
Пейринг: Северус Снейп/нмп, Гарри Поттер, Том Рeддл, Альбус Дамблдор и многия другия.
Жанр: AU/ Приключения/ Роман
Предупреждение: AU, ООС, намёк на инцест, смерть персонажа (а куда ж без ентого?);-)).
Аннотация: Приключения Северуса Снейпа в пятом веке новой эры среди бриттов-дикарей и римлян, провозгласивших себя хозяевами Альбиона. Живописание быта и нравов эпохи. Христианство и дикие верования, ненависть и дружба, любовь истинная и выдуманная и, разумеется, смерть, и её много.
Жестокость и нежность в одном флаконе с капелькой юмора и игры слов.

0

2

Ветер, туман и снег.
Мы - одни в этом доме.
Не бойся стука в окно –
Это ко мне,
Это северный ветер,
Мы у него в ладонях.
Но северный ветер - мой друг,
Он хранит все, что скрыто.
Он сделает так,
Что небо станет свободным от туч
Там, где взойдет звезда Аделаида.

"Аквариум". 

Глава 1.

Это сказочка, не сказка –
Сказка будет впереди.

"Музыкальные приключения Маши и Вити".


В коридоре слышались выкрики Неспящих.
Так профессор Зельеварения Северус Снейп называл про себя студентов, по тем или иным причинам выходящих на тропу запрещённой и, казалось бы, ушедшей в прошлое, вражды между Гриффиндором и Слизерином после вероятной, всё ещё вероятной победы над Волдемортом, случившейся чуть более четырёх лет назад.
Разумеется, всегда находились старшекурсники, противоборствующие в дневное время лишь из-за первенства Домов по успеваемости – невинные, правильные, трудолюбивые овечки, озабоченные только своими девушками или парнями, да чемпионатом по квиддитчу.
Ночами же сражались Они, применяя все заклинания и проклятья, кроме Непростительных, да и то потому, что на первые два срабатывала мгновенная система оповещения Хогвартса – страшенная сирена, дурным голосом завывавшая посреди ночи или, значительно реже, дня, и созывавшая деканов – профессоров Снейпа и МакГонагал – на "конклав". Днём последний обычно заканчивался снятием баллов с Гриффиндора и ритуальным целованием изящной ручки профессора Трансфигурации в качестве отступных за самодовольное выражение лица профессора Зельеварения – из словесных перепалок с Минервой Северус всегда выходил победителем. На третье же Непростительное у студентов, к счастью, не хватало магического потенциала и ненависти.
Но по ночам заместитель господина Директора предпочитала не выскакивать в тёмные, неуютные коридоры замка в клетчатом халате и шлёпанцах гриффиндорских расцветок, позволяя мучившемуся бессонницей и одиночеством, которое может испытывать мужчина в самом расцвете второй молодости по магическим меркам, предоставляя сему высокородному мужчине самому разрешать проблемы с теми-кому-не-спится-в-ночь-глухую.
Профессор, измученный нерастраченным за время долгого шпионажа в пользу Ордена Феникса и господина Директора лично, либидо, по ночам наводил, с его точки зрения, справедливость, гоняя милующиеся парочки и Неспящих.
На парочки он действовал просто одним своим бесшумным появлением в запертом на все известные заклинания классе, отчего миловаться сразу же переставало хотеться, а желалось срочно оказаться в полном одиночестве в спальне в кроватке, уютно обнявшись – девушкам – с плюшевыми медвежатами, а юношам – с чем потвёрже в руках, пока не обмякнет.
Но с Неспящими приходилось сложнее – их нужно было для начала разнять, а сделать это было под силу только "Ужасу Подземелий", самому, как казалось, никогда не спящему, а появляющемуся с неизменным Lumos maxima, светящимся на конце боевой палочки, прошедшей все возможные испытания во время последней Войны с Пожирателями, не хуже настенного факела. Причём предугадать появление Снейпа заранее, даже забившись в самые дальние коридоры и тупики, Неспящим не удавалось ни разу.
Так ни одна дуэль или целая потасовка не были доведены до конца – ни один из двух Домов не мог заявить себя на роль Хозяина Хогвартса, перед которым все остальные должны были стать "сынками".
Днём Неспящие отсыпались на занятиях, а честь Домов поддерживали более миролюбивые их сокурсники, борясь не на волшебных палочках, а соревнуясь в знаниях, которыми Неспящие манкировали, причём достаточно откровенно. И только по двум дисциплинам им не давали продыха – Трансфигурации и Продвинутым Зельям.
… Вот и сейчас профессор Снейп, разогнав две обычных и одну гомосексуальную пары, спешил неслышной, скользящей походкой на звук выкриваемых заклинаний, кажется, переходящих в черномагическую мессу.
– Tarantallegra!
– Protego!
Не смешно, – подумал Снейп. – Вроде бы взрослые уже, а такую чушь порят… И чему их только на ЗОТИ Ремус учит? Вот я бы…
– Seco!
– A-a-a!
Интересно… что ему отрезали. Надеюсь, всё же, не попали – может, он от страха заорал. А хоть бы и вскользь – кровищи теперь будет…
– Sectumsempra!
Ну надо же, прошло около двадцати лет с тех пор, как я впервые применил это заклинание, да, очень действенное, на Сириусе Блэке, и вот – его уже вовсю используют даже не Пожиратели, а молодёжь. Что ж он замолчал-то? Неужто опять попал? Главное – чтобы не моему…
– Protego! Freesio!
Надо же, кто-то удосужился меня подождать – вот я им сейчас! Интересно, попадёт кто-нибудь завтра, а вернее, прямо через четверть часа, к Поппи? Думаю, с обморожением попадёт…
– Procyon lotor creato!
– Bubo bubo creato!
Нет, ну я сейчас умилюсь – одного превратили в енота-полоскуна, а другого – в филина. Интересно, во-первых, в какого филина, а, во-вторых, кто являлся инициатором этого зоопарка.
– Nullus aestius!
Вот и до Тёмных Искусств добрались Что будет следующим?
– Aeternum somn… Ой! Молчу-молчу, профессор Снейп, сэр! Я не хотел насылать вечный сон – просто Пруст меня разозлил своим Нуллусом – хорошо, я увернулся. Я тебе, Пруст, завтра…
– Завтра, которое уже вот час, как наступило, Вы, мистер Джорл, ничего не сможете сделать моему студенту мистеру Прусту! Это я Вам гарантирую.
Где отмороже… тьфу на Вас, мистер Фис, обмороженный? И где филин с енотом?! Я Вас спрашиваю, мистер Джорл!
– А Вы, профессор, своего студента спросите!.. Сэр.
– А я Вас желаю спросить! И не сметь мне перечить, мистер Джорл! Отвечайте, и быстро.
– В филина превратили Вашего, профессор Снейп, сэр, а в енота – нашего, так что мы квиты, сэр!
– Называйте фамилии дуэлянтов без промедления, мистер Пруст! Хотя бы Вы ответьте своему декану. Эти гриффиндорцы попросту невоспитанны.
Оказалось, что с каждой стороны Неспящих набралось по трое, два из которых пребывают в нечеловечьем обличии, у одного гриффиндорца обморожена рука, а у слизеринца – огромный порез на шее, он без сознания, и кровь толчками бьёт из раны.
– Господа студенты, пока я остановлю кровь, найдите Ваших сокурсников – "животных" и трансфигурируйте их обратно в людей. Это приказ, иначе можете приказывать эльфам собирать сундуки.
– Но, профессор Сне…
– Никаких возражений, с Вашей стороны – особенно, мистер Джорл. И к господину Директору даже Вас не поведу – сам отчитаюсь.
– А что будет с мистером Прустом, сэр? – нарывался Джорл.
– Я с ним по-своему расквитаюсь, можете даже не волноваться, неугомонный Вы мой!
Итак, скорее, господа семикурсники – займитесь каждый своим "питомцем", а мне понадобится помощь обоих моих префектов. – сказал Северус, остановив кровь и залечив рану на шее своего студента. Теперь, по крайней мере, его жизни ничто не угрожало, и зельевар пошёл на рысях в лабораторию за Кроветворным зельем. Драка произошла неподалёку, а запас такой важной субстанции был у профессора всегда наготове.
Наскоро влив пострадавшему от кровопотери студенту побольше зелья, Снейп отправился будить префектов Слизерина.
К моменту возвращения с двумя заспанными студентами, Мастер Зелий обнаружил ещё двоих, уже вернувших прежний облик, но пострадавших морально студентов своего и гриффиндорского Домов. Для раненых сотворили носилки, их левитировали перед собой префекты. Потом сия торжественная процессия, возглавляемая уже не сальноволосым, но, по мнению гриффиндорцев, таким же ублюдком, как и до Войны, и двумя его стражами порядка направилась в сторону Больничного крыла.
Дошедшие самостоятельно "енот" и "филин" были успокоены зельями и капельками, а вот другую парочку ожидало несколько тоскливых дней в лазарете – слизеринцы не навещали своих пострадавших организованной группой из более, чем трёх юных волшебников чаще одного раза на дню, не в пример оголтелым "гриффиндорским волкам", которые могли и всем курсом к одному пострадавшему завалиться… и тут же вывалиться обратно. Медиковедьма, хоть и любила Львиный Дом, но покой в своих владениях ценила выше, чем ор и вопли несдержанных любимцев Директора.
… Поспав часа четыре, профессор Снейп был вновь бодр и активен – он привык довольствоваться малым ради большего. Например, сейчас ему жизненно важно было до завтрака переговорить с Альбусом и, да, снова о вражде двух Домов. Откуда вдруг свалилась на школу такая напасть? И если предыдущие стычки домов Монтекки и Капулетти обходились без такого кровопролития, как сегодняшней ночью, то в этот раз был уже исчерпан лимит на хулиганские выходки с обеих сторон.
Одного из студентов чуть не зарезали, полоснув, как резник – по горлу, сильнейшим заклинанием. Другого чуть не уложили в вечный летаргический сон с повторяющимися навязчивыми кошмарами, из которых ещё неизвестно, сумел ли он выбраться даже не с помощью мадам Помфри – всего лишь фельдшерицы, но и с помощью лучших специалистов по снятию сложнонаведённой порчи из клиники имени Св. Мунго.
Ситуация требовала срочного вмешательстства сильнейшего мага Хогвартса, а не Северуса с Минервой, всё же уступавших ему и в жизненном опыте, и в магическом потенциале.
Зная пароль, в кабинет Директора было пробраться несложно, что Снейп и проделал.
– Доброе же ж утро, мальчик мой, – как всегда, весело улыбнувшись, сказал на самом деле еле продравший глаза Дамблдор.
Но не в его привычках было показывать подчинённым собственную слабость.
Зельевар только хмуро взглянул на старика, ничего не сказав.
Значит, Севочка обижен. Вот только вопрос – на кого? А и Мерлин с ним – он всегда на кого-то обижен. Но разговор предстоит, – думал Альбус, предлагая Северусу изощрённейшую пытку – лимонную дольку.
Мастер Зелий было обиженно вскинулся, но понял, что без этого акта садизма Директор попросту с ним разговаривать не будет, запихнул дольку в рот – эка пакость! – но стал послушно есть.
Не дожевав проклятой дольки, зельевар рассказал о случившемся между Неспящими и последствиях, которые может повлечь до такой крайности разгоревшаяся межфакультетская вражда – да просто о закрытии школы волшебства и чародейства. А ведь не у каждой, даже чистокровной, семьи, найдутся средства для домашнего обучения чад, не говоря уж о магглорождённых юных дарованиях.
Долька взрывалась на языке ароматом шипучих, отвратительно сладких капель, и у Северуса даже появились рвотные позывы, но он сдержался. Бывало, и многократный Круциатус Тёмного Лорда выдерживал, а тут… такая, в сущности, мелочь, но аж блевать и кидат.
– Так вот, многоуважаемый Альбус, нужно срочно что-то с этими паршивцами делать. Безотлагательно.
– Но ты ж, Северус, забыл же и о своих "поганцах".
– Не извольте сомневаться – не забыл, но вот мистер…
– Севочка, давай уже ж я скажу по-простому, по своему – "Кадым ацад!"
– Что, таки, значит, всех "ацад" и с первым экспрессом до Кинг-Кросса? А как же Т. Р. И. Т. О. Н.? А мои студенты, между прочим, вот уже второй год выходят на первое место по успеваемости и в чемпионате по квид…
– Но, Севочка, ты же ж снимаешь баллы по своему, надо сказать, аг`хиважному предмету со всех Домов, кроме своего, даже с Рэйвенкло! Это ж возмутительно.
– Ага. А ещё Минерва всегда снимает баллы только с моего Дома, ну, и малость – с Хаффлпаффа. Но они же тупицы, сэр, в барсуках нет ни капли таланта, коим так преисполнены мои змейки. Это же несправедливо!
– Хорошо, мальчик мой, я переговорю с Минервой насчёт твоих. Но не обессудь же ж, если она откажется, пойми ж её тоже – как ни Зелья – так провал баллов пятьдесят на её-то "клепсидрах". Вот и думай тут, как так сделать, чтоб всем было хорошо.
А-а, дай старику пяток деньков, и, глядишь – я как-нибудь разрулю ситуёвину.
– Не-э-т, господин Директор, давайте думать глобально и прямо сейчас! Иначе за ещё одну ночь без трупа я уже не ручаюсь – я ж не летучая мышь, как обо мне чужие студенты сказывают! И передвигаюсь я, вовсе не как василиск в канализационных трубах, ориентируясь исключительно по слуху, но только ведь на своих двоих. А они ведь и опоздать могут… И что тогда делать прикажете?
– Хорошо же ж, встретимся посде завтрака у тебя, а то у меня ж новорожденный Фоукс верещит – аж голова раскалывается же. А пока я свяжусь с Минервой – она, должно быть, в кабинете зама уже ж. Не прощаюсь, мальчик мой.
На завтраке все трое – Минерва, Северус и Альбус – были невозмутимы. Директор и его заместительница весело щебетали о чём-то, а Снейп, как всегда, насупясь, пил излюбленный тыквенный сок – он знал, что только это питьё, да ещё стаканчик огневиски (не время сейчас) способны заглушить омерзительное послевкусие раздражающе сладкой лимонной дольки, да ещё налегал на овсянку – с той же целью.
Всё же Северусу никак не удавалось преодолеть магию леденца Дамблдора, и он, покинув коллег, понёсся в свои личные комнаты, чтобы таки выпить. Ну, всего пару стаканчиков "Зелёного змия" – превосходного качества огневиски с привкусом болотной тины, потому-то и не пользующегося такой популярностью, как бесцветное "Огденское". Зато "Змий" принят к питию в свете, а уж там знают толк в удовольствиях.
Зельевар был на седьмом небе от счастья, что ему удалось задавить гадину – навязанный дар Директора, к тому же огневиски после скудного завтрака весьма сильно ударило в голову.
И тут в дверь постучали.
– Северус, мальчик мой, мы же ж пришли уже.
Снейп, матюгнувшись про себя, открыл дверь, в которую вошли Высокие Договаривающиеся Стороны.
– Итак, профессор Снейп, как мне рассказал господин Директор, – речь МакГонагал была нарочито официальной и натянутой, – вражда студентов наших Домов достигла критического максимума.
– Именно, профессор МакГонагал. – также сухо подтвердил Снейп. – У Вас есть какие-нибудь мысли о скорейшем разрешении взрывоопасной и, не побоюсь этого слова, смертоносной ситуации?
– Позвольте старику вмешаться, – ласково так сказал Альбус.
У обоих деканов мурашки от его голоса по телу пробежались, настолько тон Директора был суров.
– Я побывал же ж в лазарете вместе ж с Минервой, Северус. Твой студент очень плох – мы должны ж создать же портал и переправить его в Святого Мунго, и сделать это нужно немедленно. Я же ж говорил Северусу, что в одиночку ж ему не справиться, а вот Вы, Минерва, отказались же помогать профессору Снейпу в ночных рейдах по Хогвартсу – и что?
У Вашего студента ж под вопросом ампутация же ж обмороженной руки. Вы этого ж добивались, спя сном праведницы, когда Северус в одиночку – да! – патрулировал весь огромный же ж замок?! С уходом из жизни мистера Филча мы лишились же ещё одного стража ж порядка в школе, а новому завхозу наплевать, что происходит в его же, отчасти ж, конечно, владениях по ночам.
Северус, мальчик мой, сейчас вы с Минервой и профессором Флитвиком пойдёте, да поторапливаясь же ж, в Больничное крыло и откроете портал для ваших наиболее пострадавших семикурсников. А меня ж срочно вызывает министр Скримджер, так что вам же придётся действовать без меня, согласованно и согласно. Ступайте, да и я ж пойду.
Да, Севоч… Северус, я же ж не забыл утреннего-то разговорчика.
Северус взвился – его чуть не назвали "Севочкой" в присутствии Минервы, да ещё и о глобальной предстоящей беседе отозвались, как о "разговорчике", не более. Вроде, как о пустячке, а его студент с перерезанным горлом, тем временем загибается – видно, даже при свете Lumos maxima не удалось правильно наложить заклинание, сшившее рану, или Кроветворного зелья оказалось маловато.
– Но мы ещё вернёмся сегодня к разговорчику, да вместе с Минервой, так что, ты ж не думай, Сево… Северус же, о старике плохо.
… Силами трёх профессоров оба сильно пострадавших студента были переправлены в клинику под надзор умелых колдомедиков. Профессор Снейп доверял им с тех пор, как в одном из последних сражений с оставшимися Пожирателями, особенно жестоком, ему парализовало всё, что ниже пояса, и Северуса отправили в боевой госпиталь для исцеления слабыми силами двойняшек – Падмы и Парвати Патил, начинающими медиковедьмами.
Разумеется, они с проблемой зельевара не справились, и когда сражение закончилось, со Снейпом в Святого Мунго аппарировала одна из близняшек. Они были рады избавиться от, по-прежнему, а теперь, после парализации, ещё более сварливого бывшего профессора, который требовал к своей драгоценной персоне незаслуженно преувеличенного внимания. Ведь в госпитале были раненые и потяжелее, да и попросту умирающие, а их, юных целительниц – всего двое на всех.
В клинике Северуса сразу отвадил от капризов брутальный целитель мистер Уэнс, Джошуа, гаркнув на Северуса так, что тот… впрочем, теперь это совершенно неважно. Главное, что уже через полмесяца интенсивного целительства Снейп снова встал на ноги, свободные от черномагического проклятия, которым запустил в него Руди Лестрейндж.
Стоит ли говорить, что именно Руди стал первой жертвой Северуса после возвращения на театр боевых действий? Разумеется, Руди, бывший добрый собутыльник Сева, послал в последнего столь неприятное проклятие только для того, чтобы отомстить за ранение жены, которое Снейп нанёс ей в Последней битве, называемой так только из-за пропажи Волдеморта вместе с Поттером. Куда они подевались, не догадывался даже Директор.
Когда зельевар предположил, что они переместились во времени, Альбус только горько улыбнулся:
– Севочка, пойми же ж, перемещение во времени без Хроноворота – вещь, не подвластная никому из ныне живущих или погибших в этой мясорубке.
В полевом госпитале произошла ещё одна знаменательная для профессора встреча – с мисс Лавгуд, тяжело израненой Режущими заклятьями. Профессор не начинал беседы, Луна, вся в бинтах, сама подошла к лежачему раненому, проронив всего несколько загадочных слов:
– Профессор Снейп, сэр, Вам придётся отправиться за чудовищем и Гарри… туда, – она неопределённо махнула рукой, – назад, к, скажем так, Основателям. От Вас, сэр, будет зависеть, быть ли Хогвартсу деревянным или каменным…
Простите, профессор Снейп, сэр, что помешала отдыхать.
Тогдашний бред полоумной, но всё же рэйвенкловки, был забыт за более насущными проблемами собственного выздоровления, в чём в то время Северус вообще сомневался, а оставались ещё такие соблазнительные цели, вроде того же, не успевшего сбежать на Континент лорда Малфоя. Нет, ничего личного – просто извечная вражда двух благородных чистокровных семей из-за предполагаемой древности родов.
Снейпы были старше на целых три века, но Малфои – шулера и мошенники, всегда подтасовывали факты в свою пользу, говоря, что браки римлян и кельтов нельзя считать чистокровными. А у самих и родовитых римлян прародителей – патрициев вроде Снепиуса Малефиция и Вероники Гонории, эмигрировавших в пятом веке из полуразрушенного варварами имения на туманный Альбион, не бывало. Их предками вообще была помесь приехавших из Восточной Римской империи неромеев в Британию, названную так, в том же пятом веке, монахами, с белокурыми германцами…
… На Альбионе же верили не в воинственных богов германцев, бургундов и прочих варваров, а чуть позже – и готов, захвативших Западную Римскую империю – оборотней вроде Одина и его сына Локи, а в одухотворённую природу.
Это было близко по духу римлянам, уже давно колонизировавшим южную и центральную часть острова, проложившим дороги, обзавевшимся рабами и колонами из местных варваров – бриттов и пиктов, и даже построившим их силами столицу острова – Лондиниум и обосновавшим несколько городских поселений у мостов и бродов.
Хранителями веры у кельтов были старинные почитаемые рода друидов, которые вскоре после покорения пригодных для своей жизни пастбищных земель кочевников бриттов, взятых под пашни, стали смешиваться с потомками римских солдат и кельтских женщин – первых, после исконных римлян, прародителей всех чистокровных магических семей Британии. Так что изначально все древние магические семьи можно было отнести к полукровкам, иногда – к магглорождённым, но об этом предпочитали не вспоминать…
… Этот экскурс в историю магической Британии Северус всегда считал поучительным и теперь, после того, как целители из Мунго сообщили, что раненые Неспящие будут жить и даже вскоре вернутся в школу, решил обдумать ещё раз всплывшее внезапно во сне этой ночью "пророчество" мисс Лавгуд.
Итак, если Поттер с Волдемортом переместились в древность, да ещё такую, когда не был построен Хогвартс, это значит… значит, что только я знаю древние языки англов, саксов и нескольких бриттских народцев – Тёмный Лорд "удружил" с древними свитками – пришлось расшифровывать, о латыни же я не упоминаю. Знать её – естественно для любого уважающего себя волшебника.
… А я себя уважаю? – подумал Северус после третьего стакана "Зелёного змия".
Да, я себя о-о-чень уважаю.
Он подошёл к зеркалу, внимательно вгляделся в себя…
И почему меня никто не любит? – с обидой подумалось ему. – Ведь я же нормальный мужчина, вполне привлекательный…
– А нос у тебя…
Это начало говорить зеркало, причём маггловское – Северус не любил говорящих волшебных зеркал.
– Заткнись, ты, творение пыли под ногами чистокровных волшебников, пусть эта пыль и телефоны ячеистые… нет, сотовые или медовые?.. П-придумала. П-пыль…
Всё равно, в Хогвартсе эта маггловская игрушка не работает – сам проверял… Ой, что это я говорю-то перед зеркалом – мне сегодня три пары ещё вести…
Да, кстати, ты, маггловское зеркало, знай, когда в следующий раз заговоришь – нос у меня, как и положено любому магу из рода Снейпов. Поняло?
Насладившись состоянием нестояния на ногах, Мастер Зелий добрался по стеночке до шкафчика с зельями для себя – нелюбимого, и выпил одно из них, полностью отрезвляющее за полминуты, потом потянулся за Антипохмельным для закрепления результата, употребил перорально, как и положено, и одел чёрную мантию, застегнув её наглухо.
Теперь никто, даже господин Директор не подумал бы, что пять минут назад этот бледный, черноглазый и черноволосый волшебник с выдающимся во всех отношениях носом разговаривал с маггловским зеркалом.

0

3

Глава 2

Вечером Северус пил "Огденское" – просто от горя, не дождавшись вызова Директора, как вдруг… Вот он сам в позеленевшем пламени камина:
– Северус, мальчик мой, до чего ж ты себя довёл же? И зачем? Заходи же ж, Минерва уже здесь, – игриво произнёс Альбус.
– Я… не готов… сей-час к развогору, – еле выговорил, как ему показалось, без запинки и правильно, Северус.
– Но это же ж была твоя инициатива, Сево… Северус.
– Хо-р-рошо, я дубу через минуту.
Зельевар проделал уже описанные операции по экстренному приведению себя в норму, а потом лишь застегнул мантию и, бросив в камин щепотку летучего пороха, оказался в кабинете Альбуса.
– Я должен буду взять у Вас, многоуважаемая профессор МакГонагал, Хроноворот и отправиться далеко в прошлое – во время, когда Хогвартс ещё не был построен, – с налёту объявил резко протрезвевший Снейп опешившим слушателям.
– Сево… Северус, ты делаешь успехи – я же ж как раз собирался предложить тебе путешествие во времени, вот только к моменту разлада между Салазаром Слизерином и остальными Основателями. Я же думал сегодня о наших студентах, можешь ли поверить, даже в приёмной у министра.
– Поверить могу. Я и сам дошёл до жизни такой, каким Вы, многоуважаемый Альбус, меня застукали, не от хорошего настроения, поверьте. Но Ваша миссия невыполнима, сэр, просто потому, что мы не знаем точно, когда это событие произошло.
– А мы с замом уже подозреваем, – весело сказал Дамблдор. – Нашёл же ж я, такскаать, документик один, преизрядно интересный. Вот только мы с Минервой в переводе расходимся, общего мнения у нас не появилось. А всё потому, что Лордушка тебя заставлял саксонское наречие учить, а не, слава Мерлину, нас. Так ты уж же ж будь так добр – переведи нам, убогеньким, поточнее.
– Где же манускрипт или записка? Давайте же скорее.
– А это, Сево… Северус, обнажилась под многовековым слоем штукатурки в рэйвенкловской башне надпись же ж одна, повторюсь, интересная. Там сейчас плановый ремонт, но ребятки перестарались и, вот она – у всех на глазах, там даже числа латинские проставлены. Минерва говорит - это дата постройки башни, а я ей – рановато для готики-то, она же ж романская должна быть, башня-то. А уж орлята вообще все с ума посходили – таких теорий напридумывали, что, будь они гриффиндорцами – я бы их выслушал, они ж народ простой и говорят стихами, а орлята… О, от некоторых я успел понаслушаться таких гипотез,что даже не знаю, как и заснуть поспокойнее. Уж такие студенты там, как оказалось, кровожадные, что аж за Филиуса страшно стало – как он со своими справляется-то. А то всё вот, мол, Гриффиндор или, там, Слизерин, а в Рэйвенкло студенты хоть и спят по ночам, но ужасы придумывать горазды.
Так ты уж сходи, взгляни, а студентов от себя гоняй, а то они и тебя запугают, правда, профессор МакГонагал?
– Истинная.
– Зелье Сна-без-сновидений. Чтобы спать без кошмаров. Можно взять у Поппи, а могу и я выдать, как захотите, господин Директор. А вот пароля я не знаю, – мрачно сказал Снейп.
– "Нумерология, да не просто Нумерология, а Высшая".
– Это что – шутка?
– Нет, это Дом орла такие пароли задаёт. И это – не шутка. Я же ж говорю – они, орлы-то наши, шутить не любят.
– Ну, я пошёл, пока время до отбоя осталось. Завтра доложусь. Спокойной ночи, уважаемая Минерва, – и Снейп галантно уткулся носом и сухими, всегда сухими губами, словно они никогда не знали истинных поцелуев, в протянутую МакГонагал длиннопалую кисть.
– Спокойной ночи, господин Директор.
– Что-то ты, Сево… Северус, слишком печально на дело идёшь – ведь могу же ж я приоткрыть одну нашу с тобой тайну, Минерва?
– А, Вы об этом. Да, можете.
– Северус, мы с Минервой… совсем же ж не смогли понять, что там понаписано – так что ты первооткрывателем будешь, и все лавры – тебе ж одному. Ну что, повеселел, мальчик мой?
Глаза Директора, страдавшего сильной головной болью, искрились от желания порадовать Севочку хоть чем-нибудь.
Старец ещё пострадает вволю от головы, думая всю ночь напролёт о непереведёной, но, без сомнения, относящейся ко временам Основателей, надписи и отбивая поклоны Мерлину всеблагому, чтобы сегодняшней ночью обошлось без таких тяжких увечий, как прошедшей – главное, чтобы Севочка успел дойти…
… Надпись оказалась не саксонской, а норманнской, и гласилось в ней о том, что шесть веков тому выстроен был саксами замок Хогвартс из дерева. Теперь же благородные норманнские маги, победившие невежественных англов, саксов, ютов и диких туземцев, породнились с теми волшебниками, в чьих жилах текла кровь римлян и построили всем скопом замок из камня, которому стоять до… – Северус аж позеленел, – … того, как появятся двое сильных магов непонятного происхождения, ибо оба – полукровки и не заговорят "гласами воинскими дабы убити быть кажному", и долго ещё будет длиться вражда Домов усопших Основателей, пока маг, умеющий не только браниться и поносить врагов своих на языке почти родственном и благородному норманнскому, и дикому саксонскому наречиям, да лопотанию туземцев, но способный сотворить волшебство великое, объявившись во времена благородных римлян и "соделаше чуда велице кудесника породивше и с младость полюбихом" и этим приостановить смешивание их пресветлой крови с оною грязною туземцев.
Это ведь мне к Снепиусу и Веронике придётся добираться – они же первые патриции, дети которых уже начали смешиваться с аборигенами – друидским родами. А что в этом плохого? А, да, "только" то, что из-за этого смешивания произойдёт "вражда велица". И не довольно ли мне этого? Но ведь, с другой стороны, именно кровь друидов привнесла в мой род волшебство… Нет, надпись явно исказила происшедшие на самом деле вещи, и от неё просто пыхает ненавистью к бриттам, и к подвернувшимся под горячую руку прежним хозевам страны, образовавших семь королевств и даже построивших, по своему обычаю – деревянный, Хогвартс.
И что значит, что маг должен породить другого мага? Это мне, что, время зациклить нужно и стать прародителем самого себя, размножившись в том времени "с младостью"?
[i]– Бред… Вечерний бред… Я… Я просто переутомился.
Но кем были Основатели – саксами? Или бритты с саксами?.. Всё равно мне решать эту, как выражается Альбус – "ситуёвину", ведь только я знаю слова мисс Лавгуд, ныне занявшей место профессора Прорицаний.
А вот интересно, долго ли ли следующая "Сибилла" будет сохранять невинность? Не выйти ли ей замуж? За меня? Ну уж нет, она – особа помешанная, да и не люблю я блондинок со времён покойной Нарциссы – глупы и привязчивы.
Впрочем,
– профессор даже остановился, – мне и женщины-то не нравятся. Так, продолжаем рассуждать – а мужчины? Тоже, вроде бы, нет. Так, выходит, я не могу найти себе пару только потому, что мне никто из знакомых, даже светских, не нравится?!
Снейп был ужасно зол на себя и, дойдя до апартаментов, снова принялся за "Огденское", но вскоре прекратил прикладываться к бутылочке – показалась её содержимое Северусу пресным и невкусным. Северус переключился было на утреннего "Змия", но резко передумал – ему предстояло выйти на охоту за Неспящими…
Снова разогнав те же три парочки шестикурсников, Снейп ещё долго ходил по тихому, спящему замку, забирался в излюбленные места баталий, но… Везде было чинно и сонно, и зельевар отправился спать, провалился в сон и проснулся от застоявшегося эрегированного члена, словно просящего хозяина…
Ну уж нет, – решил Снейп.
Он встал, впервые за долгое время проспав семь часов, а, значит, обоспавшись, и побрёл, вялый после долгого для него сна мыть голову шампунем собственного производства. Раньше его волосы – предмет насмешек всей школы – были неопрятными и всклокоченными по данному самому себе обету мыть и расчёсывать их не чаще раза в месяц до самой смерти некоего злобного персонажа, в миру известного, как лорд Волдеморт.
Теперь же они блестели, словно шёлк, но не от жира, а от солнечного света, на который Северус заколдовал, проснувшись, своё глухое псевдо-окно. Так захотелось – с утра было романтичное, стоячее расположение духа. Обыкновенно Северус встречал эту физиологическую данность мужского организма во сне, поднимаясь с постели, уже и не мечтая о такой резвости "дружка", почему-то ощущая себя – ещё вполне молодого мага, дряхлым стариком.
А всё от того, что хронически не высыпался и был по этому поводу злобен уже с утра. Сегодняшний же утренний стояк профессор воспринял бережно, как дар богов.
Значит, я – всё ещё мужчина в расцвете поздней молодости, – нежно думал о своём снова уснувшем "дружке" Северус. – А теперь придётся тащиться к Альбусу – рассказать ему, что у орлов на стене понаписано… Но я же не обдумал собственной тактики. Вдруг Директору неистово загорится отправить меня в прошлое, прямо не завтракавши? А если он опять предложит лимонную дольку?!
Снейпа аж передёрнуло от омерзения.
Откажусь, – решил он твёрдо. – Точно откажусь и пусть бросает меня хоть в ракитовый куст, не изменю слову Снейпов…
Северус для поднятия боевого духа вспомнил, как героически многократно изранил Малфоя, да к тому же усиленным из-за нелюбви к Люциусу болезнетворным заклятьем Sectumsemprа, собственным, тогда ещё нераспространённым среди нынешней молодёжи, за счастливое будущее которых он и сражался тогда, на Войне.
А они… оказались в итоге Неспящими.
Но пусть хоть после вчерашней разгульной и кровопролитной ночи Они не вышли на тропу войны, поняв, что перегнули палку. По крайней мере, Северус надеялся, что его здоровый сон не повлёк за собой дюжины черномагических проклятий с обеих сторон.
Однако полную информацию можно узнать только, поднявшись к Альбусу, – думал Снейп.
Он применил Бритвенное заклинание, а теперь выбривал недостаточно чистые, с его точки зрения, участки кожи, пользуясь допотопными маггловскими помазком и бритвой.
Северусу предстоял сложный разговор с Директором и его замом, однако он не сомневался, что в итоге слизеринская пронырливость возобладает над гриффиндорской прямолинейностью.
Поразмыслив о предстоящем "разговорчике" с обязательным "Севочкой", Снейп решил, что беседу можно отложить и на после затрака, избежав подобного обращения в обществе Минервы, которая будет сыта и добродушна.
– Надо, необходимо найти выход из ситуации, краской на стене написанной в башне рэйвенкловцев. Только вот что-то мне в этой краске не понравилось – а-а, она будто не десять веков тому нанесена на стену, а несколькими днями назад… Хотя, возможно, надпись магическая. Пойду-ка я снова к рэйвенкловцам – возьму кусочек краски на экспертизу.
Зная импульсивный характер Директора, необходимо запастись собственным, оригинальным планом действий.

Северус при свете солнца ещё раз прочитал всю надпись, уже не разбирая её на фрагменты, а целиком, и… пришёл к однозначному выводу, что это – подделка под старину. Одно только выражение "типа того и… ", правда по-норманнски, должно было ещё вчера резануть взгляд, но… хорошо хоть, что сегодня разобрался, что к чему. Вчера был просто шок, обычный такой, как у Шампольона – расшифровщика Розеттского камня. Ведь волшебником был, зараза, но маскировался, причём удачно… Ладно, идём пищу вкушати, как там было-то? А, типа того и всё такое…
… – Господин Директор, в этом Орлином Доме – просто беспредельщики.
– Ты садись, садись, Сево… Северус, не мельтеши, да объясни, почему на орлят поклёп возводишь. Лимонную дольку?
– Нет! Только не… Впрочем, я хотел о надписи поговорить. Это подделка, причём недавняя. Вот как шмоток штукатурки отвалился, так детишки наши заумные и пошутили. По своему, по заумному. Надо было бы всех старшекурсников – под Веритасерум и вызнать, кто норманнский, сиречь старофранцузский, знает. Надпись-то по-старофранцузски, да с превеликим умом сделана, я почти уж было поверил всему этому бреду.
Да знаю, что противозаконно Веритапсерум… так применять – шутка это. Но расспросить ребят надо – авось кто и покается. Всё-таки совестливые они, не то, что мои… Ой, я не то сказать хотел.
– А что же ж ты сказать хотел? Что змейки имеют хоть малейшее понятие о совести? Вот гриффиндорцы…
– Не будем, Альбус. Мои тоже не всегда и далеко не во всех шалостях признаются.– Это, наконец, вмешалась сытая и разомлевшая от любимой яичницы с беконом вместо вчерашней овсянки, Минерва.
– Ну, ладно, – согласился на ничью Дамблдор. – Так что там за выводы же ж у тебя такие скоропалительные появились, Северус?
– Скажите, господин Директор, может в надписи одиннадцатого века быть выражение, которое можно перевести, да, попросту переводится, как "типа того и всё такое"? Может?! Да неужели?
Я считаю, эта надпись – просто студенческая шалость, но выполненная с превеликим тщанием. Так что, стоит только выяснить, кто автор и… наградить его, например, каким-нибудь старинным трактатом на норманнском наречии. Вот и всё.
А по поводу путешествия в прошлое – надо немного повременить и поизучать соответствующую историческую литературу – может, где-нибудь найдётся интересная компиляция или многозначительная лакуна в хрониках или даже рыцарских маггловских романах…
Снейп нёс пургу, а самому уже в голову пришла затейливая, но такая простая, на первый взгляд, вещь, как перелистать заново собственный, именной экземпляр "Истории Хогвартса" – книга-то магическая, да я ещё наложил на неё в своё время несколько интересненьких, простеньких таких заклинаний из Тёмных Искусств, например, заклинание Мгновенного Проявления, значит, появись в каком-то временном промежутке новые персонажи, в ней это уже зафиксировано.
Мастер Зелий ещё раз настоял на том, что открывшаяся надпись – новодел, и удалился на занятия.
Вечером Северус за стаканом (о, всего одним!) двадцатилетнего коньяка, отцеживая помаленьку, листал "Историю Хогвартса" и… нашёл в первой же хронике упоминание о "начале времён римских" и в этом самом начале упоминались двое магов, "говоривше языцы неведомы, но очарованием кажеся и риму подобно, и гвасинг, и иудейскы". Второе в перечислении языков было, скорее, племенным союзом бриттов х`васынскх`, а вот почему "иудейскы"…
Ах, да – "Avada kedavra" – это же по-арамейски что-то вроде "Убивать-убить-врага-убиту быть", в общем, что-то, – ах, какое послевкусие! – этого, точно уже не припомню. Арамейским занимался вплотную в восемнадцать, а сейчас мне, Мерлин!
Не стоит – лучше ещё хлебнуть, но что-то я пьян опять, а всё из-за Них – опять целую ночь на страже быть…
Уж сегодня Неспящие точно будут! И ещё тех, любвеобильных-то, может в покое оставить? Нет, геев оставлю – у них детей не бывает, а девиц с парнями точно разгоню. О, да и пора уже идти. Отправлюсь-ка я налегке – без мантии, а то жарко слишком после коньяка.

Неспящие, судя по звукам, совсем сдурели и отправились Запретный Коридор, а настроены они при этом были настолько по-боевому, что Снейп уже прикидывал в уме, на кого какое заклятье наложить, чтобы побыстрее обезвредить Их.
Северус поднимался по замершим, словно в предчувствии беды, лестницам, что зельевару очень не понравилось – известно же, что замок, особенно по ночам, живёт своей жизнью, пропитанной магией, большей, нежели волшебство всех людей, населяющих его, вбирая от каждого волшебника крупицу дани, как "плату" за пребывание.
Наконец, профессор услышал звонкие выкрики:
– Petrificus totalus!
Снова у кого-то детство в известном всем месте заиграло, но лучше уж пусть такими заклинаниями балуются, – быстро, на уровне рефлексов, ориентируясь на этаже, думал Мастер Зелий.
– Protego! Vintrus dassarus!
Звук падающего тела и душераздирающие звуки.
В кого-то попали Винтрусом. Ах да, Ремус же ввёл его в программу. Оно действует не больше пяти минут. Больно, да, но перетерпит.
– Dassium vitae!
– Protego! Cirullius fаstus!
Вот это бойня! Я аж в восторге… Был бы, если бы не участие моих змеек.
– Imperio! Avada ke…
– Молчать! Рот на замок! Всем стоять на местах! Ах ты, подонок – Crucio! Всё равно, сирена уже воет.
Всем заткнуться о Круциатусе! Всем, я сказал! Finite incantatem! Кто проговорится, тому личную Аваду около озера обещаю, и при этом на меня, господа старшекурсники, ник-то не по-ду-ма-ет!
А подумают либо на Вас, мистер Джорл, либо на Вас, мистер Пруст, хоть мне и стыдно за вас обоих. Да, за обоих!
Кто это? Я раньше не видел этого смазливого личика среди вас, господа!
– Мисс Селена Твайс.
– А я-то думал, кто посмел попытаться заставить мистера Хорсли совершить ритуальное самоубийство?! Значит, Вы, мисс. Что ж, собирайте сундуки – завтра, нет, уже сегодня, Вас отчислят!
– Тогда и меня с ней, профессор Снейп, сэр – это я подбил Селену идти со мной и применить Непростительное.
– Вы-ы, мистер Уоршис? Я Вам не верю.
– Я виновен не меньше мисс Твайс, сэр, так что смело можете отчислять и меня.
– Да жениться Вам надо на мисс Твайс, и будут у вас обязательно близнецы, ну, или, по крайней мере, двойня – у Вашей избранницы слишком "говорящая" фамилия.
Но я доложу о вашей парочке господину Директору вот уже через пять – шесть часов. Так что Вы тоже пакуйте вещи… И не сметь звать домашних эльфов! Ручками, ручками, как дома.
– Но у меня дома всё делают эльфы!
– Это. Ваши. Эльфы. И Вы забыли обратиться ко мне правильно!
– Простите, профессор Летучая Мышь, сэр, – прозвучали два голоса – мужской и женский.
Эти Гриффы просто невоспитанны, не налагай на них Круциатус, Северус, сюда уже спешит МакГонагал, – усиленно убеждал себя Северус, разумеется, мысленно.
И точно – появилась Минерва, вся в клетчатой боевой гриффиндорской раскраске, уже на взводе.
– Что опять, к Дементорам, произошло, Северус?! Кто и какое Непростительное наложил?!
Да-а, Минерва, посылающая куда подальше – ради этого стоило остановить Аваду и завтра же исключить её львят, – с удовлетворением подумал Снейп.
– Дорогая Минерва, очень не хочется говорить об этом, но, поверьте – Вас разбудили целых… два Непростительных – первое и… третье, вот только мне удалось остановить длинное арамейское заклятье, к счастью для студентов обоих наших Домов. Моих студентов стало бы на одного меньше, а вот Ваших, многоуважаемая госпожа заместитель Директора, боюсь, завтра станет меньше на двух – мальчика и девочку.
– Но, Северус, девочки-то здесь при чём?!
– А Вы, Минерва, спросите у мисс Твайс. Вот же она – перед Вами. Наложила на мистера Хорсли из моего Дома Imperio, а затем о-о-чень постаралась, чтобы он заавадился.
– Что?! Вы, мисс Твайс, произнесли Аваду под Imperio для этого джентльмена?! Я не ослышалась?! И как Вы вообще оказались здесь?! Вы все?! В Запретном Коридоре! Прятались от профессора Снейпа, скажете вы?! А если бы Коридор, чью магию приостановил сильнейший маг профессор Снейп, исчез бы вместе с вами всеми?!
– Но, Минерва! Я не…
– Подождите Северус, прошу Вас! Раз уж меня, меня! Разбудили! Так дайте и мне покричать вволю!
– Минерва, я не приостановливал дей…
… Вдруг всё стало изжелта-белым, Северус и Минерва успели по военной привычке мгновенно зажмуриться, а вот юноши и затесавшаяся между ними агрессивная гриффиндорка не успели сориентироваться, и неестественное свечение выжгло им глаза, а некая сила вытолкнула куда-то вовне.
Вспышка была мгновенной, и оба преподавателя сразу же после неё открыли глаза и… очутились в лесу. Буки и грабы переплетались могучими кронами, внизу оставалось место для подлеска.
– Северус, так Вы не…
– Да, многоуважаемая Минерва, я не успел остановить магию Запретного Коридора потому, что услышал начало Авады и рванулся внутрь, стараясь успеть заткнуть рот мисс Твайс. И успел.
Вот только в… чём заключается эта самая магия и как с ней бороться – для меня, непосвящённого, тайна есмь.
– Не шутите так жестоко, Северус.
– А я, что самое смешное во всей этой древесной истории, – Снейп обвёл рукой кругом, – и не шучу вовсе, Минерва. Я всегда полагал… что господин Директор знает, а раз он – значит, и Вы осведомлены. Но, видимо, ошибся. Я прав?
– В чём, Северус? В том, что мы оказались неизвестно где и… – голос МакГонанагал опасно задрожал.
– … И когда. – бесстрашно закончил Снейп. – Да, я прав.
– Что же нам теперь делать здесь, в этом лесу, полном, я уверена, диких животных и… ещё неизвестно каких тварей?
Голос Минервы уже не дрожал больше, а звенел, как натянутая тетива.
– Право, не знаю, есть ли где поблизости стоянки или кочёвки племён пиктов или бриттов, но даже не знаю, стоит ли показываться им на глаза? Мы выглядим странно для них, а что странно, то и опасно.
– Значит, жить в лесу, скрываясь от людей?
Минерва нервно обхватила себя руками, стараясь унять возникшую предательскую дрожь во всём теле.
– Зверям уподобясь? А охотиться с помощью Авады?
– Уважаемая Минерва, прошу Вас, успокойтесь сами и не накручивайте меня. В ответ на Ваши вопросы могу предложить два варианта действий – "жить, зверям уподобясь" в Запретном лесу, охотиться с помощью, ну того же Tarqiсium dostrae, знаете такое заклинание?
– Н-не-ет, это, верно, что-то из Тёмных Искусств, не так ли, уважаемый Северус? Но я не смогу наложить такого проклятия – я не сильна в этой области магии, к ней, сами знаете, нужно некоторое предрасположение… которого у меня нет.
– Да, это простое, в общем-то, заклинание, а вовсе не проклятие, как Вы неверно выразились, уважаемая Минерва. Оно просто сдирает шкуру животного, правда, заживо, но зато нам не свежевать его тушу, а можно развести костёр простым Incendio, Вы трансфигурируете что-нибудь в вертел и подставки под него, и нам останется только плотно поесть, вот и вся незадача. Развае это сложно?
– А… второй вариант? – тихо, уже безнадёжно спросила Минерва.
– Идти вон из леса и искать людей, убедить их в том, что мы – великие духи или божки, которым они поклоняются, и жить в грязи и без единого блага цивилизации. Правда, это, вообще говоря, рискованный поворот сюжета, но всё лучше, чем жить, потихоньку превращаясь в животных в этом лесу.
– Да, стоит попробовать найти людей. Но я ведь не знаю ни одного пиктского или бриттского языка…
– Выучите, многоуважаемая Минерва – языки простейшие, несколько необходимых слов и выражений я Вам подскажу, да мы же – Боги! Не забудьте об этом. Надо только продемонстрировать пару-тройку "чудес" перед дикарями, и они уткнутся носом в землю, поклоняясь нам.
– Идёмте к людям, уважаемый Северус, идёмте.

0

4

Глава 3.

В мире сказок тоже любят булочки.
"Карлсон, который живёт на крыше, проказничает опять"
А. Линдгрен

Иначе говоря, Сказка началась.

Люди молились новым Духам, пришедшим из Священного Леса к их стоянке на Озере. Духи были высокими, человекоподобными, Матерью и Младшим Сыном. Духи были одеты в странные шкуры, гладкие даже на вид. Духи соизволили снизойти к мольбам людей, приняв из их рук и вкушая дары – печёные лепёшки из толчёного дикого овса, мёд и овечий сыр, запивая дары почему-то особо понравившейся Духам водой из Озера.
Да, Духи, как им и положено, знали толк в удовольствиях – вода в этом Озере была полна рыбы, чиста и вкусна. Неподалёку таял ритуальный Огонь в костровище, где под слоем глины запекалась овца, принесённая в дар Духам. Мясо её, ставшее священным, пойдёт на ночное приношение даров Духам.
– Это всего-навсего пикты. Давно уже полностью вымерший народ. Правда, по легендам горцев, остатки племён этих низкорослых, отсталых в культурном развитии от всей Европы на полторы тысячи лет, людей ещё в конце девятнадцатого века обретались, кочуя по побережью Северного моря, занимаясь собирательством выброшенных многочисленными тогда кораблекрушениями благ цивилизации. В тех холодных, гиблых местах даже образумившиеся к тому времени горцы не трогали остатки племён пиктов – этого коренного населения Британских островов, – говорил Мастер Зелий, не спеша прожёвывая полусъедобную, жёсткую, пресную лепёшку и осторожно обмакивая её в мёд необыкновенно насыщенного цвета и вкуса, правда, с сотами и дохлыми пчёлами, вынимая обломком палочки (нет, не волшебной) трупики насекомых из большой глиняной кривобокой корчаги.
– Как Вы думаете, Северус, от этой необыкновенно свежей и сладкой озёрной воды не выйдет конфуза? – осторожно проделывая то же самое, спросила Минерва.
– Вопрос, конечно, интересный, но я считаю, что не кипятить же её в озере вместе с его обитателями, а в таких необожжённых горшках вскипятить хоть что-то не удастся.
Ох, ну когда же они угомонятся скакать вокруг и дуть в эту гнусную раковину?! Попробую спугнуть их музицирование.
– Silencio, – пробормотал Северус, нацелив палочку (вот теперь уже волшебную) на дудармача с раковиной.
Звуки послушно прекратились, все пикты тотчас попадали ниц и даже распластались по земле от благоговейного ужаса перед Духом – Младшим Сыном, которому неугодно оказалось звучание священной раковины.
– Ой, Северус, Вы и древних людей сумели напугать не хуже студентов, – засмеялась Минерва, Дух – Мать по разумению пиктов.
Шаман произнёс:
– Дух – Младший Сын недоволен, но Дух – Мать смеётся, а она главнее, ибо старше и женщина, оба едят и пьют. Вставайте, люди! – и ткнул в землю посохом – обструганной кремневым ножом узловатой, толстой и тяжёлой даже на вид палкой.
Люди встали, но мужчины закрыли своих женщин и детей от возможного гнева Духов.
– Где же Дух – Отец, о, знающий много? – обратился глава племени к шаману.
– Мы не заслужили того, чтобы увидеть ещё и Его, довольствуйтесь тем, что Духи вообще приняли вид, чем-то похожий на нас, недостойных. О, как они прекрасны и благородны!
Те-Кому-Мы-Молимся, не в пример этим извергам, Нелюдям, приносящим в дар не достойные Духов людские жертвы, а еду человеков своим Духам. Еда может понадобиться только воплощённому в плоть Духу, а остальным Духам нужны человеческая плоть, кровь, мозговые кости и сладкие мозги.
Это те, которые Нелюди, приносят в дар своим Духам наши мёртвые тела.
– Ха! – гортанно вскрикнул шаман, отчего Северус и Минерва даже есть перестали, да и хватит уже зубы об этот овёс ломать. – Нелюди полагают, что их Духи питаются ещё и жареной мертвечиной, складывая костры из тел наших мёртвых.
Хорошо, что оба волшебника не разумели речи пиктов, иначе бы Минерву точно вырвало от описания обычаев бриттов – Нелюдей с точки зрения пиктов. Последние же считали Людьми – каждое племя – только своих, а любых иноплеменников – пиктов истребляли безжалостно. Дикари…
– Хорошо здесь, но нам пора к бриттам, чью речь я могу различить. – сказал наевшийся Дух – Младший Сын Духу – Матери. – О, а вон и они, легки на помине.
– Сейчас будет потасовка? – спросила с интересом Дух – Мать.
– Нет, сейчас нас всех, кажется, поголовно, вырежут, ну или застрелят из луков стрелами с бронзовыми наконечниками. У этих-то, – Северус мотнул головой в сторону вооружавшихся палицами, копьеметалками, пращами и луками пиктов, – только каменные наконечники. Поэтому нам с Вами…
Минерва, где Вы? Минерва?! Не шутите так, куда Вы пропали?!
Минерва бросилась в панике с криками, неподобающими высокому званию Духа-Матери обратно в лес и затаилась. Да, её "львиная" храбрость вдруг испарилась при виде бриттских колесниц, варварских копий римских средств передвижения – ведь верховую езду знали только германцы, да и то попросту на лошадиных спинах и шкурах – прототипах сёдел, без стремян, но с удилами.
Бритты же брали пример не с неизвестных им германских и готских племён, но с более высокоорганизованных римских легионов и колесниц, подобные которым сейчас и застыли на вершине горы, где позже, о! – много позже – возникнет приземистое, никогда ни Северусом, ни Минервой не виданное норманнское здание Хогвартса.
Северус бесстрашно вышел вперёд. Вооружённые пикты застыли поодаль, готовые обороняться и сражаться не на жизнь, а на смерть.
Снейп орлиным взором взглянул на предводителя бриттов, уже отдавшего приказ о наступлении. Колесницы понеслись с горы вниз, Северус бросил в первого возницу Stupefy, потом во второго, нагоняющего несущуюся уже без управления колесницу, ещё один Сногсшибатель. Первая развалюха с вождём бриттов налетела на камни и перевернулась три раза, прежде, чем раскрошиться. Чудом выживший предводитель племенного союза, наследственный вождь Нуэрдрэ вылез из-под обломков и махнул своим людям, дав сигнал остановиться.
– Кто ты, Великий волхв? – с придыханием от ужаса и, одновременно, ожидаемого восторга, спросил вождь.
– Меня зовут Снепиус Северус, и я волшебник. Я могу истребить всех твоих людей вот этим деревянным оружием, – Снейп показал вождю волшебную палочку.
– Я верю тебе, благородный патриций Северус Снепиус. Возможно мне узнать – принадлежишь ли ты роду Снепиуса Малефиция? Ведь ты его сын, о, великородный патриций?
– Я его близкий родственник.
– Как попал ты, достойный поклонения, к Нелюдям – дикарям? Они захватили тебя в плен? Так дай нам возможность истребить их, о, Великий волхв и благородный патриций!
– Эти нелюди, как говоришь ты, вождь, приняли… меня, – Северус не решился вспоминать об убежавшей куда-то Минерве – "Потом найдём", – мелькнула чисто слизеринская мысль, – голодного, уставшего после блужданий по Запретному лесу.
"Ой, кажется, я что-то не то сморозил, назвав лес именем из будущего".
– Так вот, они приняли меня за своё божество, услаждали мой слух музыкой и преклонялись предо мною, вождь.
И, если уж ты удостоился чести знать моё истинное имя, то скажи мне своё – и то, как зовут тебя твои люди, и то, как назвал тебя отец. Не бойся – подлинного имени никто больше не услышит. Мне же необходимо, как волхву, знать твоё подлинное, прирождённое имя, чтобы понять, кто ты на самом деле.
– Х`э-х`э-й! Достойные воины, возьмите себе по женщине и рабов покрепче из Нелюдей, а оставшихся – в озеро! – обратился к своим бритт.
– Стоять! Рот на замок! Кто первый подойдёт к этим людям, хоть они и не вашей крови, будет мучиться долго и страшно! Это говорю вам я, Снепиус Северус, патриций и волхв! Клянусь Именем!
Всё же несколько пеших воинов в кожаных рубашках до колен подошли поближе и пустили стрелы из маленьких, сильно гнутых луков, в сторону врагов. Один из пиктов упал замертво – стрела торчала из его груди, ещё покачивая оперением.
– Crucio! Crucio! Crucio! – взревел Снейп, направляя палочку на лучников. Первый, особенно сильный Круциатус достался убийце.
Подверженные заклятью бритты на глазах остальных, до полусмерти испуганных, воинов с обеих сторон корчились и орали от непереносимой, неведомой им доселе, не сравнимой с раной в живот, боли.
– Finite incantantem! – Снейп решил, что с бриттов довольно мер устрашения, но добавил, обращаясь к не успевшему назвать имена вождю:
– Хочешь, я убью того, кто нарушил мой приказ?! Не хочешь?!
– Он отважный, но молодой и несдержанный ещё боец. Ему пятнадцать, и эта битва должна была стать первой в его жизни. Его имена, я скажу тебе их, благородный патриций, только не убивай мужчину. У него жена беременна уже вторым.
– Что?! Какой мужчина?! Чья жена?! – Северус подозревал… что ответит ему вождь, но вовсе не пылал желанием удостовериться в своем предположении.
– Этот молодой воин, его имена…
– Меня не интересуют… его имена, в отличие от твоих, вождь. Если ты не назовёшь их через миг, я убью тебя, но смерть твоя будет мучительной.
– Моё прирождённое имя – Фыгх`энке, а зовимое – Нуэрдрэ.
Первое имя вождя – потайное, пророждённое, данное новорожденному едва лишь обмытому младенцу для отвода глаз злых божеств, означало: "Сотворяй", а второе, общеупотребительное – "Смотри вперёд", что очень подходило первому сыну – наследнику родового вождя, который после смерти отца в двадцать девять лет – преклонный возраст для того времени и народца, сам стал вождём.
– Вот теперь мы можем говорить, Нуэрдрэ. Скажи, откуда ты знаешь моего родственника?
– Я имел величайшую, незаслуженную низким рабом честь, сражаться бок о бок с великим Князем Снепиусом Малефицием и даже имел счастье, ниспосланное мне племенами богини Дану, лицезреть его супругу – высокородную патрицианку Веронику Гонорию. Знаешь ли ты, о, Великий волхв и благородный патриций Северус Снепиус, почему эта достойная женщина обделена мужеским вниманием?
– Нет, я давно не общался с моей высокорожденной роднёй, потому не ведаю, о чём ты говоришь, вождь. Так, вернувшись к нашим баранам…
– О чём ты, Великий?..
– … Да с языка сорвалось. Так вот, ты, вождь, доставляешь меня в военную ставку высокородного патриция Снепиуса Малефиция, а племена Нелюдей оставляешь в покое на долгие пять, слышишь, вождь, пять лет! Соглашайся, Нуэрдрэ.
Мастер Зелий произнёс это таким страшным голосом, которым запугивал первокурсников до икоты и, сверкнув на него чёрными страшными, без единой искры света, глазищами.
И вождь согласился, только попросил Северуса побыть в центре внимания людей его родового союза – х`васынскх`, что означало, разумеется: "Истинные Люди, Правящие Миром", а как же иначе? Ведь Истинным подчинялись все земли пограничья будущей Англии и Шотландии, а часть покорённых земель управлялась сыном Нуэрдрэ по зовимому имени Кх`онарлу – "Выдра" и располагалась в окрестностях древнего даже для бриттов и чуждого им городского поселения римского типа – Лондиниума.
Северусу хотели помочь взойти на колесницу, но он сам, использовав Wingardium leviosa, воспарил над ней, к вящему изумлению воинов, и опустился внутрь хлипкого сооружения, не зная, как на него правильно взбираться, но внимательно наблюдая за бриттами, "осёдлывающими" свои своеобразные средства передвижения.
Удивительно было смотреть, как пехотинцы в кожаных доспехах поспевали за рысящими лошадьми. Только, когда в поле зрения появилось некое сооружение, кажущееся достаточно большим посреди вересковых пустошей, пехотинцы начали сдавать. Повсюду виднелись, пасущиеся на островках весёлой, зелёной, ароматной травы, окружавших нечто вроде человеческого жилья, овцы.
Подъехав поближе, оказалось, что это – нечто – не то дом, не то шатёр из брусьев, обтянутых дублёными шкурами животных – оленей, овец, горных баранов, вот только свиных шкур не было, да и не могло быть – только саксы привозят в восточную Британию столь любимых ими свиней. Свиньи, привозимые ромеями, на Альбионе почему-то не приживались, не давали приплода.
Уже уверенно, словно всю жизнь этим занимался, Снейп сошёл с колесницы. Прогудели рога, и из шатра высыпали женщины – черноволосые, белокожие, с правильными чертами лиц, которые сложно было различить под слоем грязи и копоти. Одеты все женщины были в посконные безразмерные длинные рубашки с большим вырезом, из которого то там, то тут вываливалась на свет чья-то налитая молоком грудь. Присмотревшись к женщинам, Снейп увидел, что большинство из них основательно на сносях, а спереди привязаны новорожденные младенцы.
Вылетевшая за матерями орда ещё более грязных разновозрастных детей, которые, все как один, словно по приказу, хранили, на радость Северусу, строгое молчание и приглядывались к странно одетому, явно богатому иностранцу. А какие могут быть богатые, бледные, чисто умытые, с чистыми руками иностранцы на колеснице, нет, не вождя, но его свата? Иностранца, ехавшего, тем не менее в гордом одиночестве, не считая возницы, когда сам сват вождя – да! – прибежал пешим?
Конечно, этот бледнолицый, с характерным носом, высокородный иностранец – римлянин, только одетый в облегающую одежду странного покроя, да ещё со множеством кругляшек, скрепляющих разрез одеяния. Вот только волосы у него не стрижены давно, а ведь римлянину, в отличие от отцов и братьев, пришедших без низкорослых, но сильных Нелюдей – рабов, полагается под сияющими доспехами носить короткие волосы и развевающиеся, по колено, одеяния из тонкой шерсти, которую прядут им жёны.
А иностранец одет в чёрное, будто празднует победу над врагами рода, и одежда его искрится на солнце множеством маленьких солнечных зайчиков, хотя уже и солнце на закате (на Снейпе был сюртук из сукна с шёлковой прострочкой по всем швам).
Странный он какой-то, а взгляд-то!.. Вот и молчит весь род вождя и представители союзников – вторые сыновья подвластных великому вождю Нуэрдрэ малых вождей племён, которых набралось уже два раза по пять и ещё четыре пальца – не знают, что и сказать.
– Мир вам, люди! – со странным выговором произнёс "неправильный" римлянин.
– Можешь говорить со своими людьми, вождь. Расскажи им о нашем соглашении, а лучше – всё, как было, расскажи. И про то, что я знаю теперь твоё прирождённое и…
– О, нет, Великий волхв и высокородный патриций, не позорь меня на старости лет (на вид вождю было лет двадцать пять) перед моими людьми, иначе перестанут они подчиняться мне! А второй мой сын – Рьех`ы – слишком молод, чтобы управлять таким большим количеством людей, не считая женщин, детей и тех, кто-вовремя-не-умер!
– Да, своеобразное у вождя чувство юмора – назвать одного сына Выдрой, а второго – Крысой… – подумал, усмехнувшись, Северус, а вслух сказал:
– Веселитесь, люди – я принёс вам благословение высокорожденных ромейских патрициев!
Тут же зазвучали рога, а затем из шатра появилась, вся в бисерных и серебряных украшениях с камнями, юная женщина с округлым животом, в рубашке, украшенной вышивкой крупной красной нитью, более чистотелая на вид, чем остальные товарки. Она подошла к вождю, поцеловала его взасос на глазах у всего народа и протянула козий желудок с чем-то вроде крышки на конце, но Нуэдрэ пить не стал, а передал желудок Северусу, говоря:
– Испей, Великий волхв… – при этих словах все люди вождя, даже дети, пали ниц.
Совсем, как пикты.
К Снейпу пришло острые чувство презрения к диким магглам, но он откупорил крышку из обожжённой глины и понюхал чувствительным носом содержимое. Пахло сивушными маслами.
– А травиться этим пойлом придётся – видно, здешние патриции пьют не только плохое английское вино, но и вот эту, более крепкую, мерзость.
– Ышке бяха? – спросил осторожный Снейп.
– Да, Великий волхв и высокорожденный патриций, – склонился низко, до земли Нуэрдрэ. – Ты настолько знаешь речь моих людей, как ни один высокородный патриций, включая, не обессудь и не воздай мне злом, твоего близкого родственника – воинственного благородного Снепиуса Малефиция. Высокородные патриции общаются с моими людьми через толмачей.
Ты же, Великий волхв, верно, знаешь все наречия этой земли, – продолжал, склонясь, говорить вождь.
В это время весь его народ лежал на земле, дожидаясь, когда волшебник отопьёт виски – "воды жизни".
И Северус отпил, не поморщившись, только вдохнул потом воздуха, уже свежего, ночного, побольше, чтобы забить отвратительный "аромат" ещё какой-то травы, добавленной в виски.
– Так ты, вождь, хотел пригласить меня к себе, и вот я испил воды жизни и говорю тебе – пусть будет славны храбростью твои воины и доброплодна каждая женщина твоего народа, и появятся на свет новые будущие Истинные Люди.
А теперь, Нуэрдрэ… Да прикажи своим людям подняться с земли – хоть брюхатых пощади! Так вот, вождь, я тебя позабавил, так сделай и мне доброе дело – дай колесницу с опытным возницей, да чтобы был умелым воином! И отправлюсь я в ставку моего родственника. Поторапливайся же! – для острастки прикрикнул Снейп, чувствуя, что с его зрением и слухом происходит что-то непонятное.
– Надо побыстрее выбраться от этих бриттов, – подумал он, – а то со мной от их "воды жизни" что-то неправильное происходит, вон и в ушах шумит, о-о-х…
Северус рухнул на вытоптанную землю, как подкошенный.
… Когда он очнулся, над ним виднелся прокопчённый потолок шатра, лежал он на одной, а накрыт был другой вонючей овечьей шкурами, а с каждой стороны прижималось по спящей девочке лет десяти – одиннадцати, с яркими на более – менее умытых рожицах чёрными глазами.
Бо-о-ги, как нещадно болит голова, а зелья-то Антипохмельного нет… И как я оказался в этой грязной дыре – теперь же вовек не отмоешься.
Не в силах пошевелиться, Снейп лежал с пульсирующей от боли головой, закрыв глаза, как вдруг нежный девичий голосок произнёс:
– Мы не нравимся тебе, Великий волхв? Отчего? Мы – самые красивые девственницы х`ваcынскх`– всего нашего народа. Наш вождь подложил нас тебе, о, могучий муж, чтобы ты сделал нам детей. Для этого ты пил воду жизни с настоем анг`бысх`, от которой наши мужчины столь сильны, а женщины – с животами.
Снейп словно оказался в горячечном бреду – слава Мерлину, кроме расфокусировавшегося зрения и утончившегося слуха трава не повлияла на него, а голова болела от сивухи, но подложить ему детей, чтобы он их…
– Эй, Нуэрдрэ, вставай сразу, пока я не испепелил твой род подчистую! – заорал Северус, превозмогая ставшую невыносимой головную боль и сухость во рту. – Ты, потомок Нелюдей! Сейчас я прилюдно назову твоё прирождённое имя!
Никто из спящих вперемежку мужчин, женщин,"стариков", в одежде ли, под шкурами ли, детей, свернувшихся по бокам от единственно не спящих в глухой час совокупляющихся матерей и отцов, не откликнулся. Последние только прекратили свои похабные занятия, прикрыв нагие грязные тела овчинами.
Тогда Снейп подошёл к отгороженному шкурами углу и увидел испуганную семью вождя. Брюхатая, столь юная, обвешенная украшениями, женщина, прижимающая к груди голого грязного младенца, и маленький, ещё более чумазый мальчишка лет шести…
– А-а, тот самый малолетний сын вождя – Крыса.
– Где муж, женщина? Я же приказал Нуэрдрэ подойти ко мне – теперь я просто убью вас всех, я не шучу. Отвечай, баба!
Но та лишь молча мотала головой, потом, словно под сильнодействующим наркотиком протянула:
– О-о, Ве-ли-и-ки-ий во-о-олхв…
И замолчала опять.
– Где муж, грязная шлюха?! Отвечай!
– О-он наелся анг`бысх` и спит бе-э-эспробу-у…
Голова женщины мотнулась вперёд, её руки разжали младенца, и тот упал на шкуру, тихонько попискивая. Жена вождя, как понял Снейп, и сама заснула сидя, всё от той же травы, наверное.
– Видно, травка эта – не только для того, чтобы плодить наследников, но и для кайфа, – решил Снейп, вороша в шкурах коротким и лёгким копьём вождя в поисках его тела с отсутствующим сейчас духом, и нашёл.
– Aquamento!
Из волшебной палочки Снейпа, которую он ухитрился не потерять, а скорее, до неё, как до "оружия" волхва, просто побоялись дотронуться, и она осталась, по въевшейся за долгие годы привычке, зажатой в кулаке волшебника, на вождя – наркомана полилась ледяная вода. Тот заворочался и непонятно выругался на женщину (оно и ясно – Снейп не изучал бриттского мата), но глаза, правда, косящие к переносице, на Мастера Зелий поднял и… тут же упал обратно, в шкуры.
– Perpеtuum magnum! – высказался Снейп заклятьем из Тёмных Искусств.
Оно создавало даже из восковой куклы наполненный жизнью двойник того, на кого наводят "большую вечность", то есть, попросту, делая из фигурки или неадекватного человека оживший манекен. Так поступали Пожиратели Смерти Ближнего Круга, творя инфери из замученных и убитых Пожирателями помоложе, мертвецов.
И вот сейчас прекрасный образчик "инфери" стоял перед бывшим Пожирателем, готовый выполнить любое требование своего "создателя" без какого-либо насилия или Imperio.
– Нуэрдрэ, Фыгх`энке, говорю это имя без боязни, ибо ты предал Великого вохва и высокорожденного патриция. Отдай мне свою колесницу и воина, дабы защищал меня от врагов твоего рода, превелико вооружённого, да лучших коней двух запряги в колесницу.
Скажи воину, чтобы отвёз он меня в ставку Снепиуса Малефиция, родича моего, а сам бросься на меч.
Старший же сын твой да правит в пределах своих – не совершил он подлости и не сделал мне зла. Так пусть живёт, о смерти же своей распорядись рассказать поутру, когда уж не станет тебя, воинам твоим, и женщинам, и тем, кто-не-умер-вовремя. Даже дети малые да запомнят, как твой род и союзники останутся без вождя. Не откладывая, при мне расскажи всё то, что приключится с тобой самому своему верному вою! Так говорю тебе я, Великий волхв и высокородный патриций Снепиус Северус!
Зови воя!..
… Минерва рвалась через подлесок, задыхаясь от бега и собственной подлости…
Как я могла?! В своём ли была я уме?! Бросить Северуса под колёса этих ужасающих колесниц, под копыта лошадей?! Если бы я осталась… О, боги! За что послали вы мне малодушие и трусость? Да ещё в столь неподходяший момент! Вдвоём у нас было бы больше шансов выжить!.. А были ли они вообще изначально?
Минерва углубилась в недра будущего Запретного леса и присела отдохнуть на прогалине, стараясь хоть немного отдышаться и дать покой истерзанной самобичеваниями душе – ведь весь этот монолог шёл у Минервы именно там. Не могла же она, право, бежать, как молодая лань, и кричать при этом? Нет, профессор МакГонагалл не могла, в отличие от профессора Снейпа, похвастаться состоянием второй молодости. Она была уже зрелой ведьмой, и не к лицу и не ко статусу ей был давшийся с таким трудом бег-побег…
Но "львице" вдруг показалась, что вот эта тропинка, да, хорошо нахоженная, верно, всё теми же пиктами, ей знакома.
Минерва, отдохнув и стараясь не поддаваться больше панике, пошла по до боли в ногах (а чего ещё ждать после бега по пересечённой местности?) знакомой тропке и вдруг… её затянуло в поток той самой яркой, заставившей вновь плотно зажмуриться, световой вспышки…
… Мгновение, и она лежала в Запретном Коридоре, абсолютно одна.
– Боги, а Северус? – подумала она.
И снова рванулась бежать, на этот раз из Коридора, чтобы рассказать о случившемся всезнающему и всепрощающему Дамблдору.
____________________________________________
Примечание автора: Здесь и далее звук "х` ", распространённый в кельтских языках, следует произносить гортанно, между "г" и "х". Звук"г`" произносится двояко: в сочетани "нг`" – абсолютно идентично английскому "ng", назально, а сам по себе или в сочетании с любыми другими буквами, как французское "r", чуть грассируя и, также, назально.
Дамблдору.

0

5

Глава 4.

Снейп, жестоко разделавшийся с родовым наследным вождём бриттов, мчась на колеснице, ведомой умелым возницей, хоть и мучился отчасти угрызениями совести, но полагал себя вправе поступить так.
По тем временам ещё и не такие жестокости делались. – убеждал он себя. – Я же читал святого Норньона, записи, по легенде приписываемые первому крестителю острова Британия, основавшему здесь в третьем веке первый монастырь. Эти записи, сделанные, как показал анализ, в пятом… Да, в… этом веке на многократно вощёных, затем очищаемых и вновь вощёных табличках, случаем уцелели, правда, всего две из великого, наверное, множества.
Лучше думать о встрече с прародителем Малефицием. Что там говорил этот несносный дикарь Нуэрдрэ о Веронике – "она обделена мужеским вниманием", кажется, так? Неужели это значит, что мой предок, как бы это помягче о нём сказать… Ну, в общем, ясно – нравы-то римляне привезли с собой, и времена мальчиков-прислужников в термах никто ещё здесь не отменял… О, римские бани! Наконец-то помоюсь после этой бриттской грязной дыры.
Да как этот дикарь посмел подложить мне девчушек! Это ж всё равно, что спать с моими первокурсницами… Хотя он-то об этом не знал…
Ладно, надо настроиться на то, что я, как минимум, без тоги. Эх, поцелуй меня Дементор! Не оделся полностью-то, когда без мантии пошёл Неспящих отлавливать, жарко, видите ли, с коньяка стало… А какой был коньяк!..

– Эй, Истинный Человек, скоро ли?
– К позднему утру будем, как рассветёт.
– Как называется место?
– Фах`ыгнонг`.
Так, "Большая переправа".
– Ты мне скажи, как римский лагерь называется? По-латински.
– Не разумею, о, Великий волхв и высокородный патриций, я языка твоего, уж не сердись – я – простой человек. Только сражаюсь, хвала племенам богини Дану, отменно. От меня ещё ни один Нелюдь живым не уходил, не важно, самец ли, самки, детёныши…
– Довольно. Что тебе известно о Снепиусе Малефиции и его семье?
– То больше вождь наш знает. – воин ещё не был в курсе приключившегося с Нуэрдрэ – утро разглашения для возничего ещё не наступило. – Я же знаю, что часто Нуэрдрэ с сыном своим Кх`онарлу объединял силы и им позволялось сражаться с Уэскх`ке с Запада и Нелюдями бок о бок с квадригами самого высокородного патриция военачальника …
Ну, хоть что-то узнал о предке, – обрадовался Северус.
– … Снепиуса Малефиция и его сына…
Та-а-к, а это ещё интереснее, – заметил зельевар.
– … патриция Снепиуса Квотриуса.
– Почему ты не называешь Снепиуса Квотриуса "высокорожденным"?
– Он рождён высокородного пат…
Если бы ты знал, как же ты меня утомил этими титулами. О, Мерлин! Да мне же предстоит разговаривать ещё более манерным языком, обязывающим "живописать" все титулы граждан, кончая последним домочадцем, – думал со всё возрастающим раздражением профессор.
– … от женщины-рабыни, во крестнении…
– В чём?
– Прости, о, высокоро…
Зелёное и красное, и кружит, и кружит, и кружит, вот только, скажем, "кузен" или ещё кто, по моей легенде – не чистокровный, судя по всему.
– Я не знаю, что это за римский, без сомнения, благородный, обычай.
– Так как звали эту женщину – рабыню?
– О, она и до сих пор жива, как это ни странно. Ведь уэсх`ке живут, обычно не дольше Истинных Людей.
Её имя в крестнении Нина. А зовимого имени её я не ведаю, о, Великий…
Какая ещё, к Мордреду, Нина?! И кто он мне там? В общем, полукровка. А это ведь продолжатель рода, всего второе поколение Снепиусов!.. Значит, Малефиций, напротив, очень любил, тьфу, любит женщин, а не то, что я о нём по незнанию подумал.
Некоторое время они ехали молча, стало совсем светло.
– О, вон уже и ставка.
– А был ли высокорожденный патриций – брат по отцу этого… патриция Квотриуса от Вероники Гонории?
Северус замер в ожидании ответа, а, возможно, и молчания – сейчас практически решается его судьба – кем ему представляться перед Малефицием.
– А как же – ты ж это и есть, высокородный патриций Снепиус Северус, да ведь ты к тому же не только выжил в страшной морской буре, что топит большие лодки вашего народа, когда он переселяется к нам через Необъятную Воду, но и стал Великим волхвом.
– Oblivate! Веди меня, воин, к отцу, да представь, как положено, расскажи, где меня обнаружили и что я сделал с вашими лучниками. Ну же, торопись!
Возница обернулся на мгновение, но его хватило, чтобы прочитать в глазах воина ужас от наступившей внезапно пустоты, словно он со Снейпом всю дорогу молчал. Легиллимент же прочитал в глазах бритта его имя – и зовимое, и прирождённое, только нужно ему было другое. А этой информации Северусу так и не удалось прочесть в мозгу дикаря.
Что и когда на самом деле случилось с его умершим или погибшим тёзкой, так удачно попавшемся во времена оны?..
… – Да здравствует Божественный Кесарь!
– Да здравствует Божественный Кесарь!
Странно было слышать перекличку римских легионеров посреди всё тех же унылых вересковых пустошей и маячивших на горизонте стен лесов римского пограничья. Но рядом был целый небольшой городок у дороги из жёлтого кирпича, традиционного, пусть даже и в приграничье, но такого родного глазу каждого ромея, обитавшего в этом поселении у моста через широкую, полноводную реку Кладилус, позднее, Клайд. Но это будет много-много позднее, а пока в городке Сибелиуме были дом и военная ставка Снепиуса Малефиция.
Туда, ко въездной лондиниумской арке городка, основанного в третьем веке на порубежье между тогдашними местами расселения пиктов и бриттских племенных союзов, и прискакали боевые кони уже мёртвого вождя никому не нужных теперь и обречённых на погибель из-за прервавшейся наследственности власти родового союза х`васынскх`.
Ведь дикари не знают такой милой вещицы, как регентство матери при малом сыне – наследнике, а нового всеобщего вождя они выбрать, скорее всего, уже не успеют из-за возникших распрей с бывшими союзниками.
Память о х`васынскх` останется только в хрониках монастыря Святого Креста на тех самых вощёных – перевощёных дощечках, где будет говориться о покорении этого народца высадившимися на пустынный восточный берег Альбиона и углубившимися в леса и дальше, на луга, саксами.
(прим. авт: въездные арки ромейских городов  носили название городов, к которым вели эти дороги.)
Но Северус не знал о печальной участи, которую он одним лишь черномагическим заклятьем обеспечил примерно четырём сотням людей, и не об этом были его мысли сейчас.
– Езжать обратно не советую, – от доброты душевной предупредил он возницу. – Веди к отцу блудного сына. Ну же!
… Снепиус Малефиций был шестидесяти с небольшим лет от роду, каренастый, невысокого роста, кареглазый и русый, ещё вполне представительный и даже красивый, гладко, по ромейскому обычаю, выбритый. Нос у него был самое, что ни на есть, снейповский, только более прямой – настоящий римский, и мясистый. Морщины ещё совсем не повредили его лицо. Была только одна на лбу, сеточка мелких – у внешних краешков глаз, да властные складки около рта. Одет он был в простую домашнюю плотную, белую, подпоясанную кожаным поясом с пустыми ножнами из-под гладиуса, тунику.
О, к счастью, ромеи уже избавились к этому времени от тог, как же я забыл, – пронеслось в голове Северуса при виде "отца".
На голых ногах красовались багряные, в знак высокого происхождения, мягкие ботинки, напоминавшие облегающие ноги туфли.
Малефиций не любил свою законную жену, с которой был связан традиционным Союзом и делил родовые Пенаты и Лары. Она, испугавшись за свою никчёмную жизнь во время шторма, случившегося на переправе в проливе меж Галлией и Альбионом, выпустила из рук наследника рода, названного в честь отца Малефиция императорским именем Северус – "суровый".
Все бывшие на корабле в ту страшную ночь, уцелели, лишь наследника – пятилетнего сына – смыло за борт.
Каково же было благоговейное преклонение пред богами Малефиция, когда перед ним предстал его пропавший, кажется, уже навсегда, законный сын в странной тунике, искрящейся даже в полутьме ещё раннего рассвета, облегающей стройное, поджарое тело и… штанах. Последнее говорило о том, что Северусу пришлось выживать среди этих доблестных в бою, но коварных, как и любые другие, варваров – бриттов.
Хорошо ещё, что он не попал к этим пигмеям – пиктам, – подумал Малефиций, оглядывая внешность первенца.
Нос, без сомнения, рода Снепиусов, а вот глаза… Кажется, они были карими, как у меня, но никак не такими страшно угольно чёрными, затягивающими в пустоту неразличимыми зрачками. Их даже не сравнить с глазами варваров.
– Радуйся, отче, – произнёс Снейп, вытянув правую руку в традиционном приветствии ромеев.
Малефиций вскинул руку, поприветствовав сына, потом позволил себе проявить хотя бы некоторые чувства, переполнывшие его.
Снепус подошёл к сыну и обнял его, облобызав трижды в такие бледные, будто не знавшие солнца и ветров, щёки.
– Радуйся, сын мой – наследник. Воистину уж не чаял я увидеть тебя живым и невредимым. Ты такой взрослый, сын – рад, весьма рад. Подожди – я позову мать.
И Вероника здесь? Нелюбимая женщина в военной ставке?
Северус, признаться, был исполнен удивления от холодного, верно, такого принятого у римлян, кичащихся своей эмоциональной сдержанностью, приветствия "отца".
Впрочем, как мне кажется, эта ставка расположена непосредственно в городишке, и немудрено, что "отец" перевёз сюда весь дом, до последнего раба.
Именно в одном из самых больших двухэтажных, традиционных даже в этом захолустье, римских каменных домов с черепичными крышами и пребывал Малефиций с семьёй и домочадцами.
В комнату вошла женщина лет сорока восьми – пятидесяти в длинной синей шёлковой тунике, очевидно, без рукавов с инститой – густой бахромой. Поверх была одета ярко-серая, как дождливое английское небо, чуть более короткая, задрапированная на правое бедро, стола, соответственно, с длинными рукавами, и палла жемчужного оттенка, накинутая на голову с невообразимо красивой и сложной причёской из светлых волос. У Вероники были ясные, но печальные, голубые глаза. Своей изящной фигурой, всем обликом, кроме вот этого грустного выражения, она напомнила Северусу ненавистную Нарциссу.
Ну вот, теперь ещё и "мать" невзлюбил, а ведь она… чуть старше меня.
(прим. авт. : стола – верхняя женская туника, палла – накидка, при выходе из дома или в знак печали надевавшаяся на голову.)
– О, мой благородный сын! – казалось, не смущаясь разницы в возрасте, мягким, но взволнованным голосом произнесла женщина. – Сможешь ли ты хоть когда-нибудь простить меня, чтобы лишь в Посмертии печальном мучиться мне воспоминанием о своём малодушии, а не изводить себя более стенаниями, как делаю я всю жизнь?
Она несмело взглянула в глаза сына, но Снейпу хватило этого момента, чтобы "увидеть" вину женщины, предоставленную на передний край её сознания.
А она выражается весьма поэтично, значит, не только плачет, но и Овидием увлекается, –подумал "сын".
– О, благородная матерь, по воле милосердных богов я выжил, и тебе не стоит так сокрушаться о прошлом. Я рад видеть тебя, высокородная патрицианка. Надеюсь, с моим возвращением к родным Пенатам и Ларам ты будешь прощена супругом, и отвергнет он рабыню, дабы принять тебя, как единственную и вновь любимую жену
– Медоточивы речи твои, о, мой единородный сын. Дивлюсь я, как, живя среди варваров, постиг ты родной язык.
Хороший вопрос, вернее, даже утверждение, – подумал Северус, – нужно выкрутиться.
– Чародей я есмь, о, благородные мои родители. – обратился он и к Малефицию, сидевшему на узорчатом резном табурете, и к стоящей поодаль, не смеющей приблизиться к мужчинам, Веронике. – Таким уродился от вас и волшебствую, путешествуя много и постигнув языки разные – восточные, западные, южные и северные.
Смотрите, вот, – волшебная палочка выскользнула отточенным движением из рукава сюртука, – орудие моего магического искусства.
Им же сотворяю огонь.
– Incendio! – указал Снейп на клочок шерсти на полу.
Тот незамедлительно сгорел в магическом пламени, оставив лишь зловоние.
– Aerum nova!
И воздух в комнате очистился
– Им же могу создать воду.
Мастер Зелий приготовился произнести соответствующее заклинание, как вдруг в комнате появились женщина и юноша. Оба отличались необычайной красотой.
О, "родственнички" пожаловали, – подумал с неудовольствием Северус.
Но, вглядевшись в их прекрасные лица, он понял, что уже, по крайней мере, смирился с их существованием.
– Нина, ступай к себе, – недовольно приказал Снепиус. – А тебе, Квотриус, я дарую высокую честь познакомиться с моим наследником Снепиусом Северусом, который, слава милостивым богам, вернулся из небытия. Отныне ты – бастард, сын. Преклони колено перед высокородным братом, Квотриус, да не отрекусь от тебя, но от твоей матери.
Молодой человек лет двадцати – белокожий, румяный, черноволосый, черноглазый, с алыми губами, так и зовущими к поцелуям, и… с фирменным снепиусовым носом, впрочем, совершенно не портящим облик "брата", послушно опустился на одно колено и склонил голову.
И что мне теперь делать с этим покорным "братцем"? – подумал Северус, как вдруг раздался голос Малефиция:
– Ты можешь прогнать их, высокорожденный сын мой, а можешь… принять.
По зависшей в тесноте комнаты паузе зельевар понял, что "отец" желает последнего, и сказал просто:
– Брат мой – бастард Квотриус, принимаю я тебя в род Снепиусов.
Брат вскинул голову, и такая ненависть мелькнула в его, таких же чёрных, как у самого Северуса, но матово блестящих глазах, что у профессора на мгновение закружилась голова, однако он даже не пошатнулся.
– В знак этого события позволяю поцеловать мне руку, – произнёс, торжествующий над более слабым и уязвимым соперником, Северус.
– Руку? – сказал в недоумении "брат". – Ты не позволяешь встать с колена и поцеловаться с тобой по-братски?
Вот ещё, – пришла в голову профессора мстительная мысль, – достаточно того, что меня один мужик облапал, а тут ещё тебя не хватает, "братик".
– Руку, и только, – сказал твёрдо Снейп. – Не в обычае великого мага и наследника славного, доблестного рода лобызаться с братом – бастардом. Целуй.
Северус буквально сунул под нос Квотриусу кисть правильных, благородных очертаний, сформированных многими поколениями чистокровных браков, хоть и с примесями арабской и иудейской крови нескольких магических родов. От того Снейп и обладал такой "неанглийской" внешностью, однако нос Малефиция и, по всей видимости, его ромейских предков, передавался каждому урождённому наследнику и остальным сыновьям.
Снепиусу, Снепу и, наконец, Снейпу – так изменялось имя древнего рода в веках.
Квотриус неумело ткнулся влажными, красными, красивыми ("Ну и что, если он действительно красив?!") губами, попав куда-то на кончики пальцев Северуса, отчего "наследнику" стало невыразимо приятно – то ли от сознания своего "первородства", то ли от того, что его руку, как руку женщины, поцеловал красивый мужчина.
Да не думай о нём, Сев, как о классическом кельтском красавце – "Кожа, как снег, волосы, как вороново крыло, а губы – словно кровь на снегу", – он же полукровка, бастард.
У него, наверняка, большая семья, он же стар для бритта,
– заклинал себя несдержанный на эмоции по отношению к "брату"зельевар. – И потом, у него – нос, как у тебя, даже ещё хуже и, в конце концов, он же мужчина!
Но некая заноза уже вошла глубоко в прежде холодное и неприступное сердце Северуса, а удалить он её мог только вместе с самим живым, бьющимся сердцем – делать этого совершенно не хотелось. Снейпу понравилась его новая большая семья со всеми её причудами.

Северус знал, что унизил "брата" – полукровку, а "отец" даже не позволил его матери взглянуть на "первенца" и "законного наследника". За те минуты, что он лицезрел Нину, Снейп сделал далеко идущий вывод – ему хотелось бы, наверное, обольстить эту красавицу – бриттку, но Малефиций официально отказался от неё, как наложницы, и теперь вернётся к прощённой, белокурой, образованной, но, наверняка, скучной как и все ромейские матроны, Веронике Гонории, своей законной супруге.
Не за что больше держать её в опале, ведь боги свершили чудо – вернули высокородного сына! Сын же оказался ещё и с "изюминкой", да какой – чародей и маг, быть может, прорицатель… Но даже если и не прорицатель, то ведь маг, испепеляющий одним движением деревянной – ха! – палочки и словом:"Воспламенись", всего лишь словом. Он, наверняка, может и убить…
А это стоит проверить:

– Раба ко мне постарше да неповоротливее!
Тотчас привели пикта, ещё совсем молодого, но, видимо, бестолкового.
Северус уже понял… что ему предложит сделать с этим туземцем Малефиций, но не мог определиться с собственной линией поведения. Потом он осознал – от его "умений" в этом времени напрямую зависит жизнь даже высокородного патриция. Что, если он откажется сделать это, придётся примириться, быть может, даже над главенством "брата", умеющего убивать руками, а не заклинаниями. Покориться же своенравному "брату" – бастарду очень не хотелось. Что…
В общем, придётся и здесь поработать Пожирателем, слегка помучив жертву перед смертью – показать Малефицию, кто, на самом деле, в его доме будет главным, а самому "отцу" получить ещё одного умелого сына – убийцу, да какого!
Но не будь Северус Снейп самим собой – семнадцать лет бывшим двойным шпионом и оставшимся после этого в живых, если бы не нашёл ту "золотую" середину, которая выручила бы его и в этом времени …
– Сделай с ним всё, что пожелаешь – хочу я посмотреть, на что ты способен, сын – чародей.
– Не приемлю я, когда меня заставляют, о, выскородный отец мой, но если хочешь ты узнать сие…
Crucio!
Малефиций забился, свалившись на земляной пол и, неподобающим хладнокровному и болетерпеливому ромею образом, завопил, жадно ловя воздух не желающими пропускать его пережатыми от боли горлом и лёгкими.
– Silencio!
И римлянин, всё так же корчась под негодующим, но исполненнным благоговейного ужаса взглядом Квотриуса и полузакрытыми глазами Вероники, уже оседающей по стене, умолкнул.
– Finite incantatem!
Малефиций замер после всего лишь минутного Круциатуса, судорожно подёргиваясь всем телом и в ближайшее время не собираясь приходить в себя после неестественной, истерзавшей его плоть и разум, боли, вызванной одним лишь словом высокородного сына: "Распять".
– Брат мой, помоги нашему высокородному патрицию и отцу отряхнуть пыль с одеяния, а после я приведу его в себя – не бойся – тебе не причиню подобного зла. Ты же не был столь невежествен и настойчив в том, чего него не понимаешь.
– Так не убил ты высокородного отца, о патриций великий и брат мой Северус? – спросил, не веря себе после увиденного и услышанного "братец".
– Нет, но заставил я его почувствовать силу чародейства моего. Поддержи отца, Квотриус – я приведу его в чувство.
– Aquamentо!
Поток холодной воды обрушился на уже приходящего в себя, стонущего Малефиция.
– Finite incancatem!
"Отец" благодарно взглянул на Северуса:
– Ты великий чародей есмь, наследник, и я горжусь тобой. Причинил ты мне боль столь злую, я даже не ведал прежде, что может быть… так больно. Эта боль не сравнится ни с одной от многочисленных ран моих. Теперь же хочу я узнать – можешь ли ты убивать этим деревянным оружием?
Вот ведь неуёмный, и Круциатуса ему мало, – со злостью подумал профессор.
– Вполне. Стоит лишь выбрать способ смерти – могу я убить мгновенно и безболезненно, могу заставить человека самого убить себя, а ещё – сжечь, вывернуть внутренностями наружу, содрать кожу, обезглавить… что ещё хочешь ты узнать о моих способностях убивать, высокородный отец мой?
Да продержи я на тебе Распятие чуть дольше, сначала ты сошёл бы с ума, а затем умер бы в муках, всё более возрастающих с каждым мгновением.
Хочешь, высокородный отец мой, покажу я тебе ещё одно чудо с этим рабом и, к примеру, табуретом твоим? Я докажу тебе, что можно сделать даже с бестолковым рабом, а ведь он и вправду таков, раз ты выбрал его для умерщвления. И не стоил он тебе ничего, даже ни четверти коровы. Ведь захватил ты его в плен, лишив единственной истинной драгоценности, которой обладаем мы – свободы. Не так ли всё было, отец?
– Ещё и провидец ты, каким был Тересий у этих сластолюбцев – греков.
– Да, но только я не слеп, как Тересий, и не стоит сравнивать меня с каким-то греком, я ромей есмь.
Так я покажу тебе, высокородный патриций и военачальник, отец мой, на что способен этот раб. Снейп нарочито обошёл вниманием "брата" – третировать бастарда доставляло ему какое-то наслаждение.
– Вот только языка пиктов, этих жалких, дешёвых рабов я не разумею. Скажи мне, отец, на его наречии:"Убей его."
– Разумеет он латынь немного, я же говоров Нелюдей не знаю.
– Imperio! Ursus creato! Mordreo!
Первое Непростительное полетело в раба, трансфигурующее – в табурет, превратившийся в громадного медведя, разъярённого и наступающего на людей. Окончательно обеспамятевшую от пережитого и увиденного Веронику унесла пробравшаяся к дверям незаметная рабыня – пиктского происхождения, но сильная и проворная.
Низкорослый раб быстро голыми руками добрался до разинутой в рыке пасти медведя и, взявши его за челюсти, порвал зверя до глотки. Северус прекратил действие заклинания, и мгновенно обессиливший раб рухнул рядом с тушей медведя.
– А сейчас я верну твоему рабу силы.
Enervate!
Страдалец-пикт пришёл в себя.
– За то, что этот никчёмный раб потешил нас всех, даруй ему свободу – пусть возвращается в своё племя. Я так хочу, – произнёс Снейп "на пробу", требовательно.
– Пусть его. Отныне я – отец твой, не более. Ты – Господин над всем домом. Прошу тебя, только не обращай в рабство меня и не дели ложе с матерью. Не пристало роду Снепиусов познать такой позор.
Нину я не могу подарить тебе – я отошлю её, ибо она суть рабыня моя, а негоже Господину дома пользовать рабов или рабынь своих домочадцев. – выкрутился Малефиций.
Он заметил, каким блеском вдруг зажглись безжизненные глаза его сына при виде уже бывшей, но любимой наложницы, с которой он поклялся расстаться.
– Ты же найдёшь себе честную девицу – высокородную патрицианку хоть в Сибелиуме этом, хоть в самом Лондиниуме. Если ты позволишь, я помогу тебе с заключением хорошего Союза, Господин дома и сын мой – у меня есть благороднейшие покровители.
Скажи мне только, Господин дома, где набрался ты премудрости чародейства такого, и не буду больше спрашивать тебя ни о чём без твоего на то позволения.
– На Востоке и Западе, на Юге и Севере, – ответил расплывчато Северус.
Не мог же он сказать правду!
– Высокородный патриций и отец мой, да приму по словам твоим первородство своё и стану Господином в доме твоём, но не обижу я ни тебя, ни брата. Если не пойдёт он супротив меня, – Снейп со злостью взглянул на Квотриуса.
Тот ответил ему такой же откровенной злобой в мгновенной вспышке, проблескнувшей из-под полуопущенных длинных ресниц в ложном покорном взгляде.
– Правда, я не уверен в этом, брат мой. Посему ты с высокородным отцом нашим в ближайшее время отправишься завоёвывать земли… – профессор знал, из какого родового союза происходит "мачеха" при наличествовании в доме живой, красивой "матери" .
Нужно проучить красавца – "братика" и сделать ему больнее, чтобы он сильнее обстрадался, и он завершил:
– Земли и рабов уэсх`ке.
О чести матери же, высокородный отец мой, не думай волноваться.
Я хочу лишь, чтобы Нину, эту недостойную соседства с ней рабыню, поскорее отправили к её родичам, – всё также мстительно сказал Северус.
– Да будет по слову твоему, Господин мой и наследник. Позволишь ли Нине, ради рождённого ею сына, дать прикуп варварам, чтобы не пошли её родичи – вождь Ыскынх` и его брат Ушх`ыр – на наш городок скорой войной? Не то перебьют они в отместку за честь сестры, коей Нина им приходится, весь мой изрядно поредевший после недавнего похода на Нелюдей, легион. Да как бы не разорили и граждан?
Северус быстро обдумал ситуацию и впервые пожалел, что рядом нет хитрожопого Альбуса, но… ему просто неоткуда было взяться физически, ведь господину Директору было неизвестно, куда занесло "его мальчика". В гибели Минервы Снейп был уверен – что может сделать, хоть и вооружённая палочкой волшебница, одна, в Запретном лесу, куда она так прытко сбежала?
И Северус решил согласиться с мнением Малефиция, хорошо знавшего местные обычаи, прожив большую часть жизни с женщиной, взятой, как выяснилось, с согласия её родичей, варваров.
– Пусть будет так, высокородный отец мой. Это именно то, чего хочу я всем сердцем.
Высокородный отец мой, сделай внушение всем домочадцам – теперь я Господин, и мне да поклонятся все и будут послушны до могилы. Таковыми да станут, что останкам их будет мною дарована честь быть сожжёнными и захороненными в погребальных урнах.

0

6

Глава 5.

Несмотря на уговоры господина Директора, сейчас просто Альбуса, и мадам Помфри поспать – отдохнуть под зельем Сна-без-сновидений денёк-другой в лазарете, ну, пускай, в апартаментах, но под присмотром медиковедьмы, Минерва, тряслась всем телом. И, то и дело, разбивала чашку с чаем и Успокоительным зельем. Она тщилась рассказать, то уткнувшись в бороду Дамблдора, то на объёмной груди фельдшерицы, о произошедшем и покаяться в своей трусости. Правда, язык её заплетался от шока и зелья, которого, благодаря совместным усилиям Альбуса и Поппи, было выпито немало.
– Я… они… накормили нас, а мы пили свежую… ох… сладкую воду из нашего озера, а они ходили вокруг… ох… нас… со своей ужасной музыкой, но мы с… ох… Северусом… были сыты… ох… и тут…
Минерва в очередной раз начинала рыдать.
Если, конечно, выбросить её охи из повествования, то, что произошло "тут" и вообще, кто такие "они", она произнести ни разу не могла.
Устав от причитаний ведьмы, Директор в один из обрушившихся из глаз заместителя водопада слёз не выдержал и подозвал Поппи, уговорив её без ведома заместителя подлить в следующую чашку чая (и как в Минерву столько воды влезло без… !) то самое, Сна-без-сновидений.
– Она же не почувствует вкуса, вот увидите, мадам Помфри, всё пройдёт замечательно. А потом уж Вы отлевитируйте спящую Минерву в Больничное крыло, да оставьте ж дня на два-три. У профессора МакГонагал настоящий шок – не представляю же, что ж… там, не знаю в Запретном Коридоре, что ли, случилось с Северусом.
А-а, поскорее подливайте ж, а то, может, моему мальчику нужна срочная помощь. Моя  же заместитель, как видите, ни мычит, ни телится. Оставляю ж её под Ваш присмотр, да сегодня же, как только выясню, что с профессором Снейпом приключилось, и к Вам же загляну всенепременно.
Первым делом Директор увидел на одной из лестниц семикурсников враждующих Домов, вцепившихся друг в друга, как слепые котята… Хотя… Почему "как"?
Альбус ловко для его лет запрыгнул на поворачивающуюся как раз в сторону заветного Коридора лестницу и обнаружил по жалобным, уже притихшим стонам, что студенты-таки слепы. Все до одного, даже до одной, поскольку – странное, невиданное зрелище – среди бойцов невидимого фронта находилась гриффиндорка.
– А ну отвечайте же ж, кто слепоту навёл, да по дурости своей на всех?! – сурово спросил Дамблдор.
– Господин Директор, ой, глазоньки мои красивые, где же вы теперь?.. – завыла девушка.
– Мистер Джорл, объясните мне Вы, наконец! Что с вами всеми случилось?! Что же с вашим зрением?!
Директор, кажется, впервые в жизни повысил голос на студентов, так он был растерян, что даже доброго, утешающего слова не нашлось у него для этих ублю…
Они, тоже ещё, нашли время ослепнуть прямо перед Т. Р. И. Т. О. Н.! Доигрались, сукины дети! А господину Директору за каждый глазок ослепший (временно, конечно, Поппи знает свою работу) отвечай! И перед совестью, и перед ещё более страшным – Попечительским советом! А вдруг в это время мой мальчик Северус, тяжело раненый…
Стоп. Скажи истерике: "Нет!"
Сначала дети, хоть они уже и совершеннолетние, но инцидент произошёл в школе, значит… Правильно – Альбус Дамблдор виноват, что допустил подобное. Но как же справиться в одиночку?!

– Господин Директор, мы сдуру попрятались от Сней… профессора Снейпа, сэра, в Запретный Коридор, а потом…
Это говорил мистер Джорл – практически единоличный, если не считать вечного противника – слизеринца мистера Пруста, зачинщик всех ночных разборок.
– А потом – вспышка, яркая такая, мгновенная, а потом больно стало, и темнота-а-а… -gеребила вдруг своего сокурсника, явно что-то скрывая, единственная девушка – мисс Твайс, кажется, да, она, и быстро продолжила:
– А потом нас ка-а-к вышвырнет куда-то, мы чудом на лестницу рухнули.
Но Альбусу было сейчас не до расследования студенческих секретов.
Директор с искренним сожалением проводил долгим, проницательным взглядом погрустневших голубых глаз проплывающий мимо Запретный Коридор Он успел только приостановить его магию, сделав на время – не больше получаса – обычным, "смертным" коридором безо всякой этой мистики а ля Основатели-шалуны.
Мощным выбросом магии, подождав, пока верхушка лестницы не оказалась на уровне третьего, "нормального" этажа он левитировал всех присмиревших, ослепших студентов на плиты коридора. Кто-то явно неудачно приземлился…
Ещё на групповое Wingardium leviosa не зватало сил тратить…
Что-то у кого-то хрустнуло…
Ага, и проход в лазарет тоже с третьего – хоть с этим повезло, там и перелом подлечат – так им и надо. Костероста побольше, да хоть клизму из него поставить. Каждому, – мстительно подумал господин Директор.
Еле дышащий Директор хотел сотворить для каждого студента носилки, но решил не тратиться зря – всё равно ослепли – подождут, пока им Поппи новые глаза на жопу натянет. Вместо носилок Альбус решил обратиться за квалифицированной помощью – сходил к Флитвику. Беспощадно разбудил его с ранья и повёл в одном халате поверх пижамы и почему-то чарами зашнурованных ботинках за пострадавшими.
–Уважаемый Филиус, так же или иначе, но эти великовозрастные болваны временно ослепли. Отлевитруйте ж их на носилках в Больничное крыло. Если бы не срочное дело, я справился бы и сам, но, боюсь, наш Северус в большой беде. Пойду же ж выручать.
… Упрямая лестница, хоть и направляемая всей магией Альбуса, всё же не хотела доставлять его в Запретный Коридор, а время шло. Всё-таки Директору удалось "запинать" лестницу, и он бросился в неосвещённые глубины, прибегнув к помощи мощнейшего Lumos maxima.
Но везде было пусто.
Ни живого, но же и не мёртвого Северуса – никакого…
… Термы в Сибелиуме были воздушными, то есть под полом и в стенах были вмонтированы трубы, через которые пропускался нагретый воздух. А ещё бани были по настоящему жалкими, как и весь городок у реки Кладилус.
В термах было три крошечных бассейна – фригидарий с прохладной водой, калдарий с водой градусов тридцати, вокруг которого были отдельные кабинки для мытья и не только, и тепидарий с водой чуть выше шестидесяти – местная парная. А всё от того, что настоящей парной – судаториума с почти что кипятком – водой восьмидесяти пяти градусов, обычно устраивемом на термальных источниках, коими изобиловал Апеннинский полуостров, ни в одних термах на Альбионе не было.
Около бассейнов сновали нищие ромеи и колоны – полукровки – бритты, торговавшие пирожками и сладостями
– О, великий Мерлин! И здесь, поцелуй их всех Дементор, даже в банях – сладости! – выругался по-английски Северус.
Соответственно количеству потевших в тепидарии было и банщиков-натиральщиков, совмещавших обе профессии из-за убогости заведения. Они мыли мужчин (для женщин отводилась вторая, меньшая, половина терм), к немому ужасу хоть и читавшего о таком Снейпа, мочой, и счищали с тела грязь, смешанную с местным "мылом" специальнымии скребками, а затем умащали вымытое тело маслами. Северуса, похолодевшего от омерзения, облили из кадушки мочой и начали скрести, как породистиую лошадь.От процедуры умащивания зельевар с гордым видом отказался, поразив банщика до глубины души, которой у раба, как известно, нет.
Массажистов-развратников было всего трое – финикийцы с накрашенными сурьмой, по их обычаям, глазами и бровями, тонкие, жилистые семиты. Как их занесло в Сибелиум – об этом высокородному Господину дома Снепиусов не должно было выказывать интереса. А на самом деле интересно было и даже очень.
Ещё для плотских утех в массажных кабинках около калдария предоставлялись симпатичные мальчики–бритты лет десяти, предназначавшиеся, в основном, для легионеров, соскучившихся по столичным развлечениям или попросту уставших от таких же, как они сами, солдат Императора.
Северус ещё до мытья, ради интереса заглянул в одну из кабинок:
А для чего они, эти кабинки, может, за отдельную плату здесь можно спокойно помыться самому? – и лицо его пошло кирпичного оттенка пятнами.
Он был глубоко сконфужен – видеть взрослого, как он сам, мужчину с соразмерными гениталиями, совокупляющегося с ребёнком, хоть и скороспелым, варварским, но всё же…
… На территории бань располагался небольшой стадион для гимнастики и старая библиотека со свитками. Многие ромеи любили читать здесь и загорать одновременно.
Вымытый, хоть и мочой, но изрядно посвежевший, профессор обнаружил библиотеку и… забыл и о бане, и о разврате, и о времени, зачитавшись Горацием и Овидием – теми произведениями, что не сохранились в веках.
Наступила ночь, и к ушедшему в прекрасные вымыслы Снейпу подошёл цензор, сказавший, что за ночное проведение времени в термах нужно доплатить. Северус послал цензора к Мордреду, но тот не понял и не отступил до тех пор, пока профессор не послал за одним из рабов, дожидавшихся Господина у входа в термы, в особо отведённом для невольников месте. Сонный раб, встав перед хозяином на колени и ткнувшись головой в старый мозаичный, местами выщербленный пол, передал мытарю требуемую монету стоимостью в пол-коровы из кожаного мешочка с местной валютой – Господину негоже было касаться грязных монет. Однако обзаводиться долгами и подписывать долговые расписки было гоже. Давать в долг тоже было вполне подходящим занятием для любого гражданина, патриция ли, плебея ли. Главное – выписыть закладную.
(прим. авт.: цензор в Риме – сборщик налогов и лицо, ответственное за правильное их начисление.)
Северус снова, позабыв обо всём, зачитался при свете коптящей лампы с фитилём, густо пропитанным бараньим жиром, и потому ещё зловонной.
Он остался в термах один из граждан Сибелиума – Господин дома сразу же, без церемоний считался таковым, лишь количество голов невольников да число колонов учитывалось при начислении налогов. Но так было когда-то, когда ещё была настоящая Империя на пол-мира с Божественным Кесарем во главе. Сейчас же Альбион был практически независимым государством – варвары, вандалы, готы обеих ветвей – западной и восточной, и организованная боевая машина хунну выполнили на материке свою страшную миссию.
Странно, но на острове не прижилась христианская религия, введённая, как официальная и единственная вера Римской Империи ещё Императором Константином Первым Великим в начале четвёртого века.Судя по отсутствию в городке над въездными воротами и в доме Снепиусов икон или хотя бы раннехристианского, заимствованного из римских катакомб знака рыбы, здешние патриции придерживались устаревших традиций. Веровали в сонмище богов – своих и заимствованных с Востока, из Египта и Греции.
Даже те же Снепиусы, эмигрировавшие только в этом, пятом веке, не были христианами. Отчего? Задавать эти вопросы, чтобы не показаться чужим среди своих, не хотелось. Но так хотелось знать! Даже пиктов на севере будущей Шотландии христианизировал Святой Норньон, прибывший из христианского ирландского королевства Ульстера. Тех, кого считают Нелюдями и ромеи, и бритты, а сами-то – паганы, то есть, язычники.
Уставшие рабы и колоны – работники терм – давно спали. Профессору же было не привыкать к бессонным ночам…
… Квотриус тоже не спал – ему мерещился этот внезапно, словно Deus ex machina, свалившийся на его гордую голову старший брат – высокородный наследник, за какой-то час ставший в доме Господином вместо любящего отца.
Брат, возненавидевший тихую, покорную, молчаливую красавицу – мать, возжелавший, кажется, невозможного – разлучить любящую семью и тем обидеть и без того обложенных данью дядьёв.
Брат, чьё искусство произносить обычные слова вкупе с движениями странной деревянной палочкой, повергло в ужас даже мачеху Веронику, славящуюся неженской твёрдостью характера. Ибо  закалена она немилостью супруга, длившейся двадцать четыре года – всё то время, пока жила на Альбионе.
И вот теперь, в одночасье, прежняя опала сменилась на законные супружеские отношения. Отчасти и их отзвуки – стоны Вероники и отца – не давали молодому полукровке заснуть. Ведь он был с отрочества влюблён, молча и безответно, в Веронику, и разница в возрасте ещё более распаляла чувство молодого человека. Из-за этой страсти он до сих пор не женился и не обзавёлся многочисленным потомством, как его сверстники – чистокровные уэсге, к этим годам готовящиеся умирать, подумать только! – от старости. Какая же старость может быть в двадцать один год – ведь ещё три четверти жизни впереди! Но Вероника теперь потеряна для него…
Как же она страстно стонет! О, милосердные боги, убейте меня – я не мо-гу э-то-го слы-шать…
… Брат мой кажется мне настоящим халдеем, даже по внешнему облику, только белокож – длинные волосы, пышной чёрной гривой обрамляющие плечи и бледное, с нежной, как у женщины, кожей, лицо. Лицо с удивительными, умными, познавшими, кажется, всю мудрость мира, глазами, но печальными и тусклыми – свет будто не проникает в неразличимые на фоне чёрной радужки зрачки. У него фамильный нос, однако тонкий, с изящными крыльями и горбинкой – не такой мясистый и прямой, как у отца и у меня самого. А рот его – такие тонкие, изогнутые в недоброй усмешке сухие, бесцветные губы, одновременно и божественно целомудренные, и вызывающе похотливые.
Да всё изящно в брате – и тонкий стан, и неширокие плечи, хрупкие на вид бёдра, тонкие длинные ноги в этих странных варварских, разумеется, но удивительно красивых штанах.
А скольких коров, наверняка, стоила странного покроя, без единой складочки облегавшая стройное тело, туника с разрезом посредине и мелкими, странного вида, фибулами. Одежда из нездешней, никогда не виданной, хоть и шерстяной, но с блеском, ткани!
А эти руки, холёные и тонкие, с нежной, женской кожей, правда, в странных пятнах, словно у красильщиков кож, которые, видимо, ничего не держали тяжелее свитков, вощёных дощечек со стилосом, да этой его деревянной, устрашающей не на вид, как благородное оружие воина, а по действию, палочки, верно, такой лёгкой.
Да, короткого меча – гладиуса – в этих руках даже и не представить. Не говоря уж о тяжёлой спате.
И отталкивающая своей женоподобностью, и ей же притягательная внешность у высокородного брата Северуса. Однако не  похож он ни на грубых солдат Императора, ни на изнеженных финикийцев – ни на кого, о ком я точно знал, что они – мужеложцы.
Напротив, в этом отношении вид у брата, его жесты, голос, движения, даже непроницаемый взгляд – всё говорит о неразвращённости и целомудрии.
Брат загадочен и странен – казалось, он прожил не у бриттов и, как он выразился, не побывал "на Востоке и Западе, на Юге и Севере" хотя бы из-за нежности и необветренности кожи лица и рук, а – вот уж полночный бред, о, боги! – появился… из иных времён. Да и выговор его намекает о какой-то… несовременности брата.
Что за чушь приходит в голову, когда сходишь с ума от стонов любимой женщины, отдающейся другому – её повелителю, супругу, его собственному отцу.

Казалось, Вероника всю жизнь проживёт в тени матери, затмившей её если не происхожденим, то рождением наследника – полукровки.
Ха… "наследник", – так уничижительно думал о себе Квотриус, в момент превратившийся просто в бастарда. – И теперь мне с отцом предстоит выслушивать, а главное, исполнять приказы этого истинного наследника – сводного брата.
Руки которого так хочется целовать, не пойму, отчего…
В глазах которого так хочется увидеть свет…
Зачем это мне? Только лишь из-за уже вскриков, чувственных, животных вскриков любимой Вероники – матери Северуса?.. Нет, не только, да и не столько… Боги, боги, когда же… они, наконец, натешатся и утихнут, заснув в объятиях друг друга?! Тогда прекратятся и эти странные мысли о брате…
Кстати, где он? В доме его нет. Днём он, даже не оттрапезничав с дороги, отправился в термы. Но что можно делать там ночью, когда остаётся только читать замусоленные поколениями свитки в старенькой библиотеке? Там же нет ничего стоящего чародея – только Сенека, Гораций да Овидий… Всё это есть в доме, во много лучшем состоянии. Да ещё лишь недавно отец, на моё двадцатилетие приказал пополнить библиотеку порнографией – чтобы наследник, наконец, захотел бы жениться. Но мне не понравились басни о нимфах и сатирах, даже с, кажется, долженствующими возбудить меня иллюстрациями. Напротив, всё это показалось противным и грязным в незримой близости Вероники, той, что ни разу даже с отдалённым интересом не взглянула на пасынка. А ведь я почти так же красив, как мать. Почему всё так сложилось, боги?..
Интересно, почему глаза Северуса – чёрные? Ведь у отца светло-карие глаза, у… Вероники – голубые, как небо моей Родины, яркие, безоблачные, если не считать – ха! – осени, зимы и весны… Ну и дурень же я влюблённый!.. И всё же… У меня глаза, как у Нывгэ, моей матери, по какому-то капризу "крестившейся".
Мало того, что сама рабыня, так и подражает Распятому Рабу хотя бы в вере своей, непонятной никому в нашем доме. Но уж если отец позволил матери даже имя сменить, данное ей при рождении и означающее, по её словам "Маленькая", такое хорошее, подходящее ей, низкорослой, домашнее имя, а она решила и вовсе отречься от корней своих, приняв это новое, греческое, даже не ромейское имя "Нина", значит, в этой вере нет ничего дурного.
Верно, Северус должен знать о последователях распятого где-то на Востоке Иисуса, ведь брат, наверняка, знает много обо всех богах в подлунном мире.
Но отчего же тогда его столь мудрые глаза не пропускают, кажется, света Солнца в душу, будто где-то внутри колодец, связывающий зрачки с душой, завешен плотной тканью?
Отчего кажется, что ему одиноко и больно, но он, как стоик, терпеливо переносит злую, непонятную муку?
Отчего хочется помочь его прекрасным глазам увидеть все светила, особенно дневное, чтобы они по-настоящему засверкали?
Ведь он стал бы так необычайно красив нездешней, неотмирной красотой, как в том Царстве Божьем, о котором восторженно рассказывает мне мать.
Сейчас же он напоминает мертвеца, кровососа с ладным телом, но без души… Всё же он, высокородный мой брат, верно, искусный чародей, что так приворожил мои мысли, и думаю я всё меньше о его матери, чем о нём самом…
Страшная ночь, безлунная, облака закрыли даже звёзды и планиды…
Где же он?..
… О, благословенная тишина, наконец-то, снизошла на дом моего от… Нет, с сегодняшнего полудня – уже брата, ведь он теперь Господин дома. Боги, как же хочется любви – не продажной, не похабной, а светлой и разделённой!
Вот, стоит подумать о делах Амуруса, как в паху становится жарко, и восстаёт плоть. Теперь – или будить Карру, эту грязную пиктскую старуху, подаренную мне отцом, когда я только стал юношей, или… Лучше уж самому – это меньший грех по словам матери, чем, как это? А, прелюбодеяние. Совокупление без брака.
Жарко, боги, как жарко там, внизу… Всего несколько движений с образом Вероники перед мысленным взором, как всегда, и всё кончится, и я смогу, наконец, уснуть, не думая о его глазах. Его чёрных, тусклых, таких красивых и неживых одновременно, глазах…
Об этом бледном лице, таком тонком носе с горбинкой, как у финикийца…
Жарко, ещё, ещё немного…
А этот рот – кажется, если бы брат поцеловал меня, я не знаю, что случилось бы… Что-то светлое, и его глаза прозрели бы, отразив море света… Северус…
Боги, жарко, ещё… А если бы он коснулся меня… там…
О, боги… как жарко… Как хочется…

– Северу-у-ус!
Квотриус кончил, и только шальные мысли о брате, да, брате, всё ещё не покидали возбуждённый разум, услужливо предлагая картинки, виденные в термах, но не с участием ромеев и финикийцев, а с собой и… братом.
Мать бы сказала, если бы только могла догадаться о моих фантазиях, что это – великий грех – так думать о брате. Но я… я не знаю, что это за чувство, возникшее сегодня, совсем недавно, когда Вероника навсегда покинула меня, стеная и крича от наслаждения под напором мужеской силы хоть и пожилого отца.
Одно могу сказать – не похоть испытываю я к моему брату. Чародей он и маг, отсюда всё – верно, сам возжелал меня. И эта, вдруг вспыхнувшая в моей крови, но такая неправильная… любовь.
Буду изо всех сил своих бороться с наваждением, лучше уйду к дядьям моим, но не отдам тела брату на поругание, а себя – на позор рода и посмешище плебса.

И с этими благородными мыслями Квотриус с какими-то затаённым ужасом и благоговением перед братом, находящимся на другом краю города, но умело управляющим его естеством, снова ощутил восставший пенис, требующий только одного – болезненных фантазий разума ради бурного семяизвержения.
И вновь – вот он – брат, лежит рядом, обнимает молодого человека, всматривается чёрными, пустыми, но в воображении разгорячённого похотью Квотриуса, пламенными, бесстыжими глазищами в его собственные, влажные и блестящие от желания.
Целует Северус младшего брата, накрывая его тело своим, не хочет он знать о братской, чистой любви, он – чародей и маг, возжелавший сейчас, чтобы снова мастурбировал Квотриус…
Да, так… Ещё… Поцелуй меня, Северус… Ещё, ещё, е-щ-щё-о-о…
Как же хочется ощутить руку твою белую, тонкую, на чреслах своих…

– О, Се-ве-ру-у-у-с-c!
Едва Квотриус получил драгоценную разрядку, как в дверь спальни, полагавшейся ещё ему, как наследнику, пока брат – Господин не распорядился иначе, несмело постучали. Молодой полукровка решил, что пришли рабы выдворять бывшего наследника, а теперь – просто бастарда, в общее для таких, как он, помещение, а бастардов от женщин и бриттских, и пиктских племён и родов в доме было предостаточно – отец отличался многоплодием и мужской силой даже в свои шестьдесят три. Не желавший, чтобы его, изнемождённого, сейчас беспокоили, Квотриус вопросил громко и отчётливо, но коротко:
– Кто?
Вдруг последовал ответ матери Нины, как она нижайше просила всех домочадцев, чтобы её называли этим именем:
– Сынок, всё ли у тебя в порядке? Ты кричал во сне имя высокородного брата. Дважды. Не допустишь ли меня к себе в опочивальню?
– Ступай, матерь, и да будет спокойным твой сон до утра – ты зря прислушиваешься ко всему, что происходит сегодня ночью в доме.
Квотриус и пустил бы мать в спальню, но в спёртом воздухе небольшой комнаты стоял сильный запах свежей спермы, и мать могла догадаться, что сын не просто так кричал во сне. А ему вовсе нежелательно было, чтобы хотя бы мать, да тем более мать – христианка, связала бы два этих факта – имя и запах…
… Да, Квотриус хотел утешить её, теперь впавшую в немилость и разлучаемую с любимым господином, взявшим её в пятнадцать старой, по меркам её народа, девушкой у старших братьев – вождя рода уэсге и его младшего брата.
У женщины в роду был и третий – сводный брат по матери, но до правления родовым союзом его не допустят, а жаль – Нина так хотела повидать младшенького Тиэрро. По её подсчётам, ему должно было исполниться два раза по пять и два пальца лет. Так говорила Гырх`вэ – молоденькая рабыня из её племени, как раз спустя год после его рождения приведённая Господином Нины – любимым Малефицием. Для Тиэрро наступило время жениться и начинать славное дело обзаведения потомками. Нина даже находила своевременной свою ссылку обратно в род, где всё ещё правил старший брат – Ыскынх`, а она могла бы поняньчиться с внуками.
Вождь был уже совсем старик для её народа - ему было шесть раз по руке и два пальца лет. Зато он имел боевую закалку как во вражде с ромеями, так и в совместных походах на соседей – другие родовые союзы бриттов и охоту на племена пиктов, граничащую с истреблением.
Родовому союзу уэскх`ке было пять раз по пять пальцев поколений вождей, правящих от пяти до трёх раз по пять и двух, как последний вождь, пальцев лет. Надо учитывать, что за оружие, настоящее, не тренировочное, брались в три раза по руке лет. К этому времени у мужчины была жена с одним, а если боги и духи благосклонны, то и с двумя малолетними сыновьями.
Разумеется, римляне не доверяли никаким варварам, не делая исключения и для бриттских родов и союзов, кляня их за изменчивость и непостоянство. Но и сами ромеи, по своей обычной ещё со времён покорения областей Средиземноморья, практике, зачастую сводили на поле боя два, а лучше – более, неугодных бриттских родов, чтобы они истребили друг друга собственными силами – для этого нужны были только хорошие ромейские лазутчики и шпионы…
… Северус встретил первые светлые краски – персты Авроры, всё так же, за чтением. Но от голода и переутомления уже начинала раскалываться голова, а прекрасные строки не звучали более в резонанс фибрам души – как раз она насытилась и тоже утомилась.
–Э-эх, – с хрустом в затёкшей спине потянулся Снейп, – а сейчас возвращаться к этим недоумкам, которые, небось, и свитков в руках не держали.
Так думал профессор о новоявленной и тут же признавшей его господство, семье – не о женщинах, а об "отце" и "брате" – напыщенном полукровке. Он и подумать не мог, какой жаркой для них обоих выдалась эта ночь.
Знай он о фантазиях Квотриуса, то, скорее, тотчас бежал бы из дома, отдав господство в нём обратно Малефицию. Да кому угодно, лишь бы не оставаться с этим "братом" – извращенцем под одной крышей. Добрался бы до Канала, перебрался в Галлию, а потом… потом что?..
В Галлии создают Великую франкскую империю Меровинги, в лесах орудуют совсем ещё дикие германцы, волнами приходящие в и без того разорённые италийские провинции, белокурые, все, как Малфои.
Профессор поморщился, а потом рассмеялся, представив себе многочисленных, воинственных, грязных Люциусов, Нарцисс и Драко с детьми, стайкой окружившими папашу и уже размахивающими маленькими пращами, копьями и метко стреляющими по белкам, зайцам и оленятам из детских луков.
Право слово, от представленного и не захотелось бы бежать на Континент, ведь там ещё волнами до Адриатики проходят полчища ост- и вестготов, всякой поганой нечисти вроде небольшого, но воинственного народца бургундов. А захотелось бы просто перебраться, да хотя бы в тот же Лондиниум, посмотреть, так сказать, на свою столицу во времени оном, с римскими, на этот раз, по-столичному роскошными термами… О, опять термы. Ну, может там циркус есть… Пора уже выбираться отсюда Мастеру зелий, да поспешать в дом свой, то есть, семейства Снепиусов.
А ведь в четыреста десятом году вождь хунну Аларих уже занимал Рим после десятка лет "наведываний" в Западную Римскую Империю, покидая её только под натиском военачальника всех войск страны Стилихонуса Флавия, вандала по отцу, "опекавшего" по предсмертной просьбе отца Феодосия Великого его сына и Императора Гонория.
И вот уже примерно через двадцать лет престарелый Аттила, сейчас воюющий с Восточной Римской Империей, придёт и на запад, окажется в тогдашней столице Западной Империи Медиалануме (Милане) и прикажет изобразить себя в окружении римских Императоров, восточного и западного, сыплющих ему под ноги золото. От завоевания Рима его отговорят только советники, обратившие внимание вождя хунну на его возраст и желание умереть в родных степях.
Затем по Континенту пойдёт жуткая волна затапливающих всё на своём пути кровью, страшно жестоких угров, пришедших, как и все кочевники, в том числе и хунну, из-за уральских степей…
Нет, лучше остаться в этом несчастном Сибелиуме, расположенном на кирпичном тракте, в случае чего свяжущем его, Северуса, с Лондиниумом.
Снейпу, как и любому, даже не такому опытному шпиону, необходимо было запастись в случае чего пригодившимся бы, путём к отступлению – вот только деньгами надо обзавестись, а так… Он готов в любое время дня и, как ему ошибочно казалось, ночи отправляться в столицу или ещё в какой-нибудь городок на любом из римских трактов.
На самом деле в ночное время суток, даже в лунные ночи, из охраняемых легионерами поселений лучше всего было не высовываться – об этом знали и горожане, и купцы, и даже легионеры и варвары, которых ночь застигла в ромейском городке. На дорогах царил беспредел, учиняемый непокорёнными варварскими племенами, особенно, пиктскими, полагавшимися не на открытый бой, а на нападение всем скопом на зазевавшихся и оставшихся без даже нескольких легионеров – защитников, путников. Не брезговали разбоем на дорогах и сами легионеры – а что поделаешь против нескольких квадриг с солдатами, оставшимися без военачальника? Нападали в ночи, особенно на купцов, и бритты, пешие и на колесницах, которые, как и все варвары, прекрасно, как кошки, видели во тьме.
К сожалению, аппарация, как способ перемещения, отпадала – Северус, разумеется, доселе не был в древнем Альбионе.
В качестве последнего выхода оставался смешной до первой стрелы варвара полёт в виде громадного ворона с мошной, набитой монетами, но умирать так глупо почему-то совсем не хотелось.
Выходя с затёкшей от возлежания, по римскому обычаю, спиной, и покрасневшими от бессонной, вот уже второй ночи, глазами, он не заметил, как был окружён бодрыми, хорошо выспавшимися на свежем воздухе, рабами. Они поприветствовали Господина, а в ответ услышали странное:
– Ну уж нет, чем болтаться по этим дрянным городишкам, лучше всё-таки сразу в относительно большой Лондиниум.
– Дозволено ли будет спросить Господина, мне, жалкому, преданному рабу Кырдро, всего одну вещь? – обратился на правильной латыни раб.
– Спрашивай, раб Кырдро, я дозволяю тебе.
– Неужели желает мой мудрый Господин оставить родную семью, едва вернувшись в дом и став истинным спасением всех обиженных и заступником всех прибегающих к его высокой милости?
– С чего ты взял это, жалкий раб?! – взвился Снейп. – С тех слов твоего Господина, которые ты нагло подслушал, когда мне захотелось подумать вслух?! Ты будешь наказан за это, раб Кырдро. Я передам смотрителю за рабами о твоём проступке!
Северус, разумеется, не собирался никому ничего говорить, решив просто припугнуть ещё одного, наверняка, судя по носу, "братика".
А вообще-то, стоило начинать подлаживаться под стиль поведения богатого рабовладельца, к помыканию людьми, как бессловесной скотиной. Ну да это легко – к "хорошему, доброму, вечному" быстро привыкаешь.
… Но так только казалось…

0

7

Глава 6.

Но помнил Снейп и о великих магах, пропавших в Последней битве четырьмя годами раньше, и попавших, как он надеялся, к родовому союзу х`васынскх`. Он же вычитал это косвенное известие о "гвасинг" в волшебным образом обновлённой "Истории Хогвартса".
Сейчас, из-за подсунутого обманом дурмана и последовавшей ярости Северуса, народец остался без главного вождя, а, значит, и союзники отколятся от прежде славного родового союза и, наверняка, нападут на него.
Вот только стоило ли доверять, хоть и магической, но книге, хранившей записи маггловского Святого Норньона, относящиеся даже не к эпохе строительства саксонского, деревянного Хогвартса, а к более раннему периоду истории бриттов – третьему-четвёртому векам? Вовсе неизвестно, был ли такой креститель северных каледонских пиктов, или его выдумали позднее? Что-то не заметно особенного христианского влияния ни на рабов, к которым эта религия прежде всего адресована, ни на их господ.
А ведь саксы, англы и юты, потихоньку грабя восточное побережье Британии, уже начинали обустраивать там свои укреплённые поселения. Они так же, как и ромеи, вытесняли бриттов с привычных мест кочёвок и пользовались их междоусобной враждой для ослабления туземцев. И те, практически без борьбы, отступали. А пришельцы захватывали бриттов – рабов и обосновывались на плоских равнинах и в негустых лесах, подходивших для выпаса любимых германоязычными воинственными родами свиней.
Но откуда же, явно не от простого маггла Малефиция, могла появиться в роду Снейпа способность к волшебству?
Слишком много загадок для усталого мозга, – думал Северус. – Надо пройти этот городишко, оказаться, в теперь уже собственном доме, выспаться и поесть. Или сначала всё же поесть? Даже на такой простой вопрос у меня нет готового решения.
И потом, я не знаю, когда здесь трапезничают, но в любом случае, мне, как Господину дома, еду подадут в любое время, было бы желание.
А желание таки наличествует, значит, да, сначала всё же поесть.

В своего рода прихожей Господина встречали довольный Снепиус, сияющая от какого-то своего, женского счастья и теперь ещё более похожая на Нарси, Вероника, и Квотриус, с глянцево поблёскивающими в полумраке комнаты без окна глазами.
– Радуйтесь, отец и мать, и ты, брат – радуйся, – произнёс пафосно Северус. – Вы уже вкушали пищу нового дня?
– Нет, наследник мой и Господин дома, – ответил за всех "отец". – Все мы с нетерпением ожидали твоего возвращения.
– Позволено ли мне спросить, высокородный сын мой, где изволил ты почивать и по какой причине так надолго оставил нас без лицезрения светлого лика твоего? – опустив голову в знак поклонения, спросила счастливая Вероника. – Чем собственный дом твой не пришёлся по нраву тебе?
Снейп нагло решил не отвечать на явно провокационные вопросы женщины, как и положено шпиону, решив поиграть в таинственность.
– Да, наследник мой, только слово промолви, и рабы перестроят дом по желанию твоему, – снова встрял "папочка".
– А они назойливы, как насекомые. Кстати, их в доме должно быть полно, – с отвращением, отразившемся на бледном лице, подумал зельевар.
–Не вкушал я пищи двое суток и преизрядно голоден, – холодно, отчётливо произнося слова, сказал Северус.
– Ты придерживаешься идей философов – стоиков, раз так моришь себя голодом? – а это снова Папенька, как Снейп решил про себя окрестить Малефиция.
– Отчасти, хотя, повторяю – я голоден сейчас, – уже со злостью произнёс профессор.
– Поспешу, прости, будь великодушен, высокородный сын и Господин дома, распоряжусь я о праздничной трапезе, – пролепетала, склонившись ещё ниже, Маменька, и удалилась во внутренние помещения дома.
– В доме сием есть библиотека? – осведомился Северус.
Он желал хоть как-то скоротать время, оставшееся до трапезы, да ещё и праздничной, хотя его голова сейчас была распираема жуткой мигренью, почасту мучившей профессора ещё в Хогвартсе.
– Позволено ли мне будет препроводить учёнейшего мужа и высокородного брата в хранилище свитков, коих в доме Господина множество? – наконец-то подал голос, до этого только странно зыркавший на Снейпа, носатый Братик-красавчик.
– Я – простой солдат Императора и не любитель чтения, прошу меня извинить, наследник мой и Господин дома, – раскланялся Папенька.
А Северус решил на корню пресечь эти, показавшиеся ему бесстыжими, взгляды Братика, хоть и из-под полуопущенных, пышных и длинных, как у девицы, ресниц.
– И долго ты собираешься вот так пялиться на меня, братец? – ехидно перешёл на вульгарную латынь Снейп. – На мне узоров нет, и даже веки не накрашены. Ты не думай – я не злой, вот только голова у меня трещит, но не от попойки в лупанарии с весёлыми, да пригожими девками, отнюдь!
Он поднял указательный палец.
– А если серьёзно – принеси мне какой-нибудь крепкой выпивки, только не вина, – предупредил развеселившийся от смущённого взора и даже, кажется, покрасневшего Братика, Северус. – Вина в Англии, тьфу, на Альбионе, как моча молодого поросёнка.
Снейп решил, что, уж если его не занесло в галльскую провинцию Коньяк, то для пробивания головной боли сойдёт и виски. Главное, чтобы это не оказался скотч – он терпеть не мог этого пойла. И как его Люпин бутылками хлещет?
Кто его, этого оборотня ручного, разберёт? Главное, что собутыльник отличный, посмеяться любит, да анекдоты похабные рассказывать мастер. Был… Ну неужели я больше никогда не увижу хотя бы озорного и за пазуху за словом не лезущего Ремуса?! Неужели мне всю оставшуюся жизнь?.. Да ладно, мне бы только этих двоих найти – волшебничков-то наших – уж ежели нашли путь сюда, то и обратно отыщут. То есть, я хотел сказать, тьфу, подумать… о, проклятая голова!.. Что тот, кто победил, тот и напился силы волшебной у второго, а, значит, и меня до кучи заберёт.
Да где ж этот чёртов Братик с выпивкой-то? Потерялся в собственном доме? Три ха! Сам придумал. А, вот он, ползёт, поцелуй его Дементор!

– Что принёс, Братик? Местную самогоновку недоперегнатую, ышке бяха?
Стоит, хлопает ресницами.
– Так давай скорее – голову мне лечить надо.
Квотриус с поклоном подал высокородному брату, наследнику и Господину изящно обработанный, инкрустированный самоцветами, рог с водой жизни.
Снейп, не вдыхая сивушных паров, наоборот, шумно дыхнул, как учил его пить водку Долохов, и выпил, ни разу не оторвавшись, чтобы перевести дыхание, весь самогон. Потом также шумно выдыхнул и сотворил какую-то мелкую трубочку, на вид из чрезвычайно тонкого, невиданного прежде, чистого белого цвета, пергамента.
Вот Северус направил на конец трубочки свою устрашающую деревянную палочку, произнёс:
– Incendio minimum.
Трубочка затлела, источая ароматный дым, щекочущий нос и горло даже при простом нахождении рядом с попросту осевшим на пол братом, не обращающим внимания на тут же запылившуюся драгоценную тунику. Высокородный брат и Господин занимался чародейством, но не особенно страшным – вдыхал воздух через медленно таявшую на глазах трубочку и смахивал чрезвычайно мелкий пепел рядом с собой, выдыхая белый, удушливый дым через рот и нос.
Квотриус отнёс высокородного брата и Господина своего, изрядно захмелевшего и оказавшегося очень лёгким, в свою спальню и положил его, в испачканных пылью штанах и тунике на своё ложе, удобно пристроив головной валик под затылком. Иссиня-чёрные длинные волосы единокровного, но такого непохожего ни на кого из домочадцев и даже – прости, Амурус, Стреляющий Метко и Венера Златокудрая! – рабов, брата разметались по ложу, скрыв валик. Господин дома быстро оказался в объятиях Морфеуса, выронив дотлевшую трубочку, источающую теперь – о, магия! – дым серый и удушливый…
… Когда Снейп проснулся с тяжёлым похмельем и, как обычно, очень злой, он привычно начал шарить на прикроватной тумбочке в поисках заветного фиальчика. Но и тумбочка, и Антипохмельное зелье почему-то отсутствовали.
Вместо пропавшего зелья на него смотрели изумлённые глаза, влажные и матово блестящие, такие же чёрные, как у него самого, всматривающиеся с тревогой в его, видимо, позеленевшее, лицо. Ко всему прочему, глаза были исполнены нескрываемым обожанием и чем-то ещё, чего Северус из-за своего плачевного состояния разглядеть не мог.
Более того, даже низко, подозрительно низко склонившейся над его лицом головы с красивыми чертами, словно у маггловского ангела, с чёрными, обстриженными в кружок, густыми волосами, Снейп не узнавал.
– Кто Вы, незнакомец, мистер?.. – выдавил пересохшими губами Северус. – Прошу, Антипохмельного зелья и крепкого чая, сэр.
– Я не разумею тебя, высокородный брат и Господин мой. Ты не узнаёшь меня, Квотриуса? – сказал на латыни собеседник, и… профессор вспомнил всё разом.
Лавина образов, впечатлений и переживаний обрушилась на его бедную голову, больную от похмелья, из которого не было привычного, простого и действенного, сваренного собственноручно в особом котле, выхода. Ну не было в этом страшном мире зелья, такого необходимого и желанного сейчас, после целого рога недоделанного виски…
А этот джентльмен смотрит так сочувственно, словно сам понимает, что случилось самое страшное в жизни Северуса Ориуса Снейпа – похмелье.
И под конец всех несчастий на больную голову и пересохший рот – необходимость напрягать мозг и говорить на чужом языке – латыни. Хотя язык этот Снейп и знал в совершенстве, но одно дело – читать античных авторов, а другое – общаться с этими, всё ещё по духу и укладу жизни, античными людьми.
– Да, брат мой Квотриус, я спросонья и не узнал тебя, подумал – это ко мне ангел смерти прилетел, – едко высказался Северус.
– Прости, о, высокородный…
– Прошу тебя, просто и без лишних разговоров принеси простой ключевой воды из колодца и дай мне напиться.
– О Северус, брат мой высокородный и Господин, сейчас прикажу я рабу сходить за водой, – произнёс Братик, склонившись в поклоне ещё ниже.
При этом он снова навис над профессором. И вдруг поцеловал, не в силах сдержаться, и, разумеется, клюнув при этом носом, свесившуюся с ложа прекрасную, тонкую, белую, изнеженную кисть брата.
–Что за вольности ты себе позволяешь?! – вскипел Северус. – Знай – мне неприятны и твои взгляды и, уж тем более, прикосновения! И вообще, сходи-ка за водой сам, ножками, ножками. А то ишь как разнежился.
Квотриус немедленно принёс сладкой ключевой воды опять-таки в роге, но большем, чем был с сивухой.
Северус напился и умылся, обильно проливая воду на земляной пол, вдруг заметил на нём истлевший бычок и подумал:
А вот это уже анахронизм. Нет, это не значит, что я брошу курить хоть и ненастоящие, а почти безвкусные эрзацы, просто за собой надо убираться.
–Evanesco!
И остатки анахронизма бесследно исчезли.
–Ты всё ещё здесь, Квотриус. Подсматриваешь за братом – чародеем? – недобро усмехнулся Снейп.
Действительно, в углу опочивальни на инкрустированном какой-то костью табурете, тихо сидел Квотриус.
Интересно, кость-то человеческая или?.. – подумал Мастер Зелий.
– Я просто решил, пока ты, высокородный брат и Господин, не распорядился отправить меня в помещение для рабов-бастардов, попрощаться со своей опочивальней, – спокойно, словно не заметил подкола, ответил Братик.
– А в доме есть и такое помещение? И сколько же сыновей и дочерей у моего "отца" на самом деле? Расскажи, Квотриус, мне интересно.
– Высокородный брат мой и Господин Северус, у нашего отца множество дочерей, рождённых от рабынь пиктских племён Йеру, Танно, Выра и Ролни, и сыновей, рождённых от тех же рабынь, а ещё от бритток Уэсге, рода моей матери, Курдрэ, Скотаргу и даже горделивых Гвасинсг.
Пиктские женщины тоже плодили сыновей, но их сделали Изгоями рода, чтобы не мешались они отцу нашему, и сослали их обратно в те племена, откуда родом их матери. О дальнейшей же судьбе их скажу, что многие Изгои убиты были, а другие спокойно прожили свой короткий век…
– Расскажи мне о сыновьях и дочерях рабынь рода, как ты сказал, горделивых Х`васынскх`. Меня интересует этот род – трое суток назад я своим чародейством убил вождя, обеглавив его род. Их вождь посмел оскорбить меня, и я отплатил ему злой смертью.
Теперь союзники Нуэрдрэ, так его звали, истребят х`васынскх`. Тем более, ты, Квотриус, говоришь, что род отличается спесивостью.
Я даже подумываю взять легионеров отца моего и отправиться к моим обидчикам, дабы собственноручно поубивать как можно больше этих туземцев.
Поэтому я скажу отцу сослать твою мать, освободив её и дав с ней прикуп твоим дядьям, а ещё отправить с ней всех рабынь народца уэскх`ке. Мужчины же рабы этого народца да останутся в доме моём. Такова моя воля.
Квотриус мгновенно преодолел небольшое расстояние до возлежавшего на ложе Северуса и упал пред ним на колени, уткнувшись лбом в самый пол, и быстро заговорил на плохо понимаемом Снейпом языке племени матери, из которого и сам-то знал только несколько фраз и выражений:
– О, драгоценность… Жемчужина… Лунный камень… Ты, который… Милость и свободу рабам своим… Заступник… Опора страждущих… Благодарю тебя, Великий волхв… Господин… Моё сердце навеки… твоё…
– Прекрати, брат мой Квотриус. Это – только моё решение, и нет нужды так ползать передо мной, словно раздавленная гусеница. Прекрати – мне противно.
Да и сердце твоё мне без надобности. Ты здесь ни при чём, Квотриус. Благодари скорее матерь свою Нину, ибо по нраву пришёлся мне облик её.
– Но отец не отдаст тебе мою матерь – таково было его желание. А разве я… не похож на неё? – спросил, затаив дыхание, молодой человек.
– Ты – мужчина, Квотриус, и этим всё сказано. Жениться тебе нужно, вот чего я желаю.
А ещё скажи мне – почему наш отец из великого множества сыновей-полукровок выделил тебя на роль наследника, думая, что меня нет в живых?
Просьба рассказать о рабах народца х`васынскх` был уже позабыта.
– Отец наш весьма любил Нину, потому-то её единственный, так получилось, сын, то есть я, был избран.
По поводу женитьбы скажу же тебе, высокородный брат и Господин мой Северус – не нашёл мне отец девицы из семьи ромейской, желающей связать жизнь с грязным полукровкой, а жениться на полукровке, такой же, как я сам, он не велел.
– Так ты посещаешь лупанарий, Квориус? Или отец разрешил тебе сношаться с любой понравившейся рабыней в доме?
– Однажды, совсем ещё отроком был я в лупанарии, куда привёл меня высокородный отец наш, дабы стал я мужчиной, но была противна мне та путана, которую он выбрал для меня. Мы с ней разделили ложе, но спали, как дети – она отдыхала от прежнего посетителя, а я впервые напился какого-то кислого, дурного вина и заснул. Наутро стало мне плохо от выпитого вина, и я несколько…
– Понятно, заблевал каморку девки. Ничего страшного – не бойся употреблять при мне правдивые слова, но знай, что я могу в любой момент прочесть твои мысли, как развёрнутый свиток или вощёную табличку – я умею это делать даже, когда сплю.
Северус отчасти соврал, желая припугнуть и ещё разик поставить на место носатого красавчика.
Профессор не знал, что очнулся от пьяного, тяжёлого сна не сам, а от поцелуя "брата" в уголок губ, такого целомудренного и… страстного поцелуя мужчины.
– Что ж, рассказывай дальше – люблю слушать истории о разнузданных ромейских нравах, к коим не приучен я, хоть и сам чистокровный ромей.
– Подарил мне высокородный отец наш немолодую и некрасивую рабыню из пиктского племени Выра на шестнадцатилетие, ровно через год после посещения лупанария, когда сны мои стали обильны выделениями мужского естества из-за страстной любви к… одной далёкой и одновременно близкой, но абсолютно недоступной женщине.
Теперь Карра – так зовут рабыню, состарилась и не удовлетворяет меня больше. А с твоим появлением, высокородный брат мой и Господин, та женщина, кою любил я, обрела законное счастье, коего лишена была по причи… Нет, прости меня, Господин, но только под пыткой выдам я светлое имя этой замужней женщины.
– Так у тебя, Квотриус, ничего не было с той, любимой?
– Нет, и не могло быть – я есть грязный полукровка, она же – выкородная патрицианка, разделившая свои Пенаты и Лары с супругом после заключения Союза.
– А почему ты не можешь разделить ложе с рабыней помоложе и покрасивее?
– Это потому, высокородный брат мой и Господин Северус,что отец, будучи Господином дома, не желал излишне растлевать меня до заключения Союза, которому, кажется, в моей жизни не будет места. И из-за того, что я… – Квотриус мило покраснел и опустил глаза, – не люблю чужие вещи.
– Последнего, право, не понял я – о каких вещах говоришь ты, но это не моя забота.
В остальном, что ж, основам обращения с женщиной ты обучен, разврата в лупанарии не любишь – да ты, прямо-таки, идеал целомудренного молодого человека, Квотриус! Признаюсь, я удивлён твоим рассказом.
Так, значит, любишь ты мачеху?
– О, высокородный брат мой – чародей, не могу я солгать тебе, как это сделал ты по отношению ко мне, грязному полукровке. Ведь, будучи спящим, не можешь ты ни видеть, ни слышать, ни чувствовать… чужие губы на своих, как и любой обычный человек.
– Что?! Что ты сказал о губах?! Кто посмел прикоснуться ко мне, спящему?! – заорал Северус, догадываясь… Кто. Это. Сделал.
– Высокородн…
– Молчать! Рот на замок! Это… это сделал… ты, Квотриус?!
Братик – извращенец замолчал, вновь униженно ткнувшись лбом и носом в пол.
Потом он тихо заговорил таким голосом, что профессор не сумел прервать его:
– Но скажи, как прочёл ты мои мысли? Да, любил я её до сегодняшнего дня, а теперь не люблю более, словно чувство, терзавшее меня по отношению к высокородной, но опальной патрицианке Веронике Гонории, были выжжено тьмой и духотой этой страшной, безлунной, безветренной ночи.
Теперь сам я не знаю, что творится в моём сердце, но я вновь влюблён…
– Хватит, Братик. Перестань бредить наяву – как может одна ночь изменить любовь всей жизни? Что с того, что жара, безветрие, безлуние… Разве это первая такая, пусть и странная, ночь в твоей жизни, Квотриус?
– Она была с отцом и стонала от наслаждения и страсти. Они оба стонали, а потом стали кричать! Как было это выдержать моему бедному влюблённому сердцу? Молил я богов о смерти, но они остались глухи к моим стенаниям, и тогда понял я, что полюбил другого, впервые в жизни возжелав объятий и поцелуев мужчины! Понимаешь ли ты, Севе… ?! Прости, прости, я наговорил лишнего, много лишнего.
Квотриус вновь поклонился перед сводным братом, моля его о прощении за вырвавшиеся против желания, а, может, именно благодаря этому чувству, сжигающему его сердце, да и душу, слова.
– Встань, брат мой Квотриус, и никогда, больше никогда не заговаривай со мной об этом своём бредовом… увлечении…
Это ведь твоя опочивальня?
– Да, высо…
– Не желаю я более оставаться в ней – она принадлежит тебе, Братик, и я вовсе не горю желанием выгнать из неё тебя.
Желание моё таково – дабы мне выделили опочивальню, как можно далее от твоей и от супружеской тоже – привык я проводить спокойное время за чтением свитков, а под утро спать часа по четыре, не более. Приведи рабов, которые обустроят мою спальню.
Ступай, Квотриус. Что стоишь? Ступай.
– Высокородный патриций и Господин мой, дозволено ли мне будет твоим благорасположением остаться в своей опочивальне?
Эк загнул, как перед Кесарем – вот уж лебезит, ничтожный полукровка, – подумал Северус со злостью на Братика.
– Да, ты, брат-бастард, можешь после выполнения моего поручения убираться к себе и не заботиться, что я выпру тебя из твоей конуры, – нарочито на грубой народной латыни с издёвкой произнёс Снейп.
Братик упал на колени и пополз по направлению к ногам Северуса, не поднимая головы, с явным намерением обхватить его за ноги или проделать что-либо более гнусное, например, облобызать пыльные туфли профессора.
– Эй, что это ты задумал?! А ну, встать!
– Позволь, позволь, о, высокородный патриций и Господин мой, облобызать сандалии твои за ту милость, что являешь ты ко мне, брату–бастарду.
Да не отошли меня в камору для рабов, о, высокородный, единокровный брат мой!
– Да не отошлю, не отошлю, сказал же, можешь выметаться. И хватит ползать за мной по всей своей опочивальне.
– Всё же, моей?
– Ну сколько можно переспрашивать – сказал же, живи здесь, спи со своей Каррой в надежде на то, что отец наш узрит твоё неудовлетворение ею и подарит тебе приятной внешности молодую бриттку. Я даже могу распорядиться на этот счёт и устроить тебе смотрины…
– О, нет! Господин мой и брат, мне не нужна больше никакая женщина. Ведь я влюблён в… мужчину.
Вот ещё новости – очевидный наследник и, ясное дело, продолжатель рода, не мне же этим заниматься, на моих глазах превратился в гея, – растерянно подумал Северус. – А как же все следующие поколения моего рода, как же я, в конце концов?
Ну да он, Квотриус, всё же, бисексуал, раз спал изначально с женщиной. Значит, к женщине и вернётся, когда эта дурь пройдёт,
– уже спокойно домыслил Снейп.
Квотриусу же он сказал примерно то же, но иными словами:
– О, Братик мой, позволь напомнить тебе, что ты, как я предсказываю, будешь продолжателем рода Снепиусов, а, значит, тебя всё же женят на какой-нибудь недоброкачественной патрицианке – может, она будет вдвое старше тебя, но вы с ней скрепите Союз и объедините Пенаты и Лары.
– Думать о женщине для меня сейчас невозможно, о, высокородный патриций и Господин мой брат Северус, как прекрасно твоё имя!
– Имя, как имя… Но не станешь ты мужеложцем, а если и станешь, то только на время, чтобы удовлетворить похоть свою.
– О, не похоть сие, а любовь великая, ибо прекрасному мужчине сему отдаю я и сердце, и душу в распоряжение… Лишь бы он принял мои скромные дары…
– Да он ещё не знает о твоей страсти к нему, а ты уже ползать за ним готов, как сейчас ползаешь за мной?
Северус прямо-таки чистосердечно изумился силе неизвестного ему чувства – любви.
Любви до откровенности непосредственной, но ещё неразделённой.
Он, наверное, стеснителен и не говорил ещё со своей пассией, – подумал профессор.
– А достоин ли сей мужчина принять твои, скажем прямо, щедрые дары? – спросил он в пол-голоса, вкрадчиво.
Брат, всё ещё стоящий на коленях, поднял вдруг голову, и Северус в который уже раз поразился его неизъяснимой кельтской красоте – белизне кожи, алости пухлых, но небольших губ и блестящим сейчас, чёрным, как у самого Снейпа, глазам.
Вот только не мёртвые они были, не глухие и пугающие чернотой затягивающих омутов, как у Северуса, а живыми, источающими свет, словно отражалась в них такая великая любовь, о которой профессор и не слыхивал.
И эта любовь предназначалась, кажется…
Да нет, не может такого быть.
– Встань же, Квотриус, хватит элегий твоему Амурусу, займись лучше делом, ведь я не собираюсь проводить эту ночь в твоей опочивальне, – просто и доступно заявил Северус.
Он старался не задумываться о том, что он увидел в глазах Братика – да это же просто смешно! – такая блажь, и потому-то и поддел его словами о ночи.

0

8

Глава 7.

Северусу отвели под опочивальню очень большую, неуютную, неоштукатуренную комнату, ранее служившую, как ему потом сказал Папенька, помещением для двенадцати рабов.
Снейпу был неприятен факт проживания в комнате, где ещё прошлым днём обретались, как он заставлял себя думать о рабах, унтерменши. Думать так получалось слабо, но было всё равно как-то гнусно.
Вчера случилась неприятность – была одна, но очень сытная и жирная трапеза ради отпразднования возвращения высокородного наследника – чародея и нового Господина дома. Присутствовали, возлежав на особого вида подушках, сам Малефиций, Вероника, Квотриус и ещё пара домочадцев – свободных людей – управитель имения и смотритель за рабами, оба – с очень грубыми чертами лиц, выдающих их пиктское происхождение.
Северус отказался принимать пищу полулёжа и восседал на изукрашенном искусной резьбой табурете Папеньки, с которого тот свалился в муках от Круциатуса в первый день.
На стене трапезной была грубо намалёванная фреска, изображающая Цереру Многоплодную в окружении овощей и фруктов и… пасущихся вездесущих овец.
… К слову сказать, в опочивальне Квотриуса тоже была фреска с изображением какого-то чудовища, которое Снейп идентифицировал, как бога Морфеуса, Сном Обымающего.
Наверняка, и в бывшей опочивальне Нины, и в супружеской спальне, и в опочивальне Маменьки были подобные лубочные картинки…
… Основным блюдом был баран, зажаренный на вертеле целиком с дорогими иноземными специями, поданный с соусами и приправами в маленьких, неглубоких чашах.
Подан был и привозной из далёких земель, сваренный до полуготовности и скрипящий на зубах – ну не умели здесь хорошо, по-Хогвартски или, как в родовом Гоустл-Холле, готовить – подостывший рис, непромытый и свалявшийся в неаппетитные слизистые комки, выложенные на широком блюде.
К рису добавили опять-таки привозной изюм и… доморощенные обжаренные морковь и лук с чесноком, так "замечательно" сочетавшимся со сладким изюмом. Рис, очевидно, был сварен на собранном во время жарки туши жире, разбавленном водой, своего рода бульоне из всё из того же барана. Поэтому комки риса неприятно жирно блестели.
Зельевару, перепробовавшему в малых дозах все сваренные им яды в лаборатории Волдеморта и потому, "посадившему" все внутренности, была противопоказана такая жирная пища, но иных блюд на столе не было.
Папенька торжественно заявил:
– Высокородный сын мой и Господин дома! Изволь разделать агнца сего, дабы мы все вкусили от рук твоих!
Из столовых приборов наличествовали только острые ножи. Профессор взял два из них и, одним накалывая и придерживая тушу здоровенного такого, полноразмерного барана с ласковым названием "агнец", другим ловко, держа нож, как и положено, в левой руке, отрезал обычные порционные куски. У присутствующих округлились глаза.
–Что-то соделал я не по ромейскому обычаю? Но зато знаю я множество других, более вежественных. Приступайте, а то вы из-за моего долгого сна столь многое время
оставались голодными. Сожалею, высокородный патриций и отец мой, но всю ночь напролёт я читал в термах. После долгого чтения и двух бессонных ночей с дороги мне необходимо было поспать.
К вашему упущению, домочадцы, не получил я опочивальни – Квотриус, как и положено брату – бастарду, уступил мне на время свою.
Про возникшую головную боль, только усилившуюся от ышке бяха, Северус решил промолчать.Он посчитал такое своё поведение недостойным высокого образа философа-стоика, который приписал ему Папенька.
Братик тоже помалкивал, но не о запретном же и неугодном высокородному брату поцелуе ему было рассказывать…
Однако никто из возлежавших за столом не притронулся к пище, хотя Снейпу хорошо было заметно, каким голодным блеском наполнены их глаза.
А-а, сукины дети, куски вам кажутся маленькими? Обойдётесь – побольше сожрёте, – подумал профессор. – Ан нет, они же меня ждут! Господина!
Снейп рукой, предварительно, как и у всех домочадцев, вымытой в воде с сушёными привозными лепестками роз – не росли ещё в Англии розы – причём он умывал руки первым, потянулся за скользким даже на вид, комком риса со всеми его добавками и, сморщась, отправил в рот.
А рис-то оказался с "начинкой" – изюм был с косточками, но Северус проглотил их. Следующий комок осклизлого, хрустящего риса Снейп демонстративно избавил от многочисленных разваренных виноградин – так можно было, в принципе, есть.
Но к жирнющему барану он даже не притронулся.
– О, высокородный наследник мой и Господин дома! Отчего не вкушаешь ты мяса агнца? – произнёс изголодавшийся Папенька.
Ведь, как понял Северус, никому прежде Господина дома не позволялось откушать того или иного блюда.
– Противно оно тебе или, быть может, тебе запрещено есть в нашем обществе?
Просто у меня острый гастрит, – со злостью подумал зельевар. – И меня, после вашего барашка будет мучить жуткая изжога, а в худшем случае – проблююсь. Так, спрашивается, зачем мне это есть?
Снейп ответил:
– Отец, нет ли в доме тельца, которого можно было бы зажарить для меня? Такая постная еда подошла бы моему больному желудку. А вас всех, о, домочадцы, я благословлю на поедание этого жирного ягнёнка.
Квотриус, которому, по крайней мере, Северус слова не давал, заметил:
– Высокородный брат мой и Господин, у нас в имении, конечно, есть тельцы – хорошо откормленные, молодые, жирные, один из которых подошёл бы тебе, но… они на пастбище, а освежёванной туши высокородная патрицианка, Вероника Гонория, не зная о твоих предпочтениях, не догадалась припасти.
Ешь, как все, – подумал голодный Снейп.
И принялся есть барашка, разделывая кусок двумя ножами, на одном их которых, используемом вместо вилки, отправлял отрезанный маленький кусочек с тщательно, но безуспешно вырезаемым жиром, в рот.
Он заметил, как жадно пожирали свои порции пикты – просто руками, как Маменька старалась манерничать с ножом в правой руке, как чавкал Папенька…
Вот только Квотриус ел значительно медленнее и меньше остальных, подолгу рассматривая кусок баранины прежде, чем отправить его в рот и, пользуясь этими мгновениями… засматриваясь на красивые, отточенные движения рук профессора.
Желудок Снейпа от настоящей, горячей пищи и долгого голода давно скрутило, и он уже не мечтал отказаться от почти семейной трапезы. Ему пришёлся по вкусу "агнец", а что будет после, то и будет. Но он и подумать не мог, что ему и, на радостях, Братику, предложат по совсем ещё юной, красивой рабыне – бриттке, возлёгших рядом с переставшим есть Квотриусом и у ног всё ещё жующего зельевара.
Меж тем пикты – домочадцы удалились, а пожилой раб – виночерпий подал привезённое с виноградников Галлии кислое вино – плохую подделку под столовое белое, но, видимо, это было лучшее вино в доме. Все стали пить его из высоких и широких, как блюдца-переростки, золочёных медных стаканов, и вскоре Папенька с Маменькой перепились, и семейство Снепиусов в полном составе осталось развлекаться.
Папенька, жирными от баранины руками, задрал столу и полез под подол туники Маменьки, та сладострастно запрокинула голову и захохотала, а Квотриус… всё так же возлежал, только теперь умывая руки после трапезы, казалось, не обращая внимания на красавицу рядом с собой.
Ну и перед кем он выделывается? Видит же, что Веронике не до его воздыханий, – уже чувствуя подступющую изжогу, подумал Северус. –Тоже мне, нашёлся "рыцарь" античный!
Дали тебе девку – краcивую, молодую, не то, что твоя старуха, так развлекайся! Учись у старших – смотри, что "родители" вытворяют!

На "родителей" Снейп решил упорно не смотреть, а то – как бы самому не развлечься…
Словно в ответ на его мысли, под громкие стоны похабных "родичей", "его" девица привстала на колени и одним махом задрала подол туники из тонкой шерсти – обеих девушек приодели перед тем, как подкладывать Господам. Потом она завалилась навзничь на наваленные подушки и откровенно раздвинула ноги.
– Всё испортила, дура, к Мордреду тебя в пасть! – сказал Северус по-английски, но девица уловила разгневанный тон Господина, достаться которому – великая честь, и ойкнула, прикрывшись.
– Видно, не по нраву я тебе, высокородный Господин, – додумалась она.
– Пошла! Ступай прочь! – был ответ Господина.
– Может, сестру мою возьмёшь? – с надеждой спросила развратница. – Она ещё мала, зато девственна, и будет принадлежать только тебе, высокородный Господин. Ежели не захочешь взять её, она будет просто согревать твою постель.
– Прочь с глаз моих, путана! – взревел оскорблённый в лучших чувствах Снейп.
Спокойно оторвавшись от своего занятия, Папенька, маслянисто взглянув на наследника, спросил:
– Почто, о, высокородный наследник и Господин дома, обзываешь ты мою любимицу "путаной"? Я один имел её, а не многие мужчины.
Малефиций задумался, не обращая внимания на призывные стоны супруги, и выдал нечто оригинальное:
– Быть может, тебе, высокородный наследник и Господин дома, по нраву придётся хорошенький, девственный мальчик?
Снейпу становилось всё хуже, и он, чтобы спустить пары, заорал на родном языке:
– Малефиций, ты просто грязный, похотливый козёл! Старый кобель! А жена твоя – дряхлая сука! А Квотриус – латентный пидор!
А на латыни уже спокойно добавил:
– Ну и семейство у меня – те ещё вы развратники и глубоко противны мне – все! Веками бы вас не видеть!
Папенька одёрнул свою, задравшуюся уже на спину от активных движений тунику, сел и спокойно сказал:
– Высокородный сын мой, ты, верно, из последователей Распятого Раба, раз считаешь наши древние, ещё предками благословлённые нравы недостойными. Но ты – Господин и чародей, наследник мой, а потому…
– Вероника, оденься, сыну противны наши игры.
Неудовлетворённая женщина оделась и заплакала:
– Увы мне! Увы всем нам! Наш Господин не разделяет плотских утех ни с кем из предложенных ему! А как же продолжение славного, высокородного, патрицианского рода Снепиусов?! Неужли продолжателем рода нашего суждено стать сыну рабыни, одному из многих себе подобных?
– Прекрати, женщина, – грубо одёрнул Папенька некрасивую сейчас, с заплаканными глазами и разметавшимися во время "развлечения" волосами Веронику, – просто высокородный сын наш и Господин дома считает себя ниже плотских развлечений с грязными рабынями. Ему по нраву, верно, пришлась бы столь же высокородная патрицианка.
– Но ты-то не считаешь рабынь грязными! – Вскричала Маменька в продолжающейся истерике, переключившись на мужа.
– То не твоё дело, женщина. Не прошло и трёх ночей, как была ты прощена, а уже начинаешь гордо вскидывать голову! Захочу и не войду в тебя более! И вновь верну Нину, а с тобой, глупая, длинноволосая тварь, разъединю и Пенаты, и Лары!
– Не разъединишь! Не восхочешь ты принять в род Снепиусов высокородных рабы…
– А ну молчать! Рот на замок! Оба! А ты, Квотриус, бери свою красотку и сваливай в спальню, раз уж ты такой стеснительный!
У Северуса снова в оскобительной фразе, брошенной Братику, прорезался разговорный язык низших слоёв общества во времена античные.
Язык, которым писались средневековые хроники.
Язык, который в наступающую уже эпоху варваров будет считаться верхом знаний и утончённости.
Снейп мстил Братику за поцелуй, полученный без спроса.
А разве, спросив, получил бы Квотриус хотя бы невинный, братский поцелуй от мага, околдовавшего его? Нет, никогда, и Квотриус это знал. Не знал он только, как жить с любовью к мужчине – сводному, такому заносчивому брату…
Этот мужчина одним своим присутствием очаровывал бедного Квотриуса, неискушённого в любви.
Да разве можно назвать любовью то грязное чувство, приходившее по ночам, после снов с участием Вероники, из-за которого ему приходилось будить Карру, спавшую за порогом опочивальни, и, как похотливому кролику, совокупляться с внешне противным ему, отталкивающе толстым, морщинистым телом женщины?!..
… Ночью Снейп "обновил" опочивальню – разумеется, его вырвало. В комнате не было воды, а камерный раб преспокойно храпел за дверью.
Северус, практически лишившийся голоса из-за истерзавших его гортань рвотных позывов, еле выговорил, направив волшебную палочку на воняющую кислятиной и непереваренным жиром лужу:
– Evanesco.
Но магия не сработала, и пришлось потрескавшимися от желчи губами ровным, повелительным, как того требовало заклинание, голосом, спокойно, произнести заветное слово, сделав пасс палочкой.
Лужа исчезла, но эта ночь, да, такая, о которой говорил Братик, мистически чёрная, беззвёздная, безлунная, а, главое, безветренная – такая, что для заклинания освежения воздуха не оставалось ни физических, ни умственных сил, возобладала над "старой рухлядью", как мысленно обозвал себя профессор, и он провалился в глубокий от изнеможения, влажный от духоты, сон.
… Ему снился целомудренный Квотриус, так и не взявший женщину с собой; Квотриус, тяжко вздыхающий и глядящий из-под таких густых и длинных ресниц матово поблёскивающим, обещающим негу, взором; Квотриус, сейчас прилёгший рядом с ним, Северусом, и что-то мягким голосом, говорящий; Квотриус, с невинным, юношеским выражением лица – о! – такого прекрасного, медленно целующий его в сухие губы, не знавшие истинного поцелуя; Квотриус, с желанием, порождая ответный жар в паху, прижимающийся к нему всем трепещущим – отчего? – телом; Квотриус, сомкнувший губы, такие красные, как кровь на снегу, на его члене, и посасывающий неумело, по-детски – так сосут младенцы грудь матери…
Северус проснулся оттого, что кто-то – а, брат – бастард сидел в изножии его ложа и предлагал напиться холодной водой из колодца и умыть потное лицо.
Наследник впервые с благодарностью, умело замаскированной под снисхождение, взглянул чёрными, непроницаемыми, глазами, особо притягательными этой мёртвой ночью, на него, недостойного полукровку, Квотриуса.
Братик, знаете ли, случайно услышал, что высокородному брату и Господину случилось плохо, проходя мимо в помещение для женщин – рабынь, к матери, которая терпела такое внезапное переселение с присущей её вере кротостью, не ропща… Да и на кого было роптать?
Она в одно мгновение потеряла высокое положение фактической жены, ну, хотя бы, постоянной Госпожи наложницы прежнего Господина. Она в один миг, по словам высокородного сына Вероники превратилась в обычную, хоть и красивую, но уже немолодую, невольницу, правда, в доме нового Господина практически совершенно бесполезную. Не умела Нина работать тяжело, не научилась, привыкнув с юности к роскоши и вниманию, которыми окружил её прежний Господин.
Да и всю жизнь, отданную любимому ею Снепиусу Малефицию, высокородному патрицию, ожидала она, что вернётся её Господин к законной супруге, такой же высокородной патрицианке Веронике, незаслуженно, как считала Нина, попавшей в опалу.
Такой, покорной её странному, подумать только – единственному богу, и находил матерь Квотриус среди иных рабынь.
Единственное, что матерь хорошо умела – прясть и ткать, как и положено матроне. Вот и сейчас, попеременно отбивая поклоны своему Господу, не спала она, а занималась рукоделием, делая праздничную тунику для сына своего единородного, любимого так, как может только матерь любить дитя своё, зачатое от любимого Господина. Единственного мужчины, познавшего её, дитя же в страшных муках родилось, отчего Нывгэ стала неплодна. Была Нывгэ – Нина не слишком широкобёдра, и от того не брали её замуж сородичи, видя, что не годится она стать хорошей, многоплодной матерью.
Но и после родов возлюбленный её Господин не отослал Нывгэ прочь, а, напротив, воспитал их сына, как положено высокородному наследнику, и сделал из него славного воина.
В эту ночь не дошёл сын до матери, а пришёл к страдавшему тяжкой рвотой высокородному брату своему и Господину Северусу – тот не позаботился держать ни в опочивальне, ни за порогом по настоящему хорошего, чутко спящего камерного раба.
Вот и получилось так, что некому было даже дать ему воды, кроме случайно – да будут благословенны милосердные боги! – проходившего мимо сводного, брата – бастарда, но всё же брата.            
К тому же, Квотриус, разбудив раба пинком под рёбра и войдя в комнату, не увидел следов рвоты, только чувствуя её запах, но будучи воином, привычным к запахам и похуже, например, горелой человеческой плоти, сразу же, удостоверился, что брат спит, но губы его сухи.
Квотриус, отослав негодного раба в камору к себе подобным, сам сходил за колодезной водой и принёс в комнату высокородного брата и Господина, а сейчас просто страдающего от жажды человека, хоть брат и чародей, целое кожаное ведёрко с благословенной жидкостью, полное до краёв.
Северус во сне вдруг страстно, в этом не могло быть ни малейшего сомнения, застонал, да так протяжно, что Квотриус догадался о причине, заставившей брата-стоика… так стонать – верно, Морфеус послал ему образ прекрасной девицы-патрицианки, и высокородный брат и Господин попросту, как все смертные мужчины в таком случае, излил семя.
Буду уповать на богов, дабы не понял он, что слышал я его стон страстный. Интересно только, что за патрицианка успела завоевать сердце высокородного брата и Господина моего Северуса так сильно, что погнушался он лучшей, любимейшей более остальных, не считая матери моей, молодой красавицы – рабыни высокородного отца нашего. Кто сия девица, коя удостоилась чести привидеться высокородному брату моему? – думал молодой человек, боясь спугнуть, без сомнения, эротичное видение брата – чародея. – Как мечталось бы мне, чтобы моё имя слетело с его прекрасных, таких целомудренных губ!
И тут в комнате тихо раздалось протяжное:
– Квотриу-у-у-с…
Не может быть! Мне послышалось! Не мог высокородный брат звать во сне меня, грязного полукровку!
Влюблённый младший брат почти вовсе потерял от возбуждения голову, но продолжал уговаривать себя, чувствуя поднимающийся от прилившей к паху крови пенис.
Верно брат – маг почувствовал во сне, что я рядом и стоном попросил о помощи, – успокаивал разыгравшееся воображение Квотриус. – Hо что мне делать сo вставшим пенисом, как не удовлетворить возникшее желание?!
Как стрела из лука, вылетел он из опочивальни высокородного брата и Господина, и бросился в пустующую, находящуюся поблизости прихожую комнатку. Последней его разумною мыслью было, что всё больше хочется звать Господина дома просто, как обычного сводного брата, прекрасным, так подходившим ему именем.
В прихожей он задрал тунику и обхватил, как обычно, правой рукой, уже причиняющий боль мужской орган и, совершив быстро привычные движения, извергся семенем на пол и себе в кулак, в руку. Она предательски трепетала от всё ещё сохранявшегося возбуждения, так и не покинувшего его тела.
– О, брат мой-чародей, зачем ты приворожил меня? Зачем мучаешь таким желанием, которого никогда прежде не чувствовал я даже в мечтах о прекрасной Веронике?! – почти зарычал Квотриус, зная, что в этой глухой каморке его не увидят и не услышат, всё ещё доставляя себе граничащее с болью удовольствие.
Кончив повторно и кое-как утихомирив желание заниматься мастурбацией всю ночь напролёт, Квотриус вышел в душную ночь, чтобы омыть руку в колодезной воде. Он заставил себя подумать о брате, не как об источнике воспалённой фантазии, а как о страждущем без чьей-либо помощи больном человеке. Ведь в исчезновении рвоты посредством магии Квотриус не сомневался. Значит, Господин дома так слаб сейчас, что даже не способен очистить воздух от едких испарений, и брат – бастард вернулся в опочивальню высо…
А-а, сейчас, когда все в доме спят, просто Северуса! – решился Квотриус и несмело присел у спящего брата в ногах.
Он не смел потревожить сон Северуса, но желал, чтобы тот поскорее проснулся и получил бы холодной, – о, нет! – уже нагревшейся в парном воздухе родниковой воды. Квотриус снова пошёл за свежей жидкостью.    
Северус видел лицо Братика, но думал, что привиделось оно ему после похабного и скабрезного, как анекдоты Ремуса, сна с непосредственным участием этого развратного тихони Квотриуса. Сейчас, когда в комнате никого не было, Снейп решил, если тот посмеет ещё раз сунуться, устроить ему небольшое нравоучение посредством магии, чтобы не беспокоил по ночам сон высокородного брата и Господина.
Окончательно ссориться с Братиком Снейпу не хотелось, поэтому он подумал учинить над Квотриусом почти беззлобную шутку.
Какая же вонь и духота! Неужели климат Англии так изменился с тех давних пор? Сейчас, после пусть и бредового, но сна, у профессора появились силы на три-четыре простейших заклинания, первым из которых стало:
– Aerum nova!
В воздухе заметно посвежело и стало прохладнее – исчезла эта жуткая, неанглийская духота, сменившись лёгким движением воздуха.
Вторым стало необходимое:
– Aquamento!
И Снейп напился холодной, свежей воды, льющейся из кончика волшебной палочки.
Ну а третье зельевар приберёг к возмутителю спокойствия – Братику, если он, конечно, наберётся наглости вернуться и продолжать пялиться бесстыжими глазами на Господина и высокородного патриция Снепиуса Северуса.
И Братик вернулся, подошёл близко к внимательно следящему из-под полуприкрытых глаз Северусу с каким-то кожаным приспособлением на верёвочной ручке.
Мгновенно вытащенная из-под неудачной пародии на подушку волшебная палочка, и молитвенно прозвучавшие в тишине слова:
– Смилуйся, высокород…
И заклинание:
– Tarantallegra!
Холодная и вкусная колодезная вода из кожаного ведра, не удержанного в бешеной пляске Квотриусом, окатила профессора, и Снейпу впервые за многие годы стало стыдно перед простым, но таким заботливым безо всякой на то причины магглом.
Для Очищающего заклинания теперь не было нужды.
Наконец, на излёте магической ауры ослабленного организма Северуса, но такие необходимые и для него самого – проснувшейся так некстати совести, и для безвинно пострадавшего Квотриуса, последние слова:
– Finite incancantem!

0

9

Глава 8.

Северус поел, наконец-то, парной телятины в полном и гордом одиночестве, прогнав ещё затемно вкусивших своей неудобоваримой пищи домочадцев, пришедших с благопожеланиями нового дня, отмахиваясь от них в сердцах:
– После вчерашней оргии видеть вас не желаю! Уйдите, противные! Вы во мне желание поесть нормально убиваете. Без меня теперь вкушайте своих агнцев.
Братик не явился засвидетельствовать своё почтение – наверное, или испугался, или обиделся после ночного шоу – ну и Мордред с ним!
Хотя… Вот все припёрлись, а он… нет.
Сейчас он чувствовал себя спокойно, читая в библиотеке, действительно, обширной, включающей даже древнеегипетские папирусы, исписанные непонятными иероглифами, работы Сенеки. Этот философ-стоик всегда поистине умилял Снейпа каким-то врождённым, что ли, мазохизмом, а этот опус, в частности, рассказывал читателю о пользе голодания, но нет, не для здорового образа жизни, как считают ожиревшие магглы, а в целях воспитания характера ровного, нордического.
Сюда бы для полной коллекции романы де Сада и можно было бы сравнивать, кто кого перещеголял в разработке идей садо-мазохизма, этой своеобычной концепции мировоззрения, – со скрытой ехидцей думал профессор.
А скрытой была переполнявшая его жажда позлословить, как обычно, всласть, потому, что не на ком было вымещать её – Братик отправился в термы, где-то на час опередив высокородного брата и Господина, к удивлению зельевара, не спросясь у него о столь важном шаге.
А мыться вместе с Братиком – об этом после того горячечного сна и речи быть не могло.
Не хватало бы только, чтобы мой "дружок" прилюдно встал на него, – так думал Северус, лениво разворачивая свиток.
Северус уже не был… на сто процентов уверен в собственной гомофобии после сегодняшней ночи. Напротив, он убедился в том, что Братик, пользуясь магическими знаниями, наверняка существующими у друидов уэскх`ке и переданных ему матерью, в свою очередь бывшей дочерью и сестрой вождя, грубо, по древнему обычаю, приворожил его, Северуса. Вот и явился в похабном сне с таким подробностями, о которых на свежую голову, вот как сейчас, профессор и додуматься бы не сумел – фантазии бы не хватило.
Обрывки же, да и только, подобного рода знаний он почерпывал из пошлых анекдотов пьяного Люпина.
Только не было в тех анекдотах таких подробностей, как ощущение поцелуя, тяжести чужого, мужского тела, глянцевито поблёскивающих во тьме чёрных красивых глаз… сына рабыни, недостойного Господина дома – статуса, к котрому постепенно привыкал Северус. Но именно этому вот худородному Братику и суждено будет продолжить славный, древний, патрицианский род Снепиусов.
Придётся Братику попотеть без меня, когда я исчезну из этого, уже задолбавшего меня мира, преодолев гомосексуальность, всё же латентную, и с помощью покровителей Папеньки найти-таки достойную моего рода будущую супругу себе, худо-бедно, но патрицианку, – думал Северус о Братике с нескрываемым пренебрежением.
Ещё бы не думать о нём так, хотя он, вообще-то, хорошее дело для меня хотел сделать, а я… заставил его ноги бешено отбивать ирландскую чечётку, то-то он испугался! – мысли профессора прыгали, как уж на сковородке.
А то, не приведи Мерлин, привяжется Папенька: "Женись, высокородный наследник мой и Господин дома!"
А мне что прикажете делать? Грубо заявить ему, как говорят… говорили… будут ещё говорить мои студенты друг другу: "Отвали!" или жениться и размножиться в этом времени? Но это уже извращение покруче, чем галлюцинация, наведённая на меня Братиком – быть предком самого себя…
Да нет, тогда я просто-напросто исчезну из настоящей реальности, то есть, из моей реальной жизни в будущем – совсем запутался – где какая по-настоящему истинная реальность? Ведь в этой я и ем, и не только, и сплю, и читаю, правда "ненастоящие", не сохранившиеся в моём времени опусы великих древних, но ведь так и должно быть!
Раз эти труды не сохранились к моему истинному "настоящему", значит, им место именно здесь!..

… Труд Сенеки был напрочь позабыт – так увлёкся Северус своими обоими "настоящими", что сотворил себе эрзац сигареты и нервно закурил – в библиотеке! Даже про меры противопожарной безопасности забыл, стряхивая пепел прямо себе под ноги. Удобные это штуковины – земляные полы!
Ах, как же хорошо было бы вымыться не мочой, а ароматным, дорогим из-за ингредиентов, на него пошедших, мылом, в собственной ванне, да хотя бы и в Хогвартсе – там личный домашний эльф Линки чуть языком бы её не вылизал, и блестела бы она белой сияющей эмалью, и не пришлось бы раздеваться на глазах десятка мужиков, и текла бы в неё освежающая, чистая, чуть прохладная по такой жаре вода…
Снейп уже изрядно накурил в хранилище свитков, папирусов и вощёных дощечек, когда в библиотеку ворвался, иначе не скажешь, свежевымытый Братик.
– Я нашёл тебя, высокородный брат и Господин мой Северус, по аромату твоих трубочек, испускающих разноцветный дым! – радостно сообщил он.
– Чему ты так радуешься, Квотриус? Развлёкся в термах? И как оно там, веселее, чем изображать дома недотрогу?
– Но… Я спешил к тебе, мой Господин и брат, ведь за утренней трапезой тебя не было, и я не мог узнать, здрав ли ты?
– Вполне. Я не буду больше принимать пищу с домочадцами – после вчерашнего показательного выступления, которые нам устроил высокородный отец с моей… такой же матерью, у меня появилось желание есть в одиночестве. Да и ты не будешь в следующий раз стесняться своего Господина и даже не посметь развлечься. Ты ведь из-за меня так сурово, стоически, – Снейп ухмыльнулся, – обошёлся с рабыней?
– Н-нет, не из-за тебя, высокородный мой брат и Господин – я не люблю чужие вещи, а эта женщина, как и все в доме, кроме Карры, принадлежат отцу. Ты ведь слишком чист, чтобы пользовать рабынь или рабов отца, да и нам, твоим домочадцам, с тех пор, как стал Господином дома, всё равно что отец.
– Но ведь ты, ты же хотел её – знаю я сие потому, что прочитал твои мысли, – солгал профессор.
– Повторюсь, добрый мой высокородный брат и Господин, я не желал её… вовсе.
И если бы ты имел намерение и вправду прочитать мои мысли, – смело заявил Братик, – ты бы увидел, кого я желал.
– Ах ты, етить тебя к Мордредовой матери! – смачно выругался Северус. – Но что уж тут, замечательное выступление. Признаться, не ожидал от тебя, тихоня, такой смелости – перечить Господину и магу.
В общем, родителям уже о своём решении я сообщил, а теперь и ты поспел ровно вовремя, дабы услышать его из моих уст. Потому, что сейчас – моя очередь, Братик, идти в термы, хоть ты и был столь любезен ночью, что окатил меня ледяной водой. Но, умолчу – сделал ты это не из дурных побуждений, а под заклинанием.
Видя по-коровьему хлопающие ресницы брата, зельевар терпеливо разъяснил:
– Иначе говоря, ты временно был не в себе, а под влиянием моего чародейства. Именно поэтому я не виню тебя ни в чём, кроме…
Снейп обвёл контур губ указательным пальцем и явственно услышал попусту сдерживаемый вздох Братика.
– Кроме, пожалуй, одной вещи, которую, я знаю, ты можешь исполнить для меня.
Снейп знал, что балансирует сейчас на грани между здравым смыслом, присущим ему, как любому англичанину, и мистикой, к которой относился не то, чтобы небрежно, сам являясь волшебником, но с опаской.
И всё же он решился, а термы… термы подождут.
– Не знаешь ли ты, Квотриус, от матери своей или других рабов бриттских родов, чьи наречия ты, надо думать, хорошо понимаешь, о практике друидов? Не могут ли они насылать порчу на неугодного сородича?
– Да, высокородный брат и Господин мой Северус, знаю, но не от матери, которая принадлежит по рождению к семье вождей, а не династии друидов, а из свитков ромейских, многомудрых, в коих пишется и о верованиях варваров.
А наречий бриттских, различных меж собою, я вовсе не разумею, ибо и с матерью своей говорил всегда на благородной латыни.
Вот как – у бриттов уже сложились династии магов стихии Земли, – профессор заметил это для себя с удовлетворением от добытой задаром информации.
Ведь он помнил… какую цену заплатил Волдеморту за возможность приобщиться к тайным, герметическим основам бытия и мироздания.
– И да, друиды обладают большими знаниями в приношении жертв духам и богам, – тем временем продолжал Квотриус, – но пишется мало об этих волшебниках – только то, что не используют они для колдовства своего таких вот деревянных палочек, как у тебя, высокородный брат мой и Господин.
Но неужли ты, путешествуя по свету, не встречал священных рощ друидов? В Альбионе их множество, даже у пиктов есть священные леса, в которые заходят только шаманы их, да и то – лишь по большой необходимости, например, когда Нелюди вымирают.
Хотя, наверное, перемещался ты в образе птицы, чтобы проделать путь по всей Ойкумене и за её пределами и мог не разглядеть, верно, малых, с высоты твоего полёта, людишек.
– Откуда узнал ты мою анимагическую форму?! – взревел Северус, забыв, что молодой человек только сделал кажущееся ему разумным допущение.
И он, уже спокойно, с достоинством добавил, взглянув на перепуганного гневом своего брата и Господина, Квотриуса и пожалев мальчишку:
– Я подумал, ты и есть колдун, раз узнал, что для перемещений на расстояния, вот как отсюда до Лондиниума и даже далее, превращаюсь я в большого ворона.
Братик при этих словах профессора – анимага упал на колени и опять ткнулся носом и лбом прямо в сигаретный пепел.
– А ну встать! Ты же только что вымылся, точнее – тебя помыли, а ты так и норовишь свалиться мне под ноги.
– В ноги, Господин, в ноги… Припасть к твоим стопам и облобызать их – большая честь для грязного полукровки!
– Ну и ползай тут, в пепле, а я пошёл. Кни… Свитки соберёшь и, кстати, откуда такая замечательная во всех отношениях коллекция порнографии?
Да встать – я так велю! Ещё раз спрашиваю, а то заползался ты совсем и не слышал ничего. Так вот, повторяю – откуда…
– Я слышал, высокородный брат и Господин мой Северус. Это… э… подарил мне отец почти год тому, чтобы… э… мне захотелось бы жениться, – приятно краснея, аки невинная девица, мямлил Братик.
– Но мне не помогло, я всё равно не хочу, а теперь, так и вовсе не захочу! – быстро пробормотал Квотриус.
– Это почему же ты не захочешь?!
Снейп угрожающе навис нал молодым человеком, словно над нашкодившим студентом.
– Это… потому, как не мне жениться теперь надо, а тебе, высокородный наследник патрицианского рода Снепиусов, о мой Госпо…
– Хватит! Хватит о женщинах! В мои планы вовсе не входит жениться накакой-то развратной, чистокровной дурочке!
– Но ведь твоя мать молила всех богов, чтобы ты вернулся из небытия, в которое она случайно отправила тебя! Ради патрицианского наследования рода нашего отца и твоей матери!
– Я теперь Господин дома, и я не же-ла-ю же-нить-ся!
Попросту у меня другие планы на этот год.
Северус договорил уже спокойно, всё же взяв себя в руки и перестав плеваться от злости.
Действительно, в планы Снейпа входили розыск среди большого народца х`васынскх` победившего участника магической дуэли, разыгравшейся в Последней Битве, и возвращение с более сильным, чем прежде, магом – победителем в "настоящую" реальность, в начало двадцать первого века. И уж вовсе не какая-то там женитьба – из-за неё же дети пойдут, в конце-то концов!
Взять легион, можно с Папенькой и Братиком, как опытными воинами, и прочесать все стойбища обезглавленного им, Северусом, родового союза.
Да, должно быть, родовой союз занимает значительную территорию кочёвки, но что значат варвары против, закалённых в борьбе с такими же родами бриттских племён, ромейских легионеров?
Главное при этом рискованном мероприятии – остаться в живых самому, а для этого нужна не только волшебная палочка. Наставник Моальворус, пожилой чистокровный волшебник из обедневшего рода, обучал юного Северуса фехтованию на рапирах, когда наследник и единственный сын Рериуса возвращался из Хогвартса на каникулы.
Значит, рапира…
В Сибелиуме должна, да просто обязана быть кузня. Теперь главное – объяснить кузнецу, о котором даже неизвестно, гражданин ли он или простой колон, но да это и не столь важно, главное, что б сообразительным оказался, – напряжённо думал профессор, – объяснить, как выковать принципиально иной вид оружия, более действенного в бою, чем,  по старинке сделанные, гладиусы легионеров. Даже спата мне не подойдёт – слишком тяжела и непривычна для руки. Она же – рубящее оружие в отличие от рапиры, могущей, конечно, изрядно поранить пуанкаре*, но, в основном, всё же, колющей.
Ведь у варваров длинные, железные мечи и наконечники копий и стрел. Хоть железо и дрянного качества – в этом я убедился, когда в ту злополучную и для меня, и для наевшегося "травки" Нуэрдрэ, ночь, рассматривал его копьё.
Просто, когда мы были ещё с Минервой – о, что с тобой сейчас, трусливая женщина? – и появились колесницы воинственных х`васынскх`, в солнечных отбликах, и находясь в состоянии крайней ажитации, я решил, что у бриттов  медное оружие, однако… оно оказалось железным.
Итак, что мы будем иметь? Трёх- или четырёхгранный стальной клинок длиной до трёх футов, обязательно с гардой, пусть и простой, сложную он не выкует. Так, получается около 2,5 кубитусов**. Колющее оружие, способное, при достаточном владении, а у меня оно есть, перерезать противнику горло. По-моему, этого достаточно – просто владению родовым мечом Снейпов меня учили недостаточно для ведения настоящего боя.
Да и такой длинный меч был бы перебором, ведь у варваров мечи лишь чуть длиннее гладиусов и уж много короче спат!
Ха! Подумать только – профессор зельеварения Хогвартса – школы волшебства и магии, Мастер Зелий, первый в Европе алхимик, ездивший на конференции коллег и поражавший их своими докладами и язвительной манерой вести последующие дискуссии, волшебник в неизвестно теперь, каком поколении, но всё же…
Северус Снейп будет убивать не ядом, не на магических дуэлях, как в страшные, слава Мерлину, ушедшие безвозвратно времена шпионажа на двух самых одиозных личностей того, "настоящего", времени, а, взяв холодное оружие в ручки свои белые, запачкает их в крови древних бриттов – не смешно. Хотя, после лорда Уоррика…
Нет, не буду вспоминать об этом недоразумении…

Так думал Северус, оставшись в покое и желанном одиночестве.
Он насильно вытолкал из библиотеки назойливого, старающегося обнять ноги профессора и облобызать его туфли из драконьей кожи, Братика, аж пустившего слезу от "величия высокородного брата и Господина своего Северуса, способного менять облик прекрасный человеческий на тело мудрейшей птицы Альбиона – великого, чёрного, как безлунная ночь, ворона и могущего летать како сия величественная птица".
И так достал Снейпа высокопарный слог унижающегося перед ним Братика, что даже тошно стало, но в груди предательски защемило, и в мыслях остался Квотриус, как ни занимал себя Северус мыслями об оружии вообще и о рапире в частности – столь необходимому и единственному холодному оружию, с которым он хорошо ладил.
Странно это всё, загадочно и неясно…
Отчего Братик… так относится ко мне, будто бы я – невиданная диковина, более того, драгоценность? Не понимаю.
Папенька после неудавшейся оргии – холоден, как и положено настоящему ромею, да он и вообще не из чувствительных.
Маменька – в откровенной прострации – что она сделала такого, что её восставший из мёртвых "сын" не желает более трапезничать с семьёй?
А вот Братик… Будь он девицей, я бы подумал, что он влюбился в меня, но, да, ведь он же – полукровка и способен на более сильное и откровенное выражение эмоций, чем "мои родители" – патриции…
А вдруг он и вправду влюбился… в меня? Вот ведь незадача какая…
Если только он действительно не колдун и не ворожит так, чтобы приходить ко мне по ночам в таких живых, явственных снах, которые ярче реальности, таких… наваждений.
Вот сегодня ночью и проверю – если взялся "любить" меня в снах, значит, явится снова, и сон будет более… откровенным, не знаю, как и подумать об этом. Это же противоестественно… но не в эти развратные времена – одни финикийцы и мальчики со здоровенными солдатами Императора чего стоят…

Северус взялся за "Сатиры" Публиуса Овидиуса Насона – они нравились ему больше аналогов Ювенала и… снова забыл обо всём – и о термах, и о холодности Папеньки, и о предполагаемой женитьбе, и о Братике, и даже о рапире…
А вот о Северусе никто из семьи не забыл – трапезничали на ночь самой сытной и тяжёлой пищей – считалось,что после такой еды крепче спится, да и на утехи ночные сил остаётся довольно. Но наследник – чародей только с утра телятины постной откушал, да всё время в библиотеке пролежал, пуская едкий дым из появляющихся из ниоткуда тонких, коротких трубочек…
… За чтением день незаметно подошёл к концу, и рабы предложили Господину и домочадцам совершить ставшие для Северуса уже обычными, бесполезные с его точки зрения, "гигиенические процедуры".
Они заключались в умывании лица и рук и прополаскивании рта в подогретой воде с только мешающимися размоченными лепестками роз и посещением общего отхожего места, в котором специально для мужчин была установлена кадушка для мочи, которую собирали по всему городу и доставляли в термы.
Снейп засыпал с чувством тревоги и, одновременно… ожидания. Ему и хотелось разоблачить Братика в предполагаемой ворожбе, и… хотелось отчего-то, чтобы сон повторился, но с ещё большими подробностями.
Северусу было стыдно признаться самому себе в этом желании, но… проклятая девственность в сорок три года откровенно утомляла. Ну не с профессором Элизой Синистрой же ему было романы крутить – она годилась ему в матери, хоть и сильно симпатизировала Мастеру Зелий, увлекающемуся астрономией.
И пришёл сон.
Квотриус, медленно, пуговка за пуговкой расстёгивающий его сюртук, бережно снимающий жилет и уже мешающую разгорячённому телу рубашку; Квотриус, нежно целующий его в губы, веки – о, боги!.. Квотриус, медленно запускающий ему руки за шею и склоняющий к себе, своему алому, как кровь на снегу, рту; Северус целующий брата, нежно проводящий языком дорожку из-за мочки уха по шее до ключицы; Северус, запускающий руки под тунику брата, снимающий её рывком через голову; Квотриус, несмело целующий безволосую грудь брата – ну же, смелее, – вот так; Северус, прикусывающий крохотный розовый сосок; Северус, слышащий нескрываемый, восхищённый, такой желанный полустон – полувскрик брата; Квотриус, встающий на колени и языком обводящий кожу вокруг пупка брата; Квотриус, расстёгивающий пуговицы на брюках брата, приспускающий шёлковые трусы; Квотриус, берущий тёплыми, нет, жаркими, руками эрегированный член брата и вопросительно смотрящий ему в глаза; Северус, мгновенно проникающий в мозг Квотриуса и видящий там такое море доверия, страсти, настоящей, не братской – отнюдь! – любви и почтения; Квотриус, затапливающий Северуса этим теплом, разгорячённым воображением, рисующий такие картины любви, что брат утопает в неге и…
Северус протяжно застонал:
– Кво-о-триу-у-с…
И вошёл в опочивальню Северуса брат – нагой, прекрасно, атлетически сложенный, и опустился на колени перед ложем Северуса, и промолвил:
– Брат мой высокородный и Господин дома, Северу-у-с-с…
– Возляг рядом, Квотриус.
– Ты, ты… Северу-ус, позволяешь?..
– Ляг же, скорее, прижмись ко мне, нет, лучше сначала раздень меня…
Квотриус послушно расстёгивает эти странные, мелкие фибулы на драгоценной тунике брата, так плохо слушающиеся огрубевших от рукояти меча пальцами… Но он справляется…
Боги, сколько же одежд носит брат одновременно! И все надо расстегнуть потому,что он, Квотриус – наг, Северус же одет…
Наконец, последняя одежда сброшена, но… остались эти варварские, красивые штаны… Их тоже нужно снять.
Брат, всё же, сжалился над ничтожным полукровкой и сам освободился от штанов, да так ловко…
Но нам нём осталось ещё одеяние – без фибул и разрезов, что-то странное, надетое на бёдраи прикрывающее срам, похожее на набедренную повязку Нелюдей, но эта тряпица не болтается свободно, как у них. Да и странно было бы, если на Северусе, хоть он и провёл жизнь среди варваров, но, всё же, патриции – была такая же вещь, как у Нелюдей…
Сорвать – не получается, да и сердится брат на мою попытку.
Может, это ещё какая-то невиданная одежда, скрывающая… быть может, на пенис брата нельзя смотреть ему самому?
Но как же он удовлетворяет себя в этом набедренном одеянии, так плотно прилегающем к телу?..
А, вот он освождает себя из этой странной, шёлковой одежды…
Боги, как же Северус красив сейчас – нагой! И глаза его светятся – безлунной, тусклой ночью… Тонкий, хрупкий, словно из воска, только лесного, белоснежного…
Как же я груб в сравнении с ним!..
Коснуться его естества?..
Страшно и хочется до боли, жжения в паху…
Вот если бы он хотя бы дотронулся, пусть до груди или живота, а лица… Интересно, что бы я почувствовал, коснись он моих губ пальцами?..
А губами? Боги, он собирается, или мне только кажется, поцеловать меня?..
Да! Какой он нежный, брат мой…
Вот теперь и я могу, наконец, коснуться уголка его губ – на большее я не осмелюсь… Они слаще мёда…
Он прикусывает мне мочку уха-а-а! Что же это за ласка! Почему молчать? Мне же так хорошо с тобой – пускай все слышат…
Ах, да, мы же братья… Но сводные, брат мой… Северу-у-с-с! Я готов кричать о нашей любви на каждом городском перекрёстке!
Не надо?.. Но отчего? Разве любовь может быть нечистой?
Отчего всех граждан оповещают о заключённом Союзе? Чтобы все радовались и молились о счастливой жизни новых супругов… Разве наша любовь запретна?
Ты снова говоришь на языке, коего я не разумею… Прошу, хоть я и у верен, что ты знаешь все языки жителей Ойкумены, перейди на наш родной…
Можно ещё раз поцеловать тебя, родной?.. Не спрашивать, а целовать? И ты не станешь гневаться?.. Ах… Слава Амурусу, Стреляющему Метко! Слава Венере светлокудрой! Воистину слава!

– А можно я поцелую тебя… там?..
Так ты этого хочешь?.. Нет, я не умею, зачем мне было нужно это с Каррой?
А, женщин тоже можно целовать… там? Но поверь, не её – ты не видел Карру, от того ты и говоришь так…
– О, Квотриус, сильнее, сильнее… Вот так, красавец мой…
Так, о-о-о, так! Ещё, брат мой. Ещё-о-о-о!
Северус излил семя, много семени в глотку сводного "брата", Квотриус сам догадался выпить его.
Теперь оба лежали, обнявшись, и самозабвенно целовали друг другу губы, веки, брови, виски с неистово бьющимися жилками, потом перешли к шеям, целовали, лизали и покусывали их, ласкали нежную кожу на ключицах.
Северус спустился ниже, как во сне, и прикусил , оказавшийся и вправду маленьким и розовым, сосок Квотриуса, тот, не сдержавшись, громко вскрикнул и изогнулся с какой-то звериной грацией, потом младший "брат" сделал то же самое и с возбуждённым, коричневым соском Северуса, а тот прикусил губу и животно застонал…
… – Я опять кончил во сне. Боги, что же мне снилось?.. Квотриус. Братик.
Опять волхвовал, и снова наколдовал мне эротический сон, да какой откровенный и… живой. Посмотрю я утром пораньше в глаза его бесстыжие – что будет в них? Вот и прочту. Ну, я ему покажу.
Да всё ты уже показал ему, успокойся, Сев.
Он разве только задницы моей не видел, а в остальном…
Да я не только принимал щедро расточаемые ласки Братика, но и сам дарил, да что вытворял и позволял, аж вспомнить стыдно!
… А было ли это всего лишь сном?..

_____________________________________________________
* Пуанкаре – слегка утяжелённый режущий и колющий наконечник рапиры.
** Кубитус, дословно "локоть", равен сорока четырём сантиметрам.

0

10

Глава 9.

Наутро Снейп, как всегда злой, да теперь вдобавок из-за ночного наваждения и не выспавшийся, к ещё большей, уже зашкаливающей ярости на весь этот дерьмовый мир, получил закуску из скисшего кобыльего молока с лепёшками. Но у него был жуткий, непонятно откуда взявшийся аппетит, и профессор жадно съел предложенную рабом жалкую подачку Господину дома вместо полноценного, сытного, как вчера, завтрака. А попросту – набил живот хлебом. Он был тёплым и приятно наполнял урчащий желудок.
Это жалкое подобие еды было подано по распоряжению Маменьки, которую он, хоть к какому-то счастью, не видел, как и остальных домочадцев, уже поевших ко времени его выхода из спальни. На словах же, через раба, Маменька просила передать обычные, наверное, теперь, сожаления об отсутствии высокородного сына и Господина дома за общей трапезой и извинения за отсутствие телятины.
– Да уж, жаль, – передал Маменьке через "почтового" раба Северус. – Хотелось бы к ужину получить тельца. Да пусть отрежут ляжку и сварят её в подсоленной хорошенько воде, набросав в кипяток порезанной мелко моркови, лука и, пожалуй, репы и сварят до размягчения овощей, вот и всё. Запомнил?
– Пожалуй, Господин, да.
– И вот ещё – позови ко мне брата. Это срочно.
– Господин, к какому времени приготовить тебе отвар из телятины ?
– Поскорее. А лучше – после Квотриуса, брата моего, позови ко мне высокородную патрицианку Веронику. Я хочу поговорить с ней о наваре. Она поймёт меня лучше, чем ты, раб.
Но сперва – брата.
Через несколько минут в трапезную снова, как вчера после терм, ворвался сияющий, как начищенный сикль, Квотриус.
Уже по его довольно и открыто улыбающемуся красивому лицу Северус понял, что сеанс легилллименции проводить нет нужды – всё произошедшее между ними ночью было правдой, как это не прискорбно было признавать при свете дня.
Что-то неправильное было в том, что случилось – нагие разгорячённые тела, поцелуи и… не только. О том… чем было "не только", Снейпу было зазорно вспоминать, а вот Братик, напротив, излучал неприкрытые обожание и надежду на продолжение банкета в следующую, такую же глухую и безлунную – почему опять глухую? – ночь.
Понравилось ему по глухим ночам шастать, возьмёт и наколдует ешё одну такую же, и сам придёт.
А Северусу что дедать прикажете? Принять "гостя" или вытолкать взашей? Первое обещало неиспытанное ранее удовольствие, в второе – сохраняло честь профессора непоруганной.
Хотя, после сегодняшнего, о какой-такой чести можно говорить?
Или, может, всё-таки взять и принять за идеалы мысли стоиков насчёт низких плотских удовольствий?
Но шкатулка, раковина жемчужины, да называйте, как хотите тот обитый изнутри крепом сундук, в который была спрятана сексуальность профессора, уже раскрылась, правда, на чуть-чуть, но и этой "щели" оказалось довольно, чтобы хотелось ещё…
– Не довольно ли тебе, Сев?
Зельевар на чистом английском уговаривал сам себя по пути в термы в сопровождении трёх дюжих рабов после окончания беседы с Маменькой на тему гастрономических "изысков" в виде супа.
– Может, хватит "проказничать"? Ах, ну да, я же только начал…
И вот за этим меня занесло магией Запретного Коридора именно в то самое время, когда среди х`васынскх` обретается неприкаянный победитель?
А вдруг победитель, напротив, отдав все силы магической дуэли, теперь слабее последнего… раба?
Снейп с ужасом подумал о приоткрывшейся возможности жизни, допустим, мистера Поттера.
Уж больно хотелось, чтобы выиграл дуэль именно он, освободив его, Северуса, от постоянной паранойи возродившегося Тёмного Лорда, раздававшего Круциатусы, как леденцы.
Профессор по неанглийской (снова!) жарище доплёлся до терм, уже начиная заваливаться на руки мерно ступающему сзади рабу.
– Что в Сибелиуме с этим дементоровым климатом?!
Разгневанный Господин, всё же стоически дошедший на своих двоих, возопил на непонятном языке, но с кажущимися рабам-бриттам некоторыми странно созвучными словами…
… Но чего путного можно ожидать от говорящей скотины, взятой в плен ещё детьми вместе с молодыми матерями?..
Оказавшись в близости первого бассейна – воды, такой желанной телу воды! – Снейп прислушался к непонятными звукам, исходившим из помещения и не выдержал – заглянул за стену, не успев, как оказалось, к счастью для себя, раздеться.
Во фригидариуме кто-то из граждан, несмотря на прохладную воду, изрядно перевозбудился и позвал накрашенного массажиста – финикийца, a тот подставил поджарую задницу для совокупления… Оба похабника стонали и вскрикивали, очевидно, от получаемого сладкой парочкой удовольствия, причём финикиец старался изо всех сил насадиться на багровый, толстый – фу! – член горожанина – к Мордреду его в пасть! – наяривавшего пришлеца в анус с громким шлёпаньем…
Больше Северус не выдержал посконной и суконной порнографии, не на искусно выполненных иллюстрациях с сатирами и и нимфами, а вот так вживую, наблюдая за отрытым совокуплением двух мужиков, прямо, как в анекдотах Ремуса…
Но то ведь были анекдоты, а не – вот он, разврат-то какой! – перед закрытыми глазами стоит, а нужно хотя бы влезть в туфли – ну не босиком же из места общественной помывки, как последнему рабу, бежать, правда?..
–И ведь нет, чтобы укрыться от посторонних, к тому же масляных взглядов остальных отмокавших – нет, им при всех, в и без того не особо чистой, но прохладной водичке подавай! – ругался на народной латыни профессор.
Он не на шутку разозлился, что его, Ужас Подземелий, позорно "изгнали" из терм, таких желанных – ведь он не мылся уже целых трое наполненных то дневного жара, то ночной… духоты, да, духоты и только, суток!
– Ах, где моя ванна?! – воскликнул он, кипятясь от бессильной злости, по-английски.
Ведь на латыни существовало только понятие:"Термы", но никак не индивидуальное средство гигиены – "ванна", да и унитаза от ромеев ожидать было зря…
А так хотелось бы усесться спокойно на чистого, белого "коня", а не испражняться… так, раздельно.
Северус вернулся в дом, подгоняемый невесёлыми мыслями, значительно быстрее, чем был его путь в термы, заметив, однако, по правую руку отдельно стоящее, без усадьбы, здание с портиком и двумя парами колонн по бокам от открытой, не по ромейским обычаям, двери. На портике была выбита какая-то надпись, но профессору было не до  лингвистических упражнений. Он так и не поинтересовался, что это за, совершенно очевидно, общественного, но непонятного назначения, постройка.
Снейп завалился в опочивальне на дурацкое, неудобное, жёсткое ложе и, обнявшись с подголовником, как девушки – студентки с подаренными кавалерами плюшевыми медвежатами, уставился в низкий, небелёный даже, потолок, разглядев в углу гнездо здоровенного, жирного паука.
Даже потолок не обтряхнули веником для "высокородного наследника, сына, брата, свата и тэ дэ, а, да, ещё и Господина дома!
Всё сейчас раздражало потного, пыльного Северуса – о еде не могло и речи идти после той, похабной картины в бане.
– Но всё, что нас не убивает, то нас делает сильней! – вспомнил профессор строку из так понравившейся ему песни приглашённого на Святочный бал в прошлом году вместе с группой мага – рок-певца Грегори Леттиуса. Вот, даже имя запомнил!
Но потом несчастный зельевар вспомнил рефрен той же песни:
– И убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убива-а-ать! – напел он по памяти хорошо поставленным голосом и преисполнился испробовать эту неуёмную, откровенную жажду Грега на ком-нибудь из "родственничков" – желательно, на Братике.
Потому, как Северус только с полчаса назад видел, к… чему в итоге приводят грязные игры двух мужчин, начинающиеся с переплетения горячих тел, трения пенисами о бедра, такого… всё ещё, да, желанного, посасывания члена (хорошо хоть, что Братик не просит о взаимности в… этом) с последующей эякуляцией и сводящими напрочь с ума горячечными поцелуями и, теперь уже, взаимными ласками сосков и…
Хватит, а то вон – опять "дружок" голову свою неразумную поднял.
… Скучное, как всегда одинокое, онанирование, привычное Очищающее заклинание, никакого … того удовольствия… Скукота… Скукотища…
Нет, я его точно зааважу, если он только голышом в опочивальню войдёт, как вчера. Только бы ненависти для Непростительного хватило! А может, его "круциатнуть" как следует? – решал "высокородный брат" судьбу брата – полукровки.
Ведь Снейп и в Хогвартсе, будучи деканом Дома, славящегося чистокровностью распределяемых на него студентов, относился к полукровкам и магглорождённым с еле скрываемым презрением.
А тут – такой "сюрприз" для чистокровного волшебника – среди бессчётного числа живых скотов – сводных "братьев" по на редкость плодовитому Папеньке – и вдруг особо образованный, явно из высокого сословия всадников, ни за что – только за красоту матери – наложницы, выделенный из общего стада рабов полукровка, готовившийся в наследники и станущий им – не оставаться же тут Северусу! – да к тому же ещё и презренный маггл, и всё это – Братик.
– И убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убива-а-ть! – снова исполнил профессор, но потом задумался:
Лишить собственный, хоть и маггловский пока, род, наследника невозможно – "прервётся нить времён", как написал великий маггл Шекспир, и это правильно – нельзя… так резко вмешиваться в историю. Значит – не авадить, но Круциатусом пугануть можно вкупе с заклинанием Немоты, – Высокородный брат, наследник и Господин дома пришёл к окончательному выводу.
Но на эту крайнюю меру запугивания я пойду только, если он заявится, как вчера – или сегодня? – нагим.
Приди он одетый, и я чисто по-человечески поговорю с ним, попробовав вызнать его секрет. Я же всё-таки шпион по натуре своей, хоть и бывший, но это обстоятельство дела не меняет – Братик-то о моих жизненных перипетиях ничегошеньки, к моему счастью, не знает, да и не узнает никогда потому, что это знание для него – тоже вмешательство в историю рода, а этого быть не должно.
В общем, в беседе с Братиком, буде она состоится ночью, или я сам организую её перед походом на х`васынскх`, надо держать ухо востро.
Так, не удалось вымыться – пойду к кузнецу – пусть выкует мне рапиру, о которой я думал вчера, но мне помешали. Узнаю, пожалуй, у Папеньки, где тут кузня…

… Ближе к вечеру Папенька появился откуда-то довольный, как кот, объевшийся сметаны, и с маслянистым блеском в глазах.
Та-а-к, ясно – был в лупанарии. И что ж ему – рабынь и супруги не хватает?.. – Снейп думал с раздражением, преследовавшим его весь сегодняшний день.
С налёта, не давая Папеньке рассказать высокородному сыну и наследнику о своих половых подвигах, профессор спросил:
– Выскородный отец мой, ответь мне – пришлецу, где в Сибелиуме находится кузнец, умеющий ковать оружие варваров?
Папенька находился во всё ещё игривом расположении духа и, не спрашивая, зачем высокородному наследнику понадобился грязный колон с таким же подмастерьем, указал, куда идти.
Северус взял обязательное сопровождение – на этот раз двоих рабов покрупнее, чем те, которые сопровождали его в злополучные термы – и пошёл в указанном направлении, стараясь шагать степенно и не торопясь, хотя будь на то его воля, он двигался бы зна-а-чительно быстрее и подшустрил бы к к кузнецу ещё засветло.
Смеркалось, но кузнец работал вовсю, не давая подмастерью – щуплому на вид мальчонке лет двенадцати – переставать раздувать меха.
– Кузнец, к тебе обращается высокородный патриций и наследник славного рода Снепиусов, Снепиус Северус. Выслушай меня внимательно…
Конечно, кузнец преклонял колена и пытался облобызать туфли – пыльные, нечищенные с момента попадания в этот недоделанный мир, а мальчишке, как более юркому, чем пожилой кузнец, это даже удалось.
Суть дела была в том, что Снейп поделился с колоном запретными для этой эпохи знаниями по изготовлению странного, длинного, трёхгранного клинка. Самое же главное – кузнец узнал, на время, конечно, секрет изготовления дамасской стали из имеющегося у него плохого, но железа, с большим количеством закалок заготовки и многократной ковки.
Конечно, получив желаемый клинок, Северус отдал его одному из рабов, потребовав скрыть оружие под холщовой мешкообразной туникой, после чего по очереди наставив волшебную палочку на всех замерших от ужаса свидетелей непосредственного изготовления рапиры – недопустимого анахронизма, произнёс такое необходимое сейчас заклинание Частичного Забвения:
– Oblivate localus!
Потом профессор, как ни в чём не бывало, заказал кузнецу выковать прямо сейчас, отложив заказы бриттов-колонов на мечи, пуго – кинжал с пол-ладони шириной и две ладони длиной, носимый на поясе.
И кузнец с мальчишкой немедля выполнили заказ высокородного патриция, вот только имени его кузнец припомнить не мог – словно какая-то завеса в памяти, на которую он прежде не жаловался, мешала ему, а спросить повторно – значило оскорбить патриция, снизошедшего до его кузни.
И ясно было, как свет дня, зачем понадобился пуго высокородному патрицию в иноземной тунике и… штанах, пришедшему на закате и уходящему глухой ночью, хоть и пришёл он, как и положено, с двумя амбалами, но понятно, что трусливыми, как все рабы. Защищаться от лихих людей нужно было высокородному патрицию, расплатившемуся так щедро за простой пуго, жизнь и честь свою оборонять, вот зачем…
… Северус уже не торопился – рапиру он взял в руку, достав её из-за грязной пазухи раба, несмотря на удивлённые взгляды "говорящей скотины" – мол, откуда у меня бережно придерживаемое рукой странное острие?
Одному из рабов Снейп буквально насильно сунул в руку пуго. Второму, самому крупному, оставалось надеяться только на удачу и собственные сильные, волосатые руки-грабли, в одной из которых коптил взятый у кузнеца для распознавания дороги смолистый факел.
И разбойники вышли из темноты в свет факела, который нёс невооружённый бритт.
Головорезов было пятеро – настоящая банда. У двоих были короткие гладиусы, остальным – победнее – денег хватило только на пуго.
– Х`а! – гортанно выкрикрикнул вожак – Смотрите, с каким коротким дротиком идёт не-пойми-кто в штанах и при этом под охраной рабов!
Ты кто, чучело носатое? Из дома Снепиуса Малефиция?
Прикажи рабу отдать мошну с монетами – ишь, как их там много! – и ступай, куда шёл!
– Crucio! Crucio! Crucio! А ты, зараза, получай этим "дротиком"! О-п-па! Куарэ, бей левого пуго! Дур-рак!
Северус наклонился за кинжалом, и в этот миг его Круциатусы, наложенные второпях и без должного тщания, спали с жертв магической атаки.
Раб Куарэ, впервые за сознательную жизнь получивший в руки оружие, разумеется, оказался мёртв.
Оставался ещё факелоносец – воинственный по крови бритт уэскх`ке Ныфпа, успешно сражавшийся факелом безо всякого оружия и поджёгший тунику вожака, который сначала орал, как резаный, вместо того, чтобы стянуть загоревшееся сукно через голову, а потом… стало поздно.
В воздухе, жарком, душном, завоняло горелой человеческой плотью.
Трое лихих людей, даже не постанывая после валяния в пыли под Crucio, с ожесточением напали на злого колдлуна и его раба. Вскоре факел, всё ещё смоливший, выпал из мёртвых рук Ныфпы, и Северус остался один, зато и с пуго и, главное, с рапирой, которой он убил ещё двоих нападавших. В этот момент он почувствовал сзади сильную, обжигающую боль меж нижних ребер и… аппарировал, всё же подобрав с земли мошну…
… Минерва проснулась на койке в Больничном крыле, отгороженной ширмами от нескромных взглядов, посвежевшая и, на радость всем профессорам, в добром психическом здравии.
Перво-наперво, поблагодарив мадам Пофри за заботу и покинув лазарет, профессор МакГонагал отправилась к господину Директору.
Когда в речи рассудительного и холодного заместителя прозвучали слова: "пикты", "бритты", "колесницы", "каменное и бронзовое оружие", Альбус вовсе не решил, что Минерва сошла с ума.
Напротив, он с интересом и, не прерывая ни единым вопросом, выслушал профессора Трансфигурации. Хотя вопросов у Дамблдора накопилось более, чем достаточно, он решил повременить с ними.
И вот Минерва закончила, и настала "пора разбрасывать камни", то есть спрашивать о наболевшем.
– И что же ж, уважаемая Минерва, так-таки и прыгали вокруг вас с моим мальчиком?..
…И горшки у них вручную слепленные, да необожжённые?..
…И в мёде эти самые, ну то есть, извиняюсь, трупики пчёл присутствовали, и вы с Северусом, не брезгуя, смаковали ж этот мёд, и был он лучше и ароматнее того, что подают нам изредка на завтрак домашние эльфы?
… И Северус тоже ж ел сладкое?
Минерва терпеливо, но односложно отвечала. Допрос продолжался и подходил к самому неприятному для неё моменту – позорному бегству в Запретный лес и чудесному возвращению в школу.
МакГонагал решила перехватить инициативу и повести монолог, но господин Директор во всём, что касалось "его мальчика", был неумолим.
– Так-таки и сбежали ж при виде блещущих на солнце наконечников копий, мечей и стрел и при одном лишь взгляде на всего лишь диковиннные колесницы?..
…Как же ж так страшно, Минерва? А Stupefy на что?..
…А, Вы, уважаемая, слышали выкрики Северуса? То же ж самое и кричал? Я ни-ког-да не сомневался в его храбрости и находчивости!..
…И, слыша, что он творит магию, Вы всё равно убежали?..
…И так далеко, что уже и голоса не слышали? О, Минерва, не мне Вас осуждать, но брошенному Вами в одиночестве во времена оны Северусу!..
…Ну конечно, конечно, Минерва, Вы сами осуждаете себя! Я в Вас нисколечко не сомневаюсь. Теперь, когда Вы в чистом и уютном двадцать первом веке…
Голос господина Директора по мере рассказа Минервы постепенно менялся от участливого к неживому, стальному.
– Какие, к Мордреду в зад, простите, Минерва, родственники? Северус, конечно, чистокровный маг, уж почище нас с Вами, да-да, но не до такой же степени!
Альбус зашёл слишком далеко в осуждении своего заместителя, ведь его мальчик рассказывал старику, что именно в пятом веке на Альбионе появились его прародители. Но Дамблдор был очень зол на Минерву и, потому, уже не знал меры в злословии и некоторой… лжи. Он хотел, как можно сильнее унизить миссис МакГонагал.
– Нет, Минерва, не до пятого века восходят родословные чистокровных волшебников. Тогда и о волшебстве-то толком, понятия в нашем пониманиии, не существовало! Ну, могли порчу или морок навести, но это ведь не то!
Тем паче, что только римляне могли подобное сотворить – их колдуньи, много реже – колдуны, про пиктов и говорить нечего, а о бриттах святой Норньон – их креститель – в этом отношении ничего и не написал.
Да, Вы свободны, уважаемая профессор МакГонагал. Признаюсь, от предводительницы "львиного" Дома я ожидал большей храбрости, но что сделано, того не вернёшь.
Видимо, Северусу удалось принудить вождя бриттов к тому чтобы тот отправил моего мальчика к римлянам. Ну а уж, что происходит с ним там сейчас, пожалуй, даже Мерлину всеблагому неизвестно…
Да, он же ж дитя пока, будущий великий Мерлин.
Ступайте же, Минерва, ну что Вы стоите, как маггловская нищенка на паперти? Сегодня ж я не подаю.
С такими, правду говоря, слишком уж жестокими словами, рассерженный господин Директор выпроводил расплакавшуюся Минерву из своего кабинета, напоследок, не обращая никакого внимания на слёзы пожилой ведьмы, настоятельно порекомендовал ей подготовить билеты к
С. О. В. и Т. Р. И. Т. О. Н.   
На её беду, она столкнулась с несколькими Неспящими, с уже восстановленным до "единицы" зрением, проводившими её быстро удаляющийся силуэт орлиными взорами, и переглядываясь в поисках Снейпа.
–Интересно, за что МакГонанагал вставили?
–Давайте сматываться, а то сейчас от Дамблдора заплаканный Снейп вывалится!
Сонные Неспящие Дома Гриффиндор заржали, но поспешили убраться подальше от знаменитых горгулий.
… Однако профессор Северус Снейп – Ужас Подземелий, мистер Летучая Мышь и, наконец, самое грубое, употребляемое только "Гриффами" – Слизеринский Ублюдок – в Хогвартсе так и не появился.
И до сих пор ни в одном магическом государстве не было замечено такого долгожданного явления Героя – Гарри Поттера, в магической дуэли, разыгравшейся между ним и порождением Зла – лордом Волдемортом, победившего последнего, как мечталось всем добропорядочным гражданам оных стран.
… Воин х`васынсх`к подошёл к щуплому черноволосому, зеленоглазому, на вид одиннадцатилетнему юноше, попавшему в их земли с другим красавчиком – постарше – мужчиной с невиданными, как и у мальчишки, но коричневыми, словно орехи, зрачками больших, красивых, странно удлинённых к вискам глаз, лет двадцати.
С тех пор, как они попали в племя и стали его рабами, красивый раб защищал и себя, и мальчишку от неуёмных желаний воинов переспать с ними.
Вуэррэ, так звали воина, дёрнул мальчишку, чтобы позлить мужчину, так пришедшегося по вкусу бритту, за набедренную повязку – такую истлевшую и старую, что она грозила как-нибудь днём, за работой, порваться, и открыть прелести мальчишки.
Мужчина угрожающе, нараспев, заговорил, тыкая воину в грудь оставленной ради потехи деревянной – х`а! – палочкой.
Такая же, но посветлее, была и у мальчишки.
– Х`а! Что ты колдуешь, как дитя, палочкой? Смотри!
Воин подставил широкую, такую волосатую, что не видно было сосков, грудь, явно показывая свои прелести мужчине с коричневыми глазами, – на мне нет повреждений от твоего колдовства.
Так ты дашь мне, х`эй, Тох`ым отъебать тебя? А то смотри, какой я сильный супротив тебя. Не дашь – силой возьму, тогда больнее будет.
Соглашайся уже, будешь моим личным рабом, и всё, что от тебя потребуется – делать так, чтобы мне было хорошо.
Лорд Волдеморт, четыре года тому чудом ставший восемнадцатилетним Томом Марволо Реддлом, в который раз опустил волшебную палочку из бука и пера феникса, сохранявшуюся сейчас просто для антуража, как и палочка Гарри Поттера…
Они потеряли магию.

0

11

Глава 10

Раненому Северусу следовало признаться хотя бы самому себе, что ему приятны умелые прикосновения Братика, делающего повязку. И он признавался с какой-то упоительной негой и радостью.
Квотриус не раз бывал в воинских походах и умело перевязывал спину – Снейпу было не особо и больно, но он ради вида постанывал, да так, что руки Братика начинали трястись. Профессор, даже раненый и переполошивший своих домочадцев внезапным эффектным появлением прямо из воздуха в трапезной, и в своём плачевном нынешнем состоянии находил некий чёрный юмор, от того и стонал… так, по особому. Он же не собирался аппарировать в тихую, отдалённую спальню, чтобы там в одиночестве истекать кровью.
Зельевар прекрасно владел Местным Обезболивающим заклинанием, которое сам и изобрёл, и применял не раз после пыток Волдеморта, добравшись до личных комнат. Но для применения заклинания необходимо было поднести волшебную палочку к очагу боли.
В Ближнем Круге Снейпа пытал только сам Тёмный Лорд, атакуя спереди, ну, в крайнем случае, с левой стороны потому, что сам, как и большинство волшебников, был правшой. Вот и удавалось профессору заниматься потихоньку самолечением, на следующее после пыток утро выходя к студентам, а ночью ещё и патрулируя коридоры и подозрительные, с его точки зрения, классы старинного, казалось бы, вечно существовавшего Хогвартса.
Сейчас же рана была в межрёберье, ближе к пояснице, да к тому же ещё и ровно на спине. Ну никак не мог Северус достать до раны палочкой – рука под таким углом отказывалась выворачиваться!
Вот и приходилось, как простому магглу – ф-ф-у-у! – терпеть боль, к которой, в принципе, ему было не привыкать, и какая, к Мордреду, разница в причине её происхождения – магическая или нанесённая затупившимся пуго.
Не в силах больше сдерживаться от распирающего восхищения делами рук своих, а если быть точнее – делом правой руки, Снейп сообщил Братику, заканчивающему перевязку:
– Я всех пятерых лихих людей положил, освободя от этой шайки Сибелиум! Правда, с одним из них – главарём – мне помог справиться раб, подпаливший ему тунику, так он и сгорел заживо, но остальные – мои.
– Высокородный брат мой и Господин Северус, дозволено ли мне будет узнать, было ли это деянием твоего чародейства или умелого обращения этим невиданным длинным, тонким, трёхгранным мечом?
– Отвечу тебе – сначала была магия, но она только отсрочила смерть троих мерзавцев. Окончательно же я разделался с головорезами этим благородным оружием, владеть которым меня научили… э… далеко на Западе.   
Ну правильно, Гоустл-Холл тоже на границе Англии и Шотландии, практически на побережье Ирландского моря, а это значит, по здешним меркам, далеко к западу отсюда, – подумал Снейп, словно оправдываясь перед собой.
Он был, разумеется, не в состоянии рассказать Квотриусу правду о получении навыков и, позднее, полного владения рапирой в учебных поединках со старым наставником Моальворусом, хотя Северусу, ох, как хотелось поделиться с Братиком подробностями.
Как-нибудь уж обойдётся, да и я тоже, – продолжал профессор внутренний монолог, – зато теперь Братик ночью не явится, аки прожжённый нудист. Но это значит… значит, что мне завтра с утра пораньше придётся во время перевязки переговорить с ним на тему запретного в наших отношениях, а делать этого, почему-то, оченно не хочется. Да ведь всё равно, рано или поздно, придётся.
Даже жалко, что не удастся поцеловать его в красивые губы сегодня – ведь он не придёт.
Невинный, но уже не такой уж и целомудренный Северус подумал с какой-то… тоской о произошедшем накануне ночью.
… Куда катится мир, хотя бы и позднеантичный?.. А, может, именно этот, позднеантичный?..
… Квотриус видел, что рана была пустяковая, высокородный брат постанывал несколько… игриво и, в целом, его жизни и даже здоровью с точки зрения воина ничего не угрожало. В чёрных глазах бата Квотриус увидел разочарование и списал его на невозможность нормально двигаться, а, главное, тоску по нему, полукровке Квотриусу, по всей видимости, сумевшему доставить брату великое удовольствие.
О том, что он недополучил своей толики, Квотриус старался не думать – ему понравилось быть с братом, как он и ожидал, больше, чем со старой женщиной. И нет, он не считал это почти состоявшееся соитие со сводным, но всё же братом, чем-то предосудительным. Квотриус полагал, и небезосновательновательно, что ему нужно прийти в опочивальню высокородного брата и сегодня ночью, и сразу обнажённым – он понял, что вид его тела благотворно сказывается на проведённой с Северусом ночи. Какой бы ни была сия ночь – полной любви или пренебрежения.
И он стал дожидаться обычных, уже не трогающих душу вскриков Вероники и похотливого рычания отца, а, дождавшись, скинул на ложе тунику, а сам умастился особым бальзамом, способным, как говорил торговец на рынке, пробудить спящую чувственность – просто для того, чтобы Северус на первое время позабыл о неприятном, насколько Квотриус знал о ранениях, жжении в спине, там, меж рёбрами.
А потом Амурус прострёт крылья над любящими братьями, и они забудут обо всём и вся, кроме друг друга… Так мечталось разгорячённому воображению Квотриуса.
… И вот дверь в опочивальню высокородного брата приоткрылась, и рука Северуса, сжимающая волшебную палочку, по инерции направилась в дверной проём, но…
Это был Квотриус, и от него пахло какими-то восточными, позднее ставшими церковными, благовониями. Северус не разбирался, к счастью для обоих, в маггловских ароматах и маслах для лампад.
Раненый Снейп, увидев Братика, так ошалел от радости, что позабыл и о желании "убивать, убивать, убивать, убива-а-ть", и даже о шугании Круциатусом.
И был Квотриус прекраснотел и наг, и возлёг он на ложе с высокородным братом своим, и сказал Северус, как прошедшей ночью:
– Раздень меня, Квотриус. Впрочем, я почти наг – туника моя снята и вычищена. Так помоги мне избавиться от брюк, ну, то есть, от штанов моих, знаю, варварских, но носимых по обету, и стану я весь, как есть, наг пред тобою, брат мой. Расстегни эти четыре мелкие фибулы и сними штаны, потянув за ткань около щиколоток.
И сделал так Квотриус, нимало не запутавшись.
– А трусы я и сам сниму, – сказал Северус.
Он называя странную набедренную почти-повязку свою из дорогого шёлка неведомым словом "трусы", снял их через ноги свои прекрасные, стройные, сияющие невиданной белизною.
И возлёг один нагой брат рядом с другим, и начали они целовать друг другу губы, и глаза, и веки, и брови, и виски.
И попытался брат старший провести дорожку языком до ключицы младшего, но не понравился первому запах и вкус бальзама.
И проговорил брат старший, высокородный, строго:
– Пойди и смой или сотри с себя эту гадость, которая мешает мне ласкать тебя, да поскорее, а то Круциатусом в следующий заход запущу. Берегись же меня, да осторожнее будь с притираниями всякого рода впредь.
Но младший брат был уверен, что не будет мучать его старший Распятием, лишь, может, к обоюдному согласию на ложе любви, однако поспешил в свою опочивальню, чтобы уксусом стереть с себя злополучный бальзам.
Ах, увы мне – обманул меня торговец любовными пилюлями и притираниями, – думал брат младший.
Во время это у Северуса разнылась потревоженная в объятиях брата рана, и он решил:
Hикаких игрищ сегодня. Так и скажу Братику, когда он вернётся.
И вернулся младший брат, очищенный яблочным уксусом от притирания негожего, не пришедшегося по нраву старшему брату.
Но брат сказал младшему:
– Одевай меня. И трусы одевай – теперь ты видел, как это делается, а то мне больно – рана жжётся.
И одел младший брат старшего в эти странные даже по произношению, неромейские "трусы" и варварские штаны.
Но прилёг снова брат младший к старшему на ложе, и потёрся о его бедро напрягшимся во время одевания членом. Столь насыщен был пенис его семенем, что не удержался он, дабы не прижаться к высокорожденному брату своему.
И старший брат понял устремления младшего, хоть и низменные, но откровенные, но проговорил в тиши ночи:
– Не касайся меня этой грязью, Квотриус.
И тот не посмел больше натираться членом своим донельзя возбуждённым о варварскую штанинину брата старшего, строгого, болящего, хотя и не понимал младший брат – от
какой-такой уж нестрашной раны страдает его Северус.
– Поговорить надо нам с тобой о колдовстве, коим ты, недостойный, приворожить посмел меня плоть к плоти, ибо недопустимы близкие отношения, пусть между сводными, но, всё же братьями.
– Говори, о, высокородный брат мой и Господин дома Северус, я же, аки пчела нектара, попробую набраться мудрости твоей.
– Всё я тебе уже сказал в предыдущей фразе, Квотриус, но кто не умеет слушать, тот и не услышит. Но хочу спросить тебя – спал ли ты с мальчиками или развратными финикийцами в термах?
– Нет, ни разу не предавался я мужеложеству ни с теми, ни с другими, ни в термах, ни в доме отца нашего. Ведь имел я рабыню от отца своего, и по необходимости спал я только с нею, больше же ни с кем в жизни – запамятовал ты, высокородный брат мой и Господин дома Северус, а уж говорил я тебе об этом.
Да, верно, думаешь ты беспрестанно о вверенных твоим заботам домочадцах и некогда тебе сохранить в памяти своей слова грязного полукровки, брата-бастарда твоего.
– Да, думаю о вас, как детях неразумных, всё время.
Брат старший съязвил, да так, что Квотриус и не заметил насмешки.
– И всё же, полагаю, да будет верным слово моё, приворожил ты меня, доселе чистого, брат мой младший. И небезосновательно полагаю – ранее не имел я заботы об удовлетворении низменной похоти.
Теперь же – желаю быть с тобою, как мужчина с мужчиною, но не радует это меня, а, напротив, печалует сильно. И ты есть причина печали моей, недостойный полукровный брат мой Квотриус.
– Но, клянусь здоровьем матери своей, отцом же, не проси, не поклянусь, ибо он суть и отец нас обоих, не умею я ни колдовать, ни ворожить, и не дело это для полукровки, образование получившего самостоятельно, сидючи в библиотеке, которую, да, отец, готовя меня, недостойного, унаследовать дом и всё в нём, расширил, согласно растущим потребностям моим в знаниях.
Но не пригодятся они мне отныне, ибо ты – Господин мой, а я тяжко ранен стрелой Амуруса, Стреляющего Метко, в самое сердце, как бы ни отрекался ты от моей, по твоим словам, грязной, любви к тебе, о высокородный брат мой и…
– Заткнись и убирайся с глаз моих! – Северус перешёл на народную латынь.
Уж больно надоели ему эти высокопарные речи с "ибо", "воистину" и тому подобными выражениями ни о чём – на след ворожбы он через Братика так и не вышел, хотя и пытался всеми доступными без допроса с пристрастием, способами. Скажем так, по-хорошему, по-доброму так.
Однако это вовсе не означало, что какая-то крупная фигура в доме не занимается колдовством без волшебной палочки. Значит, низкопробными любовными приворотами балуемся…
Стоп – Нина. Вот, кто привораживает хоть и бывшего, но для неё так и оставшегося Господином Папеньку, а, заодно – чего ж сыночку не помочь, ведь эти что ромеи, что дикари не видят дикости в однополой любви…
Ну, так уж и быть – дикари более склонны к естественным, гетеросексуальным отношениям потому, что от них плодятся дети, но с рабами могут и поразвлечься.
… На фоне зудящей боли в раненой спине, перевязок, делаемых знахарками, прошло несколько томящих душу и сердце дней. Все они были наполнены отвлекающим чтением свитков и рассматриванием весьма многочисленных папирусов с не дошедшими до "настоящего" времени Северуса откровенными картинками, которые заставляли его против воли улыбаться – так смешно изображались гетеро- и гомосексуальные акты между фараонами, их жёнами и даже богами и богинями.
Квотриус не только не приходил больше делать перевязки своими умелыми, ласковыми, такими нежными, хоть и немного шершавыми руками, но и не попадался Снейпу на глаза вообще.
Даже по утрам, в обычное для остальных домочадцев время, брат – бастард не приходил узнать: "Здрав ли высокородный брат и Господин дома?"
Северус мучался от неизвестности и неопределённости их отношениями с "братом", и в нём росло желание, такое нескромное и уж отнюдь не целомудренное, стать, наконец-то мужчиной, хотя бы и с другим, уже таким желанным мужчиной – Квотриусом.
Но вот как сказать об этом ему, "брату"? Войти в его опочивальню ночью и предложить таким образом себя?
Ну уж нет. Подожду, пока сам не придёт.
Нет, надо бороться с наваждением, занять себя чем-то, да, хотя бы приготовлением мыла с отдушкой из всё тех же, уже надоевших, лепестков розы, но это будет всё же лучше, чем мыться мочой. Хотя… в термы его не отнесёшь… Ну, хотя бы для себя и домочадцев – умываться не просто водой, но с мылом. Всё почище будет. Но вот стоит ли их учить чистить зубы не пальцами, а щёткой? Весь вопрос не в изготовлении зубного, скажем, порошка, это легче сделать, чем пасту, но в изготовлении самих зубных щёток. Попробуй-ка, объясни рабу, как делать их – заебёшься с мягким знаком.
А, ладно, пальцами так пальцами. Моим зубам уже всё равно.Не отличаются красотой и ровностью. А уж больные дёсны – это вообще волшебная сказка с приключениями. Да с какими, Мордред их побери!

Северус приказал камерному рабу – сущему бездельнику – принести из кухни большой чистый котёл, побольше бараньего жира и золы. Тот исполнил повеление Господина недостаточно быстро, но да что от такой бестолочи – пикта ожидать?
– Incendio!
Волшебный огонь заплясал голубыми язычками под котлом, стоящим на распорке, которую раб, всё же, удосужился принести, бессмысленно, даже без искры интереса, передав всё уже заждавшемуся Господину.
Снейп только ухмыльнулся, дивясь на непролазную тупость слуги и захлопнул дверь у него перед длинным, "фирменным" носом Малефиция, втайне порадовавшись, что его самого отделяют от Папеньки долгие века "настоящего" времени и селекции, и нос стал хоть и не намного короче, но значительно изящнее и тоньше, появилась небольшая горбинка – сие украшение этого органа чувств, столь бросающегося в глаза в его "настоящем" времени и нормальном, даже необычном  в… этом. Всё-таки, бабушка – арабка.
Жир вонял нещадно, и зельевару постоянно приходилось прибегать к заклинанию Очищения Воздуха, но и это помогало слабо.
Терпи, Сев, зато на выходе получишь мыло и глицерин. Если бы только было можно, я приготовил бы на основе последнего взрывчатку, настоящую, маггловскую,  – Мастер Зелий уговаривал себя, погружаясь в несбыточные мечты о непозволительных, но таких полезных анахронизмах.
Наконец, добавив к осадку золу, Снейп получил катышки дрянного вонючего мыла, которым и пользоваться-то не хотелось из-за "ароматов гладиолусов", а попросту, жирной баранины, о которой у Северуса до сих пор сохранялись не самые лучшие воспоминания.
– Эй, Накра, взогрей-ка колодезной воды пол-ведра, да разыщи лепестки роз и захвати щепоть побольше, – обратился он к рабу – пикту.
– Да, и не забудь лохань побольше! – крикнул профессор вдогонку.
Северус положил принесённые, наконец-то ("Такое впечатление, что их искали по всему дому, зайдя и на второй этаж. Кстати, а для кого он? Или для чего? Может, именно там ставка военачальника Малефиция, и собираются там всадники перед очередным походом, обдумывая свои действия?") лепестки в горячую воду, почти кипяток, налитую в какую-то довольно прескверно очищенную посудину и оставил их лежать до полнейшего размягчения и абсорбции ароматических соединений водой.
Но сердце и душа его были неспокойны, хоть он и занял на время разум – а сколько же ещё ждать Квотриуса?..
… Тох`ым не знал, почему размахивает драгоценной для него – и чего он так в неё вцепился? – деревянной палочкой каждый раз, когда нужно защитить этого мальчонку по кличке, а у рабов х`васынскх` не бывает имён, Х`аррэ. Сейчас они вместе с другими рабами складывали на повозку огромный то ли шатёр, то ли палатку, к виду которого… в общем этого безобразного сооружения, он так и не привык за последние три пальца раз – или уже четыре? – года наличествования памяти. В нём жили Истинные Люди, Правящие Миром, сиречь их хозяева – целое племя х`васынскх`.
Работа была тяжёлой, но уже нудной, привычной – так отчего же не подумать, не повспоминать о чём-нибудь, кроме неё, например, о том как он, без-имени по кличке Тох`ым вместе с Х`аррэ, стал рабом… Надо сказать, то есть подумать, а Тох`ым любил это делать, получалась грустная история.
Тох`ым связывал воедино и пленение, и потерю памяти, и обретение единственного настоящего друга – Х`аррэ. Он помнил, но как-то совсем на излёте, что был он почти бессмертным, одни свободные – х`а! – люди ему поклонялись, другие – боялись, но вот, что Тох`ым помнил наверняка – это две вещи.
Одна – то, что он когда-то в каком-то непохожем на этот мир месте был свободным человеком, а другое – что Х`аррэ, его Х`аррэ – был ему недругом.
Глупо так думать,
Тох`ым прервал свои, как он полагал, дурацкие фантазии.
Так их с Х`аррэ, тогда ещё с каким-то именем, а не этой дурацкой этой кличкой, означающей – "Котёнок", данной за зелёные, яркие, умные глаза – сражающимися друг с другом, глупо, конечно, чего они не поделили с Х`аррэ! – на вот этих вот деревянных палочках, и схватили Истинные Люди – х`васынскх`, и что показались они тогда Тох`ыму дикарями, вот уж истинная дурость!
Раньше – он помнил, что носил гордое, благозвучное имя, а не теперешний "С иными глазами", то есть раб с нечёрными, а какими-то коричневыми, как рассказывает ему Х`аррэ, глазами, к тому же поднятыми к вискам и удлинёнными.
– Вот, как два ореха, если их вытянуть, – говаривает его друг.
"Ну и воображение у этого ребёнка", – Думает про него Тох`ым с почти отцовской гордостью вот в таких случаях, когда ребёнок напридумывает всякого, чтобы развеселить взрослого друга, что с Х`аррэ случается часто.
Тох`ым и сам частенько поглядывал на своё отражение в водах бочагов и тихих затонов реки, вдоль которой кочевало племя. Он находил свою внешность странной, незнакомой, и…
почему-то, слишком юным казался себе Тох`ым.
Наконец, дурацкая тяжёлая повозка собрана, и племя – кто садится, кто остаётся стоя, ходит по малой, а лучше, большой нужде. Тогда кочёвка будет удачной, и брюхатые разрешатся в пути здоровыми сыновьями…
… Северус похудел и осунулся.
Однажды утром, после ещё одной, на этот раз полностью бессонной ночи, проведённой снова в бесплодном ожидании Квотриуса, озлобленному Северусу окончательно надоело, что его именуют полным титулом. Особенно если это не тот, от кого бы он желал услышать вопрос о своём здравии.
Но это с одной стороны, а с другой, он не желал ломать ромейских традиций и к тому же давать излишнюю волю домочадцам – их ведь только на шею посади, а сами они, обнаглев и привыкнув ко вседозволенности, уже не слезут.
Наконец, ему снова подали суп с вяленой телятиной, про заготовку которой он попросту рассказал Маменьке, пользуясь собственными знаниями об опыте дикарей, хоть и знали это когда-то ромеи, но, утонув в неге и роскоши императорских времён, со временем и за ненадобностью позабыли.
Суп получился превосходным и примирил Северуса, хоть и отчасти, с этим Мордредовым, зацелуй его Дементор, миром.
Спокойно, в тишине, позавтракав, Снейп решил отложить, теперь на неопределённый срок, помывку сваренным и уже ароматизированным, хоть и слегка – от запаха бараньего жира не удалось избавиться до конца – чудо-мылом до тех пор, пока рана не заживёт полностью – не мыться же ему в кадушке из-под мочёных овощей на потеху и домочадцам, и рабам!
Мыло быстро пришлось по нраву Папеньке с Маменькой, а Малефиций, так вообще зауважал наследника ещё сильнее.
Северус придумал, как объединить сразу два важных дела – во-первых, собрать домашний военный совет, давно уже, со второго дня пребывания в этом времени планируемого, а, во-вторых… На совете должны присутствовать Папенька и Братик.
Наконец-то Северус увидится с неуловимым мстителем за нанесённое, видите ли, высокородным патрицием и Господином дома оскорбление – и кому! – полукровке, брату – бастарду, который должен вообще прогибаться и преклоняться… С таким желанным Квотриусом.
Оповестив кого надо через рабов, Северус уселся в библиотеке – гостиной же в доме не было – ожидать военачальника и славного, должно быть, раз так раскачан, его сына от зловредной колдуньи, как решил Северус, бывшей Госпожи наложницы Нины.
Вскоре, как двое из ларца, явились встревоженный Папенька и всё так же глядящий с пламенеющим чувством из-под девичьих ресниц, Братик.
Если он, не взирая на изгнание вон, причём в достаточно грубой форме, будет и дальше смотреть на меня, как на святыню, к которой он, однако, на редкость активно… тогда прижимался… То почему же тогда, Мордред его побери, он не являлся столько дней и… томительных ночей?!
Ну а если я ему просто вместо Мутун Тутуна*,
– подумал Снейп, – то у нас мало чего продуктивного получится.
Итак, в столь печальной "ситуёвине", как говаривает, надеюсь, до сих пор, старина Альбус, вся надежда только на Папеньку, как на мудрого и бывалого военачальника, а… этот тихоня так и будет пялиться на меня – ещё бы, столько дней не виделись! – да мямлить что-нибудь невразумительное.
Северус подумал так со злости на собственную нерешительность в вопросах любви.
… И что там сейчас… там, в Хогвартсе?
– с тоской, скрываемой суровым взглядом липового "последователя" Сенеки, подумал Снейп. – Но не время и не место сейчас. Надо сразу брать быка за рога и, пока мои воители не остыли, браться за прочёсывание этих дрянных людишек – х`васынскх`.
Об этом Снейп и поставил вопрос ребром перед опешившими вначале слушателями. Но слово, а, главное, желание Господина дома должно быть исполнено – эту полезную "прививку" домочадцы получали с рождения. Поэтому разговор с Малефицием и Квотриусом был начат полюбовно.
– Полагаю, нам потребуется подкрепление легионеров, расквартированных в Вериуме – это крупный город, и от него не убудет.
Папенька сказал первую разумную мысль за всё пребывание профессора в Сибелиуме.
– Хорошо было бы, если помощь придёт действительно вовремя, – изрёк-таки Братик, – а то они там обленились – варвары их не трогают, в городе около двух сотен граждан, трое терм, два лупанария. Чего б не жить дуракам?
– Знаешь ли ты, Квотриус, что я могу и не посмотреть на то, что ты мой сводный, да к тому же прочившийся в моё отсутствие в наследники, брат?
Я ведь и приговорить к наказанию право имею, как Господин твой и всего этого дома. – пoгрозился для вида Северус, оправдывая своё имя. – Не всё ж в бирюльки играть, пора и повзрослеть.
Ну, в кости, в карты.– Снейп ляпнул последнее, не подумав о, поцелуйте их всех вместе с закравшимся анахронизмом, Дементоры.
– Да, в странах Юга принято играть в раскрашенные небольшие листы пергамента, называемае картами, – пришлось выкручиваться ему.
А Северус страх, как не любил выкручиваться, ещё со времён своего не столь давнего шпионажа.
– И вообще, речь не об играх, взрослых ли, детских, давайте говорить о настоящем деле для воинов и мужчин, если ты, Квотриус уж относишь себя к ним, а я слышал о тебе от нашего высокородного отца, как о члене сословия всадников. Такая честь оказывается далеко на каждому легионеру Божественного Кесаря.
Расскажи долго ли, коротко, как пожелаешь, как ты из обычного легионера перешёл в потомственное сословие всадников. Ну же, я внимаю тебе.
Опять приходится выражаться этим ненавистным высокопарным слогом, – пожаловался сам себе Северус и добавил, для пущей убедительности. – Не-на-ви-жу эту, сию, бля, пафосную латынь.
И, как назло, рассказ Братика, изложенный грамотно, с этими всеми "ибо" и "аки-паки", был исполнен излишнего пафоса и откровенных подробностей, когда не надо проблёскивающих в его речи.
– И стал я простым воином, даже не легионером ещё, – в семнадцать. Высокородный патриций и отец наш взял меня возничим в обыкновенную колесницу, совершенно верно не доверив моему управлению квадригу.
Мы прибыли в становище родового союза уэскге и забили там спящими полсотни дикарей, а их жён и детей сбрасывали на копья, даже не осквернившись ими.
И, достав гладиус, омоченный до того только в крови жертвенного петуха, я заколол пятерых варваров! За это меня приняли в легион под управление высокородного патриция и отца нашего.
Позднее мы ходили вырезать Нелюдей, и тут уж моим воинскому гневу и ярости воистину не было пределов – истребил я…
– Довольно, Квотриус.
К горлу Северуса от такой "информации" неумолимо, как Немезида, подкрадывалась тошнота.
– … половину самцов Нелюдей, в из самок с детёнышами отдал на поругание желавшим позаба…
– Квотриус, я вполне осознал твои заслуги перед Божественным Кесарем.
Понял я, и как ты стал всадником – родовитым воином. Сколько тебе тогда было?
Внешне спокойный, как и положено гражданину его времени, профессор, перебил словоизлияния Братика.
Внутри него всё содрогалось от интимных подробностей и похвальбы своей жестокостью, с которой в его "настоящее" время мог бы потягаться только Большой Круг во главе с Волдемортом.
И это рассказывал, ничтоже сумняшеся, его "тихоня" – полукровный Братик – бастард!
– … цать лет мне было.
Тот закончил выматывающий разум Северуса монолог, впрочем, в очередной раз пришедшийся по вкусу Папеньке.
Это было очевидно – тот сидел бы вот себе с такой мечтательной миной на лице и слушал бы, и слушал…
А самое забавное в этой мрачной истории я пропустил – ха! – за собственной рефлексией…
Так сколько же исполнилось Братику, когда он стал "дипломированным" убийцей? Переспросить, что ли?
Пожалуй, а то не только нам философичные разговоры по ночам вести – надо же что-то и на день оставить.
– думал зелевар. – А ночью… быть может, именно этой ночью можно будет, чем поприятнее заняться, на то ж она и ночь… Тем более, что и рана почти не болит. Ну, скажем так, терпимо, только чешется сильно.
– Квотриус, от несметных подвигов твоих, кои тщился я подсчитать в уме, пропустил я главное твоё на сегодня достижение – возраст становления потомственным всадником. Уж не обессудь, счёт порой заводит в такие дебри…
Снейп, словно беспомощным жестом развёл, он знал это, красивыми, сухопарыми кистями учёного.
– С превеликим удовольствием повторюсь – мне только-только исполнилось девятнацать к тому счастливому дню, когда из самого Лондиниума доставили тонкий папирус – да! – с записью меня вслед за высородным патрицием и отцом нашим Снепиусом Малефицием Тогениусом в сословие всадников и с правом передачи оного наследнику моему… буде он появится на свет, да изволят боги проявить сию милость.
Произнёс, скрепя сердце, охваченный любовью к брату Квотриус, при отце.   
– Так, сыновья мои, с походом на гвасинг порешили?
Порешили – ждём подкрепления из Вериума. Когда подойдёт когорта и легионеры отдохнут малость, мы тотчас отправимся с моими бравыми, но застоявшимися без воинской славы и азарта ребятками.
Да уж, видел я твоих "ребяток", этих бритых амбалов в термах с мальчиками. Небось, и лупанарий только за счёт их монет держится, – подумал Северус с раздражением.
Он даже позволил ему выразиться ему на своей, тоже гладко выбритой, физиономии.
Но Папенька, разумеется понял по-своему презрительное выражение лица наследника – стоика и принялся… извиняться за время ожидания чужого легиона, изо всех сил оправдываясь перед капризным высокородным наследником и Господином дома, при этом изрядно упав во мнении последнего.
Северусу стал неприятен такой поворот разговора и, решив, что остаётся, разве что на этот раз, без кавычек, стоически ждать, нетерпеливо взмахнул красивой рукой, при взгляде на которую разгорелись матовым блеском глазки Братика, подав знак, что высокородному наследнику, брату и свату…
Не хватало ещё счастья, впрочем, у некрещённых ромеев и крещения нет. Хватит мне уже и навязанного Лордом крестничка малфоевского, этого непутёвого Драко, – подумал Снейп с облегчением.
… аудиенция наскучила.
Оставшись, как ему показалось, в полном одиночестве, он взялся за красивую порнографию, творя один эрзац сигареты за другим и преспокойно мусоря бычками и пеплом на пол, когда боковое зрение уловило некое шевеление в помещении.
Слава Мерлину всемилостивому! Это всего лишь задержавшийся Братик.
Но вот к чему бы это он вдруг после однозначно выраженного повеления брата и Господина решил остаться? Может, хочет раскаяться в обмен на сохранение жизни матери в её злостной ворожбе?..
И тогда всё, что было между нами, "братьями", в эти глухие, беззвёздные, безлунные, чёрные – такие неиюньские ночи, окажется просто наваждением?
– с какой-то болью в груди подумал "наследник".
Почему-то этого сердце не жаждало, а хотелось настоящего, искреннего чувства, одного на двоих… Всё-таки любви?..
Гомосексуальной?!
Ишь, о чём размечтался, Сев. Да ты в своём уме?! Вспомни здоровенных легионеров с варварскими мальчиками! Вспомнил?!
А крашеного финикийца… так соблазнительно, чувственно, боги, насаживавшегося на мясистый… член… Боги, это сумасшествие, убейте меня, только избавьте от такого позорища несусветного!
Но я хо-чу е-го, Квотриуса, здесь и сейчас, и ведь стоит только позвать его… Сладкая мысль, боги, и вы, всеблагой Мерлин и пресветлая Моргана…
Отрава, сладкий дурман…
Нет, бежать! Бежать и, как всегда, скучно сделать это рукой…
Не хочу, не желаю больше оставаться в одиночестве, к Мордреду его в глотку!.. В эту соблазнительно влажную, податливую глотку…

– Квотриус! Почему ты всё ещё здесь в библиотеке, хотя я ясно сказал выметаться?!
Северус использовал лучший способ отхода на заранее ещё неясные позиции – атаку, прямую, в лоб.
– А за неповиновение ты будешь наказан, но честь твоя – три ха! – честь полукровки не пострадает, боль испытает только твоё тело и мозг!
– Crucio!
Стоя и глядя на распростёртое в пыли земляного пола прекрасное, желанное тело "брата", Снейп опомнился:
– Finite incantatem!
Северус холодным, отточенным пытками соратников в Ближнем Круге, жестом протянул внезапно ставшую липкой от пота ладонь Квотриусу, но тот ещё корчился в последних судорогах от Непростительного заклятья.
Тогда Северус развернулся и почти бегом покинул место своего злодеяния, закрывшись на все известные профессору – знатоку Тёмных Искусств – Запирающие заклинания. Впервые за всё время пребывания в доме Снепиусов, который так и не стал ему роднее и ближе, хоть он и являлся Господином этого дома – странного, лишённого домашнего уюта.
Северус пролежал весь день до ночи в опочивальне, всё так же, обнявшись с подголовным валиком, когда Маменька, набравшись смелости, настоятельно позвала его готовиться ко сну – умываться, подсебаться и прочая.
Он всё же показался на глаза притихшим домочадцам. Все уже были осведомленым о вспышке гнева высокородного наследника и Господина, применившего к младшему сводному брату страшное, столь мучительное заклинание Распятия. Только за то, что тот задержался в библиотеке, отыскивая свитки по ворожбе и домашним приворотам, неизвестно, зачем вдруг понадобившихся Квотриусу.
Теперь молодой брат отлёживался под неусыпными наблюдениями рабынь – знахарок. От врача Квотриус гордо отказался.
Исстрадавшийся молодой человек, будучи в опале, множество измучавших его дней не смел и на глаза появиться высокородному брату и Господину своему.
Теперь же Квотриус, вновь увидев его и хоть получив не желаемое прощение, а жестокое Распятие, лелеял в планах, наконец-то, добраться, хотя бы и одетым, в опочивальню высокородного брата, дабы вызнать, что произошло с Северусом в тот миг, когда насылал он заклятье злое на него, грязного полукровку. Верно, заслужил он наказание столь болезнетворное.
Но вот чем?
Уж больно "говорящим" было изменение мимики старшего брата пред насыланием Распятия, словно тот вёл внутренний разговор с самим собой – должно быть, для чародеев это само собой разумеещееся дело.
… Но лучше, много лучше прийти нагим, обнажить высокородного брата собственными руками, расстёгивая одну мелкую фибулу за другой, разоблачая его от множества одежд, пропахших сухими неведомыми травами и ещё чем-то ненастоящим, верно, созданным магически, обнять за шею, нет, лучше обхватить сразу грудь и прижаться к ней своею, чтобы тепло и нарастающий жар их тел перетекал бы друг ко другу, чтобы почувствовали мы друг друга едиными и искренне любящими.
Потом соединить уста поцелуем, от которого закипит кровь в венах, а сердце забьётся часто-часто, и снова целоваться, так глубоко, изучая языком все укромные местечки его горячего, влажного рта.
Вести игривую борьбу кончиками языков, которой старался научить меня Северус, соединяя их и проникая в рот снова и снова.
Ведь там, меж этими божественно сухими, тонкими губами, которые будут не искривлены, как всегда, в недоброй усмешке, а сложатся в чистую, открытую улыбку, кою подсмотрел я раз на лице брата, когда рассматривал он какой-то папирус с изображениями богов с головами зверей и птиц, суть место блаженства и сладострастия, прежде не испытынных несчастным братом – бастардом.
После ласкать его мягкую, нежную, как, должно быть, у знатной патрицианки, а не огрубевшую от домотканых туник, как у меня самого, бледную кожу спины, постепенно соскользнув руками до таких соблазнительных, маленьких, упругих полушарий…
Провести ребром ладони между ними, найти анус и потирать его пальцем,  может, даже попробовать проскользнуть им внутрь, потом, если это возможно, вторым, массируя тело Северуса, возлюбленного брата уже изнутри, в горячей глубине…
Да можно ли… так думать и творить такое?!
Да! Можно!
И возлюбленный брат изогнётся вдруг дугой, вытянувшись во весь свой немалый рост, прижмётся крепко-накрепко внезапно вспотевшими грудью и животом, и… пахом с уже давно эрегированным пенисом, и застонет протяжно моё – моё! – имя.
Потом, да, а что… потом?..
Неужли, как в термах, когда финикийцы обслуживают клиентов?
Но… это же… Я же не видел, как…
Возлюбленный брат слишком… чист для… такого.
… Но как же маг Северус не прочитал мысли мои, недостойного полукровки, о том, что ищу я свитки именно по той теме, коя в той, такой давней, неудачливой для меня ночи, так заинтересовала чародея и… возлюбленного брата? Ведь он же говорил, что читает мысли вблизи находящегося человека…
Странно это всё, уму не постижимо…

________________________
* Мутун Тутун – латинский бог плодородия, подобный Приапусу греков. Изображался у ромеев в виде деревянного истуканчика с непропорционально большим, эрегированным пенисом. Размещался в особом шкафчике, при открывании  дверок которого выдвигался на молящегося детородным органом вперёд.

0

12

Глава 11

В Хогвартс окончательно и бесповоротно пришло лето, а вместе с ним – экзамены, причём непростые.
С. О. В. шли первыми, и старенький, но незаменимый профессор Зельеварения Гораций Слагхорн отобрал по их результатам шесть одарённых студентов, которые следующие два года будут постигать тонкое искусство Продвинутых Зелий и Основ алхимической науки.
Северус будет доволен выбором своего учителя – старого Горация, а в том, что профессор Снейп вот-вот возвратится после своего странного отсутствия во время экзаменов, ни у кого из студентов, не бывших в курсе дела не было ни малейшего сомнения. Да и профессорский состав ничего не ведал о причинах столь неожиданной, первой за всё время преподавания в Хогвартсе, отлучки профессора Снейпа, всегда отличавшегося (и требующего того же от других) сверхпунктуальностью. За исключением лишь двух человек – господина Директора, но он же не преподаёт, и, ставшей молчаливой и вечно печальной Минервы, впавшей по непонятной, но явно серьёзной, причине в опалу Альбусу Дамблдору.
Через неделю после С. О. В. наступили выпускные Т. Р. И. Т. О. Н., во время которых особенно лютовала профессор МакГонагал, а профессор Слагхорн был искренне удивлён отвратительными знаниями его предмета некоторыми студентами Домов Гриффиндор и Слизерин.
Этим студентам, пожалуй, впервые за историю школы, все без исключения професора поставили на выпускных (sic!) экзаменах "О". Круглые от хорошей еды лица означенных студентов напоминали всем надутым видом – "А, плевать мы хотели на ваши оценки!" – проставленные в дипломах буквы.
Это был позор – и для студентов, и, главное, для престижа школы волшебства и магии "Хогвартс".
Попечительский совет был в бешенстве – ещё бы, они тратят на Хогвартс кругленькую сумму звонких галеонов, а что получают в итоге? Неучей, "специалистов", понимаете ли, по боевой магии…
Да кому она сейчас нужна-то, эта магия?! Волдеморта, вот уже исполнился четвёртый год, как нет в наличии. (Поттера, правда, тоже, но о нём и умолчать можно – кому нужен несостоявшийся "Герой"?).
… Министр магии Руфус Скримджер, напротив, ходил всё время, прошедшее с пропажи Героя магической Британии, с крепом, повязанным красивым бантиком на рукаве мантии.
До него уже дошла информация от Попечительского совета Хогвартса о безобразном уровне преподавания в означенной магической школе, ранее по праву считавшейся лучшей на обоих островах.
Правда, к его счастью, исчезла одиозная фигура "бывшего" Пожирателя Смерти, взятого на роль преподавателя, подумать только! Пожиратель двадцать три года учил невинных деток, и ему позволили получить и профессорскую степень и даже стать Мастером Зелий!.. (Правда, говорят, лучшим в Европе, но об этом тоже можно умолчать).
По уверенным словам Дамблдора, которым, как известно, кнат – цена, Пожиратель полностью перешёл уже эти означенные двадцать три года тому на сторону светлых сил и даже восемнадцать из них, вплоть до Последней Битвы, шпионил… В пользу ненавидимого Скримджером, как и любая тайная организация, не подчиняющаяся лично министру, так называемого, нашумевшего уже полных четыре года тому, "Ордена Феникса", всё ещё существующего и перешедшего из тьмы тайны в свет дня…
Но этот самоуверенный старикан Дамблдор, в неоднократных личных беседах с ним, Скримджером, проявивший недюжинную изворотливость и, да чего уж тут, значительный ум, отказался в итоге от патронажа официальных властей над пресловутым Орденом.
А иметь в тылу вроде бы, как тайную организацию – это, знаете ли, не лучший вариант исхода событий для Министерства магии в целом, и министра магии, в частности – мало ли что Орденцам в голову взбредёт… А если они вообще сменят сторону?..
Пожиратели-то бывшие – на свободе разгуливают, метки у них пропали вместе с исчезновением шефа, а вкупе с ним и Поттера. И первое даже хо-ро-шо…
Да, вот этот самый Поттер и нагадил больше остальных, будь они даже трижды бывшими Пожирателями, бывшими просто потому, что прекратились их налёты и внезапные рейды, а некоторые даже пролезли во власть, хоть и небольшую – тот же Попечительский Совет этого, будь он неладен, Хогвартса.
Всё равно – победы-то официальной, пафосной, с фанфарами, литаврами и всеобщим ликованием, так необходимой Министерству магии и лично министру для поддержания, честно говоря, всё более шаткой репутации, не состоялось…
… Тох`ым с трудом переставлял ноги – дневной переход оказался слишком затянувшимся из-за необходимости переходить какую-то широкую реку вброд, да ещё толкать телеги, вязнувшие в глине и песке.
А вдобавок, после такой тяжёлой, вымотавшей все силы, переправы нужно было поддерживать обеими руками Х`аррэ, выбившегося из сил. Если он упадёт, его без промедления убьют – Х`аррэ и в рабах-то держали исключительно благодаря тому, что более сильный, взрослый Тох`ым выполнял большую часть работ за мальчонку, но куда ж Тох`ыму без Х`аррэ…
– Х`аррэ, братишка, ещё немного, ещё чуть-чуть, потерпи, дружище. Скоро племя остановится на ночёвку, не разбирая этого своего грёбанного шатра потому, что ещё не пришли на хорошее пастбище. Ночью и отдохнём. Ну же, переставляй ножки, а то я тебя не удержу, клянусь Мерлином и Морганой, пресветлыми нашими с тобой богами.
Тох`ым не знал,почему клялся этими загадочными именами – верно, это что-то из прошлого, когда они оба были свободными людьми, а не скотом.
Прошлого, которого ни он, ни Х`аррэ не помнили…
… И пришла очередная одинокая ночь, похоронным крепом накрывшая Северуса с головой.
Он не знал – дождётся ли Квотриуса вообще, после того, что он, Сев, учинил над ним, или нет, но в глубине души, в потаённых надеждах ждал.
И Квотриус пришёл, и был он прекрасен в лазоревой, Снейп был уверен в этом несмотря на тьму ночи, тунике. Впервые ночью "брат" пришёл одетым.
– Отчего пришёл ты не как всегда – нагим?
– О, высокород…
– Ночью позволяю я тебе звать меня по имени.
– Северу-у-с! – простонал молодой человек. – Позволяешь ты мне, младшему брату и всего лишь полукровке, звать тебя именем прекрасным твоим? Чем заслужил я таковое неслыханное, нежданное счастье?
Скажи… скажи правду…
– Сие просто желание моё бурлит во мне, кипятит кровь мою, заставляет сердце биться быстрее, когда рядом ты, даже днём.
Даже о ране жгучей я и думать позабыл, не видя тебя так долго, хоть и полагал, что она займёт меня на несколько суток, и желание пропадёт само по себе, не подпитываемое близостью твоею, но…
Я же-ла-ю те-бя, Квот-ри-ус! Я полностью осознал это, только, когда причинил тебе неимоверную боль заклятьем. И теперь хочу быть с тобой, как мужчина с мужчиной! Я так устал от этого непроходящего желания.
Я мечтаю взять тебя, если позволишь ты, овладеть прекрасным твоим телом!
– Жажду, желаю сего, брат мой Северус! Но, прости…
– Что?..
– Я не умею. Я не знаю, как! Я отворачивал голову свою, когда в термах…
– Просто иди ко мне, я тоже не умею.
Более того, скажу тебе, Квотриус, что я девственен – в моей одинокой жизни не было места ни мужчине, ни женщине…
Но наслышан я, как это делается.
(Северус не упомянул… откуда он наслышан – из скабрезных анекдотов Люпина, над которыми они так смеялись, однако сейчас это не имело, ровным счётом, никакого значения, главное – знать, как… ).
Дай, я сниму с тебя тунику, брат мой.
У Северуса действительно было чувство, что сейчас они с Квотриусом совершат инцест, но он выгнал эту неправильную мысль из головы, поставив на неё блок второй степени сложности, в третьей не было нужды.
– Как же можешь ты, Северус, доверить девственность свою мне, полукро…
– Иди ко мне скорее, хватит говорить. Но предупреждаю –соделаю я всё возможное, чтобы не было тебе больно в начале, и всё же боли не избежать, зато потом дарую я тебе неземное, чудеснейшее блаженство.
– Вытерплю я любую боль, лишь бы тебе, Северус, было хорошо, – говорил самоотверженный Квотриус.
Он был в некотором недоумении… Неужели сейчас он окажется, как… те финикийцы, что стонут так страстно?
Как брат, будучи девственником в свои неполные тридцать, будет овладевать им, Квотриусом – уже мужчиной?
Ведь от этого, первого для брата, раза будет зависеть дальнейшая судьба любви брата младшего – быть ли ей наяву или являться лишь в беспокойных, влажных от пота и семени, как это было все дни… без Северуса, снах?
Старший брат неумело стащил через голову Квотриуса сейчас мешающую им обоим шёлковую тунику.
Сам Северус, ещё разговаривая с "братом", снял с себя всю одежду. Теперь ничто не мешало им предаться желанию.
Квотриус считал это любовью разделенной, одной на двоих, а вот Северус ещё не определился – ему и хотелось бы назвать своё вожделение любовью, но что-то пока мешало это сделать.
Они, стоя, прижимались друг к другу горячей плотью и начали, сперва медленно, потом быстрее, тереться возбуждёнными пенисами друг об друга, оба такие разгорячённые и полные желания… неведомого, но единственно верного для них сейчас. Для них, двух любящих, изнывающих от страсти, братьев.
Северуса, пожалуй, впервые, охватило столь сильное желание обладать другим, но ставшим таким родным телом, с некоторыми прелестями которого он уже был знаком и теперь благословлял это знание.
Он приподнял брата – и откуда только силы взялись? – и поставил его на ложе просто на четвереньки.
Они с Ремусом, смеясь, называли эту позу: "Как кошка с собакой". Но теперь Северусу было не до смеха.
Он увидел анус "брата" – крошечное, нерастянутое, девственное отверстие и прошёлся языком меж его ягодицами.
----(прим, авт. : всем слушать сюда : http://www.youtube.com/watch?v=nPD86dY9sM0
Во-первых, музыка психоделична, как и сама нижеследующая сцена, а, во-вторых, как сказал бы Северус, не пожалеете, ибо композиция сия еси хороша собою весьма. :)))---
Жарко, боги, как жарко!
Запустить язык в глубину, до предела, убыстряя темп ласки Квотриуса изнутри.
Тот всхлипывает, а потом вдруг гортанно кричит…
Жарко, перед глазами всё плывёт. Отчего?..
Красная пелена…
Хватит, пора… действовать дальше.
Квотриус, кажется, плачет.
Отчего?..

– Сейчас, сейчас я вернусь.
Погрузить смоченный в слюне указательный, такой тонкий палец, в анус брата.
Тот дёргается от, должно быть, неприятного ощущения. Не откажется ли?
Не скажет ли: "Нет, довольно, я ухожу"?
Нет, молчит…
О, как жжёт, жарко! Неужели такова и есть эта загадочная штука – любовь?!
Утопить внутри второй влажный палец и сгибать их в надежде нащупать заветный "орешек" простаты, ради которого мужчпны и любят друг друга… так.
А как же иначе?..     
Удалось! Квотриус закричал от яркого, никогда прежде не испытанного наслаждения.
И прямо в ухо прошептать:

– Я обещал тебе, а Снепиус Северус всегда держит своё обещания, но это – только начало пути, который мы пройдём сегодняшней ночью.
Теперь, наверное, можно лечь на изогнутую в судороге наслаждения спину брата.
Прикусить маленькую, нежную мочку… заставив Квотриуса извиваться под собою.
Почему я делаю так, а не иначе?
Не знаю… Жарко там, внизу…
Боги, Мерлин! Жарко!..
А где же все эти высокие чувства, которые приписываются Любви?..
К двум пальцам, играющим с простатой, незаметно добавить третий, ведь Ремус в анекдотах всегда говорил именно о трёх пальцах.
В анекдотах… Не смешно.
Жарко…
Вот теперь довольно, можно войти в него, покорив его плоть.
Вход брата всё же мал для налившегося кровью, уже страдающего от боли, члена.

– Потерпи, братик. – впервые безо всякой иронии. – Сейчас тебе придётся преодолеть некоторую боль.
Не растягивая мучительные мгновения, теперь только войти в плоть брата сразу на всю длину пениса.
Кровавая пелена перед глазами исчезает, оставляя белое, яркое свечение.
Брат прогибается, но не издаёт ни стона, лишь раз глухо вскрикнув, по всей видимости, от очень сильной боли.

– Молодец, ты выдержал самое неприятное – это всё равно, что дефлорация у девиц, ну да ты не поймёшь, милый мой брат.
Откуда-то взявшееся природное наитие – и движения в Квотриусе, сначала медленные.
Пусть привыкнет к твёрдому предмету внутри…
Вот Квотриус сам подаётся бёдрами на член.
Двигаться быстрее, всё быстрее…
Жарко! Жжёт!
Нет, делаю что-то не так.
Изменяя угол входа, наконец, достигаю трения члена о простату моего возлюб… Нет, ещё только – желанного.
Именно от этого трения тот неистово выкрикнул, растягивая гласные, моё имя.
Впервые кто-то с чувством наслаждения произносит его.
Я не выдержу – как же жарко! А по спине льёт ручьями холодный пот, щипля почти зажившую рану без повязки.
Это теперь до такой степени всё равно, главное – избавиться от этого непереносимого жара внутри и там, в паху.
Перед закрытыми веками пляшут разноцветные огоньки…
Всё сливается во что-то радужное и, наконец, снова становится багряным, как диск солнца на закате.   
Неизъяснимые прелесть и удовольствие в движениях, скольжении и толчках туда и обратно, во всю силу.
Как же много у меня мужской силы, и я жил, не пользуясь ею…
Бред… Глупость…
А если то полностью выходить из тела Квотриуса, то с силой вторгаться на всю длину немалого своего пениса?
Квотриус опустился на локти.
Так ещё удобнее…
О, как же жарко! Боги!
Это мой стон?
Отчего-то жалобный, а-а, из-за жара в теле, которое всё уже в холодном поту.
Нужно вспомнить и о брат.
Моя, почему-то, прохладная и влажная ладонь, несмотря на жар, охвативший меня, коснулась распалённого мужского достоинства Квотриуса.
Сделать в такт своим быстрым толчкам несколько движений, двигая кожу на чувствительной головке…
Квотриус снова кричит, срывая голос…
Семя на его животе и моей руке…
Мне нужно ещё несколько очень сильных толчков в сжавшемся и пульсирующем анусе брата… Нуж-но…
Ещ-щ-ё-о…
Ослепительная вспышка цвета серебра…
Кружится голова… Нет, я ле-чу-у!
Боги! Как же это… невыразимо легко!
А я-то думал, в этом должно быть что-то сверхъестественное… Дурак.
Толкнуться ещё несколько раз…
Ведь эти движения причиняют нам обоим особенное наслаждение…
Какая же лёгкость необыкновенная…
Чувствую, как уменьшается пенис, и вот он выскользнул из влажного входа брата.
Упали на ложе рядом, повернувшись телами друг к другу.
Шумно, как же шумно! – дышать.
Отдышавшись, неистово целоваться.
О, эти неумелые, но такие жаркие поцелуи брата!
Из-за них член напрягся вновь…
Почувствует ли Квотриус то же самое?..
Да.
Квотриус, оторвавшись от моих горячих, пересохших губ, скользнул вниз…
Зачем?..
А, за… этим…
Снова жарко… Там, внизу, тяжесть.
От неё необходимо избавиться, как можно скорее.
С ещё более возросшим желанием податься бёдрами вперёд…
Брат усердствует быстрее и сильнее… Понял.
Какая яркость и блеск!
Как… Как при вспышке колдокамеры.
Снова лёгкость.
Освободить пенис Квотриуса от подступившей влаги…
Нет, не смогу ртом… Пока.
Слишком это… непривычно… Но только пока.
Тогда всё так же, рукой, всё такой же прохладной, да и жар спадает.
Всё… Как же он сладостно выкрикивает моё имя!
Поднести кисть ко рту и отчего-то жадно облизать ладонь и пальцы.
Зачем мне это? А, попробовать… его вкус…
Где моя волшебная палочка?..
Вот она, наставить её ужаснувшемуся Квотриусу на влажный живот, умиротворяюще улыбнуться брату…

– Evanesco!
И очистилась кожа, словно не было семени на ней мгновение назад.
В глазах Квотриуса великое восхищение чародейством… Глупыш…
Но как же он хорош!
Припадает к губам, ещё хранящим вкус и запах его спермы…
Сливаются губы наши…
О, экстаз, которого не ведали даже боги! Это, всё же, Она – Любовь!
Попытаться посасывать сладкий язык Квотриуса, он явно удивлён столь диковинной лаской, что закралась мне в голову.
Откуда я знаю то, чего даже Квотриус не ведает? А ведь он уже давно стал мужчиной.
Нет, верно, не знает его старуха-дикарка… таких поцелуев.
Скользнуть языком по ровным, белым зубам Квотриуса, время от временя проникая глубже, изучая все укромные закутки его рта, выпивая такую сладкую слюну брата.
Вот и Квотриус стал познавать науку поцелуев – сам уже заигрывает, хоть и неумело, с моим языком.
О, от этой нежной ласки такое изысканное, словно от небывало искусного и сложного яства, наслаждение!
Но эта ночь, ночь исполнения желаний и мечты, так коротка, близится рассвет – уже пропели вторые петухи…
Квотриусу пора возвращаться в одинокую, пустую опочивальню на другом конце дома, а как бы хотелось… ещё…
Жаль, но… Пора.
Ещё раз, уже стоя в дверях, доверчиво и страстно прижимается ко мне, всё ещё горячему, как и он сам.
"О, нет, Квотриус, не уходи!" – как бы хотел я прокричать ему сейчас…
Моя страсть всё ещё не утолена!..
Вымаливает разрешение вернуться следующей ночью.

– Да, мой желанный…
Бесшумно выскользнул нагой, сжимающий тонкий шёлк туники в руке, из такой большой и необжитой спальни.
Остаюсь с лёгкостью в теле и душе, но, почему-то, с тяжестью на сердце…
Да люблю ли я его?! Или мне только показалось?
Может, это только страсть, вожделение?..

… Вернувшись к себе нагим, Квотриус, с гордо поднятым из-за прощальных объятий и поцелуев с братом, пенисом, увидел… мать.
Тотчас он набросил тунику, не скрывавшую, впрочем, его эрекции и хриплым, сорванным от криков, голосом, спросил:
– Зачем ты пришла, о, матерь моя? Ведь и твой прежний, и нынешний Господа дома против того, чтобы ты покидала камору для рабынь – старух.
Если тебя увидят в моей опочивальне, тебе не избежать наказания за ослушание. А петухи уже пропели…
Верно, хочешь сказать ты мне что-то важное? Говори и уходи скорее.
– Да, сын мой единородный Квотриус. Пришла я, дабы спасти, уберечь душу твою от смертного греха.
– Говори, матерь моя… Нина.
Квотриусу не нравилось "новое" имя матери, как и её новая вера в Распятого Раба – некоего Иисуса.
– Из-за того, что наступает утро, и мне действительно должно держаться подальше от опочивален и иных комнат домочадцев нового Господина – твоего старшего брата, скажу я без обиняков – ты сегодня спал с ним, и слышали это не только домочадцы, но даже и рабы. И хоть и не появилось среди них христиан, как я ни старалась…
Но, сын мой, кровосмешение и мужеложество противны Господу, и, хотя, как идолопоклонник, в Царство Божие ты не попадёшь, но за кровосмешение карают и боги моего племени. Пойми – спать с братом, хоть и сводным, а, главное – мужчиною, грешно.
Господь Бог не потерпит таких грехов и накажет вас обоих. Кроме того, Господин дома, как рассказывают, чародей и говорит языками неведомыми…
– Матерь моя Нина, обещалась быть ты краткой, но вместо краткости и дела говоришь ты о том, чего в твоей жизни было так мало, а, может, не было вовсе – о любви.
Что мне с того, что мои восхваления Северусу за его щедро расточаемые на меня, недостойного полукровку, ласки, любовь и страсть слышал весь дом?
Мы любим друг друга, а ты, прошу, не вмешивайся с довольно глупыми верованиями своими в нашу с Северусом чистую любовь.
Не может никакая любовь, пусть даже и между братьями, быть грязной потому, что она – дар богов, даваемый немногим.
И прошу, ради тебя же самой – не приходи более, не гневи высокородного брата моего и Господина дома и домочадцев, а дожидайся смиренно, когда отправят тебя к братьям твоим. Там займёшь ты подобающее твоему рождению место. Но место твоё больше не здесь, среди ромеев.
Этим же днём замолвлю я за тебя, о, матерь, слово пред высокородным патрицием и Господином дома Северусом, чтобы поскорее отправили бы тебя к народу твоему.
И не тревожь меня более.
Да не возненавижу тебя, о, матерь моя.
Теперь ступай – видишь, уже светает?..
… Тох`ым и Х`аррэ, вместе с другими рабами, пододвинулись поближе к костру – здесь не так кусала мошкара, несмотря на неприятный в тёплую ночь жар от огня. Их сегодня даже не покормили на ночь, сказав,что б ложились спать на пустое брюхо.
При этом Вуэррэ, тот воин с волосатой грудью, что оказывает Тох`ыму недвусленные знаки внимания, как то – пинки, подзатыльники, шлепки по заду и, наконец, самое неприятное – тычки в спину тупым концом копья во время дневных переходов и по утрам, когда усталый, не отдохнувший за короткую ночь, Тох`ым продирает коричневые, как орехи, и прозрачные, как вода, глаза, опять подошёл к костру и шумно помочился на него, загасив спасительное пламя и, тем самым дав понять рабам, что им сегодня толком и не спать.
А сам помахал своим достоинством в сторону Тох`ыма.
Тот принял унизительную позу раба, признающего превосходство хозяина – сел на корточки, закрыл глаза и голову руками, грязными от кострища. Воин в голос расхохотался и попытался приподнять сохранившуюся местами, длинную, как плащ воина, но всю дырявую одежду Тох`ыма острым концом длинного, железного меча.
Тох`ым под негодующий вопль Х`аррэ прикрылся одной рукой и приоткрыл глаз, за что и получил сильный удар мечом плашмя по обнажившейся голове.
– Хватит прикидываться недотрогой, – сказал Вуэррэ. – Все в роду знают, что ты спишь с парнем и, видно, хорошо у тебя получается, раз он так предан тебе. Ишь – ревнует, посмотри-ка на своего дружка.
А почему же ты не хочешь поиграть в эту игру, к примеру, сейчас со мной? Я ж мужчина хоть куда, сам посмотри.
Лучше бы Тох`ыму было вовсе не родиться – на глазах Х`аррэ мужик показывал Тох`ыму здоровенный и уже готовый к использованию, вставший член. Тох`ым спрятал голову Х`аррэ в складках своей изношенной одежды, прошептав:
– Не смотри, Х`аррэ, Мерлином и Морганой заклинаю, не смотри.
– Я чую странную силу, Тох`ым, она, как вода, течёт с моих пальцев. Дай мне взглянуть на врага – она станет больше, эта сила, и я смогу спасти тебя.
Тох`ым быстро заглянул под одежду – с кончиков пальцев подростка струилось неведомое жёлтое свечение, и оно разгоралось всё ярче.
– Смотри, посмотри на этого тот-кто-делает-навыворот, Х`аррэ, может, ты и вправду сможешь мне помочь. Смотри же на его письку и сделай, что б Вуэррэ упал без сознания.
Жёлтое свечение сорвалось с пальцев юноши и окутало фигуру бесстыжего воина.
И тот упал.
Тох`ым подождал немого – Вуэррэ не поднимался с земли, а лежал, как куль. Тогда Тох`ым подполз к воину х`васынскх` и пощупал жилу на его шее – он был жив, но без сознания.
Надеюсь, Вуэррэ запомнит эту неведомую встряску надолго, урод. Что ему, женщин не дают, что ли?.. У него же две жены!
И что он привязался ко мне, что хочет сделать своей подстилкой? Как же при таком то-что-навыворот при взгляде на мужчин он спит с женщинами?!
Или он просто половой один палец самый большой человек, и ему мало женщин? Но нет, к другим воинам он не подходит, бесстыдно предлагая себя, любимого, а ко мне, вот, повадился.
Мерлин и Моргана, помогите несчастному рабу избежать… такого поругания! Я ведь и без того лишён чести, я – раб.
Что такого я сделал… там, где был, я всё больше вспоминаю, свободным?
Но свобода моя была странной – я словно бы зависел от людей, мне поклоняющихся, как божеству, а за моей спиной – злословящих обо мне.
И вот ещё что снится мне порой в страшных снах: словно я сам по своей воле и желанию надругался над своей душой, расколов её на семь пальцев раз частей и поместив в предметы прекрасной, тонкой работы из неведомых мне сейчас блистающих, жёлтых и белых, с каменьями, металлов, вовсе не такого цвета, как железные мечи воинов Истинных Людей, но таких, что приятно держать в руках. Пять пальцев раз частей души своей я вложил в такие предметы, ещё один палец – в огромного змея, а последний палец раз души – в младенца, которого, о, ужас, хотел убить, но вместо этого отметил, как равного себе.
… А вот мой любимый цвет был бы зелёный…
И окуталась бы фигура ненавистного Вуэррэ светом этим, и упал бы он замертво, и не было бы на теле его ни царапины, но остановилось бы сердце, и тогда Истинные Люди не убили бы меня в злобе своей.
Я помню чудные слова – "Авада кедавра", и от этих слов из моей деревянной палочки, которой я стараюсь напугать Вуэррэ, а тот лишь смеётся, вылетел бы зелёный, как глаза Х`аррэ, луч, и тогда приключилась бы смерть Вуэррэ, мгновенная и, к сожалению, безболезненная.
Я-то знаю, что эта деревянная палочка – страшное оружие, способное лишить человека воли, заставить его испытывать боль неимоверную, такую, от которой сходят с ума, да-да!
И смерть принести может палочка эта – надо только уметь с нею обращаться, нужны какие-то неведомые силы, чтобы заставить её работать. Но нет ни у меня, ни у Х`аррэ сил таких, а ведь были. Но исчезли они, как только увидали нас Истинные Люди, когда мы, смешно подумать даже, с Х`аррэ, сражались друг с другом и, что самое страшное – насмерть. С Х`аррэ. Х`а!
А теперь я, сколько не повторяю: "Крусио" или "Империо", или то же "Авада кедавра", ничего не вылетает из моей палочки, никакого цвета лучей, и не окутывается фигура Вуэррэ ничем, и смеётся, потешается он надо мной и Х`аррэ.

0

13

Глава 12

Следующее утро оказалось для Северуса выматывающим и полным неопределённости – придёт ли Квотриус ночью? Или, всё же, боль, испытанная им в начале и осознание противоестестественности "кровосмешения" пересилят вожделение к брату, которое он, несомненно, испытывает? И всё то, что было… после той боли, он тоже позабудет? Ах, как же он выкрикивал имя Северуса, как мелодично, страстно, гортанно!
О, эта гортань! И она тоже… приняла участие, как в его воспевании, так и в испивании… Но хватит уже профессору распалять себя мечтами о повторении… подобного а, может, даже лучшего…
Незаметно для себя Снейп перестал думать о Квотриусе, как о брате в кавычках, а стал относиться к нему, как к настоящему сводному брату, и их связь, как человеку, не развращённому нравами позднеантичной эпохи, а принадлежащему воспитанием веку двадцатому, стала казаться ему самому табуированной, но… от этого ещё более притягательной, как всё запретное.
И потом, он – мой очень дальний предок, а вовсе не брат.
Я – профессор зельеварения в школе волшебства и магии "Хогвартс", Ужас Подземелий, Слизеринский Ублюдок, мистер Летучая Мышь. Я – анимаг.
Наконец, я – лучший в Европе Мастер Зелий!
У меня в школе остался друг и собутыльник, оборотень Ремус Люпин, благодаря анекдотам которого я, кажется, был на высоте этой ночью…
Нет, не о том я думаю, лучше подумать о том маге, который принимает… нет, уже принял выпускные у проклятых Неспящих.
Наверняка, это профессор Слагхорн. Вот уж досталось ему на орехи…
Какие баллы он поставил по Продвинутому Зельеварению и основам Алхимии этим безмозглым тупицам, вечно спящим на моих, да и не только на моих, занятиях?
Я бы с чистой совестью запорол им дипломы, поставив "О" по моему предмету…
Да наверное, они заслужили подобный балл по всем, без исключения, предметам – они же вечно дрыхли днём, чтобы ночью для начала гоняться друг за другом, а, находя, устраивать штурмы и прорывы…
Так, об этом я уже думал. Следующее.
Вот даже у Ремуса на ЗОТИ – что? – правильно – нахватались поверхностных знаний и давай по ночам бойни "стенка на стенку" устраивать… Опять я о Них…
А вот Минерва – неужели её разодрали в лесу звери?! И ведь это отчасти, правда, только отчасти, случилось по моей вине – я дал ей убежать, не усмотрел, не задержал…
Ну, она тоже была хороша, "львица" наша – бросила меня прямо под колесницы хорошо, кстати, вооружённых варваров. И если бы не моя вынужденная, да, вынужденная жестокость с их главарём… Я бы и к римлянам не попал бы вовек потому, что варвары лживы и коварны…
Тьфу, я думаю, как римлянин – откуда это во мне?..
Ах, да, я же "дипломированный" шпион со стажем в семнадцать лет, и не у какого-нибудь замухрыжки, а у самого лор-да Вол-де-мор-та, Мордред его заеби! Вот и подделываюсь мыслями, скажем так, под окружающих… Что б не вычислили проходимца. А вот теперь предстоит экстренная операция, такая, что даже Папеньку на уши поставил, по освобождению от х`васынскх` этих двух грёбанных педиков!
Ой, не надо о них так, да и ни о ком больше. Следует отметить – мне самому оч-чень понравилось!
Эх, если бы не Ремус с его пресловутыми "тремя пальцами", ничего бы не получилось… Опять я о Квотриусе думаю, да так…
В общем, нужно срочно переключиться – например, на то что было написано в "обновлённой" "Истории Хогвартса" о двух волшебниках, неведомо, как попавших в этот родовой союз, будь он неладен. Записи явно взяты с вощёных дощечек монастыря Святого Креста, основанного, по легенде, в которую, скажем так, теперь я совсем не верю – да и как можно меньше нужно доверять маггловским клирикам – монахом Норньоном в третьем веке.
Ну не могло здесь, среди ромейских поселений и гарнизонов, среди абсолютно дикого, кочевого, варварского населения возникнуть, да ещё почти два века тому, такое солидное заведение, как монастырь… Он, что, тоже кочевой был?.. Три "ха"…
Вот старину Альбуса бы сюда – хитрого лиса, как же он обходится без "своего мальчика"? Скучает, наверное, как и я без его "же ж"… и даже смертоносных, ну или, по крайней мере, чрезвычайно мучительных в употреблении лимонных долек …
А ведь я и без господина Директора, сам разберусь с этой информацией о монастыре – Нина, мать Квотриуса – христианка, она должна знать об отсутствии или наличии такого заведения. Сегодня же после трапезы поговорю с ней…
… А кто ж теперь будет заместителем господина Директора, если Минерву съели? Только не я, кто угодно, да пусть хоть Ремус, несмотря на его истинную сущность вервольфа… Я ведь ему Аконитовое зелье варю, да не простое, что в аптеках продаётся… продавалось… до воцерковления Скримджера на посту иерарха британского магического общества… правда, и тогда – только за большие деньги, а модифицированное, соответствущими заклинаниями подкреплённое и строго определёнными помешиваниями палочкой из корня ясеня, выструганной вручную…
Но я сбился с мысли – так вот, ведь под оборотня нашего ручного я зелье-то подладил так, что он и в обличье зверя имеет почти человеческий разум. Ну чем не заместитель?..
Я вот лежу с этим дурацким подголовником в обнимку, а кажется, что обнимаю нежного даже в страсти Квотриуса… Что с ним сейчас?..
Небось, ходить не может, так я его порвал…
Но ведь я сделал для его "комфорта" всё, что знал, но… не умел. Ему бы с финикийцем сперва, умелым, похотливым…
Нет! Квотриус – только мой!
Но если он откажется продолжать наши… отношения, я приму это. Я ведь, по здешним понятиям – стоик…
Теперь нужно встать, наконец, с посте… ложа, поесть, чего Мерлин послал – надеюсь, они завялили телятину, как я посоветовал, а не запороли всё…
Ну не умирать же мне здесь с голода или от несварения желудка!
… А, всё же, как он кричал моё имя!.. С ума сойти можно… А, может, я уже сошёл с ума от Квотриуса?.. Я так хочу, чтобы он… Ну, скажем, чтобы я… Да хватит тебе, Сев, манерничать – додумай мыслю-то!
В общем, вспомнил я из анекдотов Рема новую, не такую постыдную для него позу… Если бы он лёг, как женщина, на спину, а ноги… Да, стоит попробовать, и ведь так легче, должно быть, входить в него…
Ах, если бы он знал английский – сколько по-настоящему ласковых слов, имён и прозвищ я бы подарил ему… Сколько стихов прочёл бы, а так…
Эта бедная на ласки латынь, скучный, научный язык…
А может, это я воспринимаю его так потому, что по традиции все международные конференции алхимиков, все доклады читаются на латыни, и дискуссии проводятся на ней же…
Но почему тогда Квотриус не назвал меня за всю ночь чем-то вроде библейского, маггловского, но такого красивого : "Возлюбленный сердца моего"?.. Этих слов он просто не знает, вот и кричит в пустоту ночи: "Се-э-ве-э-ру-у-с!", но… как кричит!
Как посмотрят домочадцы на роман сводных братьев?.. Понятно, что мне и слова никто поперёк не скажет, я же – Господин дома… А вот Квотриус более уязвим в этом отношении. Ну да я возьму его под свою опёку, вот и решено. А решено ли, Сев? Не придурь ли это твоя, ну, назовём поласковее – не прихоть ли… Иметь мужчину, как девицу, в подвластии себе?.. Да как можно думать о таком!
А теперь – маска стоика, хорошо вычищенные сюртук и жилет, но мятая рубашка…

– Сойдёт…
Северус спокойным, степенным шагом вышел из опочивальни в трапезную, где стоял одинокий раб, ждущий приказов Господина относительно яств.
Снейп распорядился насчёт ещё свежего, от только вчера забитого тельца, жареного тонкими ломтями мяса, двух лепёшек и кувшина кобыльего скисшего молока – есть после первой в жизни по-хорошему бурной ночи хотелось неимоверно.
Учитывая же, что Северус проснулся для него рано – еще солнце было на восходе – он ждал, пока трапезная освободится от домочадцев и мыслями забивал желание, попросту говоря, быка сожрать.
Утолив первый голод, Господин распорядился срочно позвать рабыню по имени Нина.
Совсем скоро в трапезную вошла красивая женщина, обликом напоминающая Квотриуса, но вытянувшая красивые, не знавшие доселе труда, большего обычного прядения, руки "по швам" и смиренно смотрящая в пол, себе под ноги.
Северус, расстаявший от красоты женщины, которой ему запретили касаться даже, строго  напомнил себе:
Ещё бы ей не напоминать Квотриуса, ведь она – его мать.
Он не знал, как Господину полагается разговаривать с рабами, поэтому просто назвал её по христианскому имени, иного, бриттского, он всё равно не знал.
– Нина, скажи, существует ли монастырь Святого Креста во владениях ромеев или варварских племён?
– Не отвечу я тебе, нечестивый Господин.
Не знаю, Господин. – поспешно добавила она, видимо, боясь наказания.
А Северусу так хотелось бы услышать от неё иные слова. Но он решил казаться суровым подстать своему имени:
– Ты всё равно будешь наказана за свою дерзость, так не лучше ли смягчить его, ответив на мой вопрос? И почему ты назвала меня нечестивым? Да, я решил сослать тебя к братьям твоим, но ведь и тебе у них будет свободнее.
– Нечестив ты, Господин, и не побоюсь сказать это, ибо склонил ты сына моего, своего брата по отцу, ко грехам смертным кровосмешения и мужеложества.
До твоего появления мальчик мой чист был от грехов, за исключением, разве что, прелюбодеяния, но с рабыней – говорящей скотиной, а это можно не считать за смертный грех, как если бы он спал с гражданкой или, того хуже – высокородной патрицианкой.
– Уж не на мою ли мать ты намекаешь, гнусная скотина?! На пресветлую высокородную госпожу Веронику Гонорию?!
После этой вынужденной, напускной вспышки гнева Северус внезапно охладел ко гнусным нападкам рабыни, прежней наложницы Папеньки, сменившего её на более удачную фаворитку – супругу. Да и к самой Нине он срочно переменил отношение.
Это всё женские разборки, – решил он для себя раз и навсегда.
– Говори о монастыре Святого Креста, грязная женщина, не то пожалеешь – я причиню тебе такую боль, о которой ты и помыслить своими птичьими мозгами не в состоянии!
– Не скажу тебе ничего о святыне в горах пиктов, ох…
Ну да горы высоки, во мраке долины, ужасны ущелья и мрачные скалы, и не найдёшь ты, язычник, монастыря на месте его.
– Пользуясь чародейством, найду я любое место в Альбионе! – похвастался Снейп. – Что же касается сына твоего, то знай – не принуждал я его к тому, что свершилось, и полно моё сердце желанием быть с ним. Только попробуй встать меж мною и Квотриусом…
А сейчас я накажу тебя, непокорная Господину рабыня.
Crucio!
Она упала на пол и забилась в конвульсиях, словно умирая в агонии. Видно, заклятье подействовало на неё слишком сильно. Но почему?
Чтобы рабыня – мать Квотриуса – не померла раньше времени, Северус произнёс заветные слова:
– Finite incancatem!
И долго ещё дёргалось тело неугодной Господину рабыни в опустевшей трапезной потому, что Снейп потерял к ней всякий интерес и пошёл в библиотеку, надеясь увидеть там желанного сейчас брата.
И вот, Северус, не успев выкурить и пяти "сигарет", встретил его, входящего странной походкой, словно что-то мешало ему нормально сдвинуть ноги.
А, это же моя "работа". Вот уж "ситуёвина", как говаривает Дамблдор. Теперь все домочадцы догадались о наших отношениях, назовём их так… А как же их иначе называть, как не "отношениями"? Это же не любовь, по крайней мере, с моей стороны, а со стороны брата… О, опять я думаю о нём, как о сводном брате, а не предке. Что-то со мною происходит, но вот что?
Ну да они и так в курсе, после истошных криков Квотриуса и моих, почему-то, несдержанных стонов. Пускай их.

– Радуйся, высокородный брат и Господин мой.
Квотриус подошёл ближе и прошептал в ухо брату, научившись у него и прикусив мочку уха, отчего Северус судорожно вздохнул.
– Се-э-ве-э-ру-у-с-с, – закончил брат на шипящей ноте, так возбуждающей Снейпа.
– И ты радуйся, Квотриус
Старший брат, собрав остатки "стоического" самообладания, ответил как ни в чём не бывало, будто не почувствовал он тяжести в паху.
Потом всё же, не сдержался и впился поцелуем в алые, как кровь на снегу, припухшие от ночных лобзаний губы склонившегося Квортиуса.
– Я же-ла-ю те-бя, брат мой… Но как ты себя ощущаешь? Я имею в виду межиножие – вижу, что ходишь ты с трудом.
Северус смущённо улыбнулся Квотриусу, чувствуя вину за свою несдержанность.
"Сначала на пол-шишечки, потом на целую", – звучал в его голове голос Ремуса.
А я сразу вошёл в него, не думая о его ощущениях.
Снейп занимался упорным самобичеванием, ожидая отповеди брата: "Это больше не повторится, это была жуткая боль".
Тогда почему же он так сладко стонал и выкрикивал моё имя? Не от боли же, наверняка… Ну скажи, скажи хоть что-нибудь, Квотриус, желанный мой…
Все эти обрывочные мысли мгновенно пронеслись одна за другой, так, что Северусу показалось, что прошло уже полчаса, а брат всё ещё хранит молчание.
– Превосходно, высокородный брат мой и Господин.– при этих словах Квотриус игриво подмигнул старшему брату.
– А почему ты тогда ходишь… так? Тебе больно? Не изображай из себя стоика. Стоик здесь – я, – горько пошутил Снейп. – Расскажи, как ты после ночи встретился с домочадцами, которые, конечно, всё слышали.
– Да, мне немного… неприятно… там жжётся, словно свежую и круглую довольно ранку ышке бяха смазали…
Да шучу, шучу – вовсе мне не больно, а как-то… странно, что ли. До сих пор не проходит ощущение твоего замечательного пениса внутри. Вот и всё, и это – истинная правда.
Единственной, кто испортил мне настроение под утро, была матерь. Она тайком пробралась в мою опочивальню и доводила меня до состояния плавления меди своими проповедями о Распятом и его заповедях, но ведь я – не её веры.
Так зачем же это пустое, чисто женское сотрясание воздуха о кровосмешении и мужеложестве?..
Побывала бы она в мужских термах, вот тогда я бы ещё выслушал её.
Что же касается первого "смертного греха", я знаю – многие верования против него, но сегодня за трапезой ни отец, ни мачеха слова дурного мне не сказали…
Северу-у-с-с, я хочу тебя… прямо здесь. Ты позволишь мне взять твой пенис в рот и испить сперму, такую сладкую, а потом целоваться с тобой, пока ты не освободишь плоть мою от семени?..
– Конечно, брат мой желанный, единственный мой.
– Один лишь вопрос мучает меня – брезгуешь ты… мной?
– Отчего ты так думаешь, милый мой?
– Ты… не берёшь мой пенис, так, как это делаю я – в рот, вот отчего.
– Прости меня, Квотриус, но я ещё не готов к этому.
– Ну, хорошо, хорошо, я понял – мне стоит подождать, не так ли?
– Так. А теперь сделай со мною то, чего желал.
И Квотриус опустился на земляной пол, нимало не заботясь о чистоте туники – рабыни выстирают – и расстегнул такие уже привычные, затянутые тканью, мелкие фибулы, на которых держались штаны Северуса, и достал из странного, шёлкового одеяния, явно лишнего на взгляд Квотриуса – "трусов" – сокровище, ещё не до конца возбуждённое.
Какой же он великий стоик, мой брат – столько говорить о его пенисе, а тот ещё даже не готов, – с удивлением думал Квотриус.
Он не знал, что в соседней с библиотекой трапезной с помощью раба – подавальщика яств, участливого к бывшей Госпоже наложнице прежнего Господина дома, Нина с трудом поднималась с пола, счастливо упав головой во время страшного наказания на подушку около стола, иначе, бьясь в судорогах от злого колдовства, она рисковала разбить себе голову вдребезги…
… Северус с каждым новым минетом, а это был уже третий в его жизни, получал всё возрастающее наслаждение от самого процесса, а не от его финала, хотя отказаться от него он смог бы.
Вот и теперь, раскинувшись на подушках, предусмотрительно подальше от кучки окурков, он наслаждался медленным вбиранием члена в глотку брата и последующими неторопливыми действиями – им некуда было сейчас торопиться.
Квотриус додумался выпускать пенис изо рта и проводить языком по всей длине члена, вырисовывая какие-то странные зигзаги и орнаменты. Это очень сильно возбуждало, и смекалистый брат понравился Снейпу ещё крепче.
… Хотя, куда уж тут крепче – ведь Северусу полюбился, тогда ещё всего лишь собственный предок, с первого взгляда, и именно потому Снейп взялся третировать "Братика", тогда ещё без кавычек.
И вот – десятый день пребывания в мире сказочных, но оказавшихся реальными людьми, предков, и – страсть, да не к женщине, а к мужчине, пусть молодому и привлекательному, но… мужчине. И это было неправильно…
Северус подвигал бёдрами так, чтобы они оказались ближе к брату, чтобы он понял неслышную просьбу. Квотриус, и правда, понял и, вобрав член целиком, стал действовать активнее.
Хватит испытывать терпение брата – пора бы и честь знать,
В голове Северуса пронеслась мысль, показавшаяся ему сейчас довольно двусмысленной и фривольной.
И Северус кончил, а брат, выпив его семя, полез целоваться, что сейчас утомлённому сильным оргазмом старшему брату показалось излишним, но… От любви или, если быть точнее,
пока-что-только-вожделения, не уйдёшь.
Сначала нехотя, а потом и войдя во вкус, с упоением и каким-то болезненным удовольствием, Северус с братом стал целоваться взасос, будто с… женщиной.
Ну что за дурацкие мысли лезут в голову? Это всё из-за ворожеи Нины – такой же красавицы, как и сын. Кстати, Круциатусом я её угостил, а что теперь? Она же так просто не успокоится. Спрошу Квотриуса.
Оторвавшись от жадного до поцелуев брата, Северус вкратце, не вдаваясь в шокирующие подробности, пересказал ему, а на самом деле перед самим собой покаялся в том, что он, Сев, совершил со строптивой рабыней, ожидая отторжения брата – всё же это было сделано с его милой матерью! Она даже сначала показалась Северусу смиренницей и как же это у магглов, а, как он сам, постницей. Хотя до телятины Снейп был жаден.
Рабы же мяса не видывали, даже кости бараньи, и те бросали сторожевым собакам. Но и голодными рабы не казались, измождёнными, изнемогающими там. Надо бы новому Господину дома разузнать, сколько раз в день и чем кормят рабов, однако всё это… потом, после ответа Квотруса.
Но "брат", нет, брат спокойно, словно речь шла о какой-то другой провинившейся и навлёкшей на себя, без всякого сомнения, праведный гнев Господина, рабыней, сказал просто и непринуждённо:
– На твоём месте, высокородный брат мой и Господин Северус, я поступил бы точно так же. Более того, если какая-либо рабыня тебе, высокородный брат мой и Господин, не понравится или совершит в отношении тебя злое дело, или даже возымеет против тебя злой умысел, ты со спокойной совестью можешь убить её. То же касается и мужчин – рабов.
В твоём доме достаточно денег, на которые можно купить раба, а на пастбищах полно коров, которых можно обменять на говорящий скот.
Рабы же дёшевы, не то, что настоящий скот.
Северус опешил – не ожидал он такой жестокости по отношению к собственной матери от мягкого, красивого, даже несколько женственного, словно сошедшего с маггловского средневекового портрета, несмотря на внушительные мускулы, брата.
Снейп, сославшись на головную боль, которая действительно разрасталась в его голове, отослал нисколько не обидевшегося брата, отказавшись, на этот раз, от ышке быха как средства лечения, а сам стал курить и размышлять.
Это не брат жесток, он – всего лишь порождение мира Господ и рабов. Ведь таковы нравы в эту жестокую эпоху…
И сколько же ещё времени даже в свободолюбивой Англии будут торговать людьми уже не ромеи, но следующие завоеватели – англы, саксы, юты, норманны, все эти лорды.
И даже захудалые рыцаришки будут продавать сильных мужчин – вилланов, чтобы снарядиться на турнир или ловитву вместе с сеньором.
Да и в моей семье, хоть и волшебников, отношение к подвластным магглам было точно таким же.
Но разве можно по-настоящему любить человека, который… да всего лишь дитя эпохи?
Принять надо Квотриуса таким, каков он есть на самом деле, а не придумывать образ целомудренного, преданного, но страстного мальчика.
Принять и… полюбить. Ведь так же и мне, и ему будет легче – он уже любит меня и отдаёт не только тело своё. Как он и говорил в начале моего пребывания здесь о любви к неведомому незнакомцу – мне, то есть, и сердце, и душу, и даже разум, и помыслы.
А я? Я всего лишь воспользовался его любовью… Или всё же нет?
Не знаю, быть может, я тоже люблю его, но мне кажется, это чувство должно быть более… Каким? Чего тебе, Сев, не хватает? Ты же даже чувство полёта без магии испытал.
… А это любовь или физиология?..
Ах, сейчас бы в термы, сполоснуться, да и подумать заодно о своём чувстве на чистую голову – отрешиться от суеты сует этого столь чужого дома.
Ведь я уже не боюсь всяких там заезжих финикийцев, сам такой. Но солнце, беспощадное июньское солнце уже в зените, да ещё этот странный жаркий климат, так не похожий на пасторальное английское летнее тепло – ведь ещё только начало лета, ну, пускай, первая декада.
… Студенты в Хогвартсе сейчас блаженствуют – экзамены позади, у седьмого курса впереди – Выпускной, и тут появляюсь я, весь в чёрном… То-то бы они изумились!
Ненавистный профессор пришёл испортить вечер своим угрюмым видом. Как же это было бы прекрасно!
Нет, я вовсе не имел в виду порчу Выпускного – просто оказаться… там, сейчас… Хоть бы на несколько часиков…
Пользуясь тем, что студенты заняты балом и обязательными амурными похождениями после него, я даже на радостях не стал бы им мешать предаваться любовной науке, а пошёл бы к озеру, искупался в вечно, кроме зимнего времени, прогретой воде, потом бы подурачился, стараясь угодить мелкой, нагретой за день галькой в гигантского кальмара, тот бы раскидывал в притворном гневе здоровенные щупальца…

– О-о, – застонал профессор, сам того не замечая, вслух, – как прекрасно и далеко всё это благолепие!
А о главном-то я и не подумал – вот вернусь, и снова пойдут попойки с Люпином, и будет удобная, мягкая, просторная, но… одинокая постель.
Я же, как мне хочется думать, люблю Квотриуса, а ему предстоит остаться… здесь, зачать наследника, иных детей, стать дедом, может, прадедом, коль повезёт. И время, множество веков и эпох, разлучат нас.
Я и надеюсь, а, может теперь, и страшусь… того времени, когда я перенесусь в свою "настоящую" реальность, а ему придётся становиться-таки Господином этого безобразного дома, обзаводиться женой и детьми, продлевая род Снепиусов, иначе… меня, да и всей фамилии Снейпов – родовитых, чистокровных магов не будет в будущем…

… В комнату, прервав нестройные мысли Северуса, неслышно ступая, вошёл пожилой раб, как припоминал Северус, виночерпий и, поклонившись так, что почти уткнулся длинным носом всё того же "производителя" – на этот раз, ещё совсем молодого Малефиция – в грубые сандалии, передал Господину чашу с вином.
– Кто прислал?
Снейп спросил недоверчиво, тщательнейшим образом осматривая чашу и вынюхивая её содержимое.
– Торговец вином, о, Господин. Пробовал я – вино не отравлено, но отменного качества – изволь испробовать. С разумного возраста перенимал я опыт своего предшественника и осмелюсь сказать, о, Господин, вино – воистину небывалого вкуса и аромата.
Что-то знакомое мне этот слабенький, даже излишне, отголосок в аромате напоминает, – подумал зельевар, – но вот что? Вспоминай же, Сев, ну же…
А, вот! Слабый запах настоя, только вот на чём, а, впрочем для неё – грибокрылки росовидной, достаточно водного раствора, если её потолочь или, лучше, отварить.
Безвкусный, очень болезненный яд, действующий примерно через двадцать часов после приёма, знакомый ещё древним грекам, когда те плавали на "Арго" в Колхиду за ненужным им, но по жадности пригодившимся золотым руном. Там большинство их местный царёк и потравил, а остальные, завоевав его страну и захватив самого в плен, под страшным пытками выведали свойство грибочка.
Вот почему до сих пор жив виночерпий… Измена!..

– Последний раз спрашиваю тебя, раб – кто прислал вино, содержащее яд? Ты солгал мне, мне – своему Господину, и я самолично буду пытать тебя до тех пор, пока ты не сознаешься в попытке отравления Господина дома! – ласково пообещал, но и только, Снейп.
Он вовсе не собирался пытать виночерпия.
– Смилуйся, о, Господин! Я всё равно бесполезен для допроса потому, что рассказал всё, как было на самом деле!
– Imperio!
А теперь говори, лживая скотина, кто подослал тебя с этой чашей отравы?!
Нет, без Веритасерума здесь не обойтись – вещь полезная, да и в хозяйстве всегда пригодится.
Мастер Зелий был разозлён упорным однообразным рассказом раба о продавце отменного вина, которое он, раб-виночерпий, по "должности" своей попробовал и… ничего.
Больше под Imperio от человека ничего добиться было нельзя.
Всё, пока Сыворотку Правды не сварю, сижу на здоровом голодании, – окончательно и бесповоротно решил профессор зельеварения. – А, значит, завтра, вот только прикажу камерному рабу разбудить меня со вторыми, ближе к третьим петухам, когда едва светает, и отправлюсь в местночтимый лесок за ингредиентами. Корень имбиря, должно быть, стоит на рынке бешеных денег, но должен быть в наличии.
О том, если пресловутой пряности не окажется на торжище, Северус предпочитал не размышлять – и без того голова раскалывалась.
Он всё же решил сделать всего один, но большой глоток ышке бяха из принесённой вероломным виночерпием, чаши. Разумеется, Снейп сопровождал раба в его походе за пойлом – доверять теперь в доме можно, разве только Папеньке с Маменькой, но не будут же они прислуживать, хоть и Господину дома, но всего лишь высокорожденному, как и они сами, сыну – патрицию.
Правда, Квотриус мог бы и принести чашу, как в первый раз, когда он притащил целый рог самогоновки.
О, тогда-то всё и началось!
Но Северусу было сейчас легче самому пройтись ножками вслед за виночерпием, чем звать любвеобильного брата.
Мастер Зелий отнёс чашу к себе в опочивальню и как следует отхлебнул сивухи, сидя на ложе, мгновенно захмелел и завалился спать, постанывая во сне от головной боли.
… Раб-виночерпий умер в муках этой же ночью…

0

14

Глава 13

…Вуэррэ очнулся так же внезапно, как и свалился, и ход его примитивных, похабных мыслей не изменился.
Выебать этого несносного раба с такими красивыми глазами! Они слишком гордые для его жалкого положения. Вот и дело с концом! – он заржал своей двусмысленной шутке. – Вот именно, что с концом! А то аж хуй стоит. Сейчас я ему его цельную жопу-то порву, а то ж он у нас неёбаный до сих пор! И куда вождь смотрел ажных четыре пальца раз, да уж больше, лет. Видно, не по нраву ему такой раб, с бабой схожий!..
Ну, вот, скажем, мужество у Тох`ыма имеется, это точно, раз в меня за себя и за того парня в грудь деревяшкой тычет. Только толку-то от деревяшки этой – ни хуя это не оберег, как он говорил уж много пальцев раз лет назад, когда мы их и взяли, и повязали, и деревяшки великий вождь Х`ынгу повелел отобрать у колдунов – пердунов этих.

Мыслительный процесс дикаря иссяк, и Вуэррэ подошёл к мирно спящему – и чего, он меня не боится, что ли, что задрых, ну да ладно – так проще! – Тох`ыму, прикрывшего своей странной дырявой одеждой этого вечно мешающего парня – Х`аррэ, и рухнул поверх раба, переворачивая его, ничего не понимающего со сна, на живот, задирая тряпьё и раздвигая ему ноги.
Тох`ым не ожидал такой прыти от здоровенного, раскормленного воина, вроде бы перед сном бывшего без сознания, и слабо, потому, что тот вдавливал Тох`ыма лицом в утоптанную землю, вскрикнул:
– Х`аррэ! Проснись! Помо…
Конечно, Тох`ым не ведал, что это за колдовство так кстати… тогда пробудилось в его друге, ввечеру, перед сном, впервые спокойным. И даже облепившая тела рабов мошкара не мешала им дрыхнуть без задних ног. Но усталый после всплеска стихийной магии, Х`аррэ теперь глубоко спал, откатившись в сторону от борющихся мужчин.
Почувствовав грубую попытку вторжения в собственный зад, Тох`ым взвыл и преисполнился страшных, неведомых ему, покорному рабу, таких всеобъемлющих и праведных чувств, как ярость и желание убить подонка. Мужчина сверху внезапно прекратил попытки, изнасиловать его, и как-то странно обмяк, а вскоре потяжелел, не продолжая своей грязной игры с совсем обессилевшим ничтожным рабом.
Вуэррэ умер мгновенно, и никто, кроме всегда чутко спящего, а потому и проснувшегося на шум раба – старика лет тридцати, не увидел подслеповатыми глазами, но ясно, как всё тело сначала Тох`ыма, а за ним сразу же – и неудавшегося насильника окутало ярко-зелёное свечение.
И Тох`ым оказался колдуном, и Х`аррэ, – спокойно заметил старик, – вот что с ними поутру сделают хозяева? Ясное дело – убьют. А думать надо о живых. Нас, не колдунов, а обычных рабов станет на один палец раз и половину меньше. А телеги тяжёлые. А лошади голодные. Вот и останется нас рука да один палец.
Ну да уж пришли на место-то, и за то слава богам священных рощ…

… И наступила ночь, на этот раз с долгожданным ливнем, молниями, бьющими в зачахшие без воды деревья и роскошными на вкус Снейпа, пугающими и граждан, и, ещё больше, рабов, раскатами грома.
И пришёл брат, по негласной, ещё не сложившейся традиции, которой от роду пошла всего вторая ночь, в шёлковой, лазоревой тунике.
И, помня неумелые руки брата старшего на своём одеянии, снял её сам, и восшёл на ложе, встав в ту же позу, что и ночью прошедшей.
И снова увидел Северус, как нерастянут брат его, и, уже не обуреваемый такой сжигающей жаждой обладания, как ночью прошедшей, начал заново ласкать его языком изнутри.
И расслабился младший брат.
И осторожно, стараясь не сделать тому больно, медленно вошёл в него брат старший на немного.
Но был брат младший, так и не получив от брата днём обещанной разрядки, изрядно возбуждён, и желал он скорейших действий, а потому, не обращая внимания на возникшую в межиножии боль, сам вонзил в себя пенис брата старшего.
И вынужден был брат старший, вопреки желанию своему, двигаться в брате сразу быстро, придерживая набухший его пенис рукою влажною, сухопарою.
И возросло в брате старшем, утомлённом и алкающем пищи, желание скорее дать излиться семени брата, но не был тот готов к этому.
Ибо была велика страсть брата младшего к утехам, кои доставлял ему пенис брата, и насаживался брат младший брат на пенис старшего.
И каждому из братьев было воистину превосходно, ибо такова суть страсти, коей оба были подвластны.
И стонал, и извивался, и просил о большем брат младший брата своего, но не мог дать большего брат старший.
И кричал брат младший имя брата, называя его ласковыми прозвищами, отчего брату старшему потеплело на душе.
Ибо уж не чаял брат старший услышать столь проникновенными имена, о коих брат младший помышлял весь день.
И называл брат младший брата старшего возлюбленным, живым биением сердца своего, цветком невиданным, в груди распахнувшим лепестки свои и многими инями названиями любовными и нежными.
И не знал брат старший, как в ответ назвать брата младшего, ибо не столь ещё он был искушён в латыни ежедневной.
И был готов брат старший извергнуть сперму свою, и не могши больше сдерживаться, излился внутрь брата.
И, хоть не был удовлетворён сполна брат младший движениями в нём брата, не стал он злоупотреблять милостью, ему оказанной, и выплеснул семя в ладонь его узкую, прохладную и себе на живот.
И так много семени скопилось у брата младшего, что достигли брызги спермы до его груди широкой.
И вынул брат старший – чародей – палочку свою волшебную из-под подголовного валика и произнёс заклинание некое.
И стала кожа брата младшего на животе и груди чистою, словно после посещения терм, но сухою весьма – такова была магия брата старшего.
И целую ночь, до вторых петухов, лежали они, переплетясь в объятиях крепких и целуясь страстно…
На утро Северус с рабом отправился на торжище, но, как он и ожидал, корень имбиря, о котором торговец пряностями слышал впервые, пришлось заказывать у него с посыльным из Вериума.
Снейп по утренней росе отправился с рабами-охранниками и гражданином Цицерусом Кравцием, отысканным на том же рынке и немного разбирающимся в свойствах местных растений, трав и грибов, в ближайший лес. Лес был густым, диким, нехоженым – ромеи не любили лесов Альбиона, из-за каждого дерева которых могла быть пущена стрела бритта. Пикты в этих местах были истреблены.
Зельевар был поражён богатством флоры в лесу – ему бы такое иметь под боком, пусть даже в Запретном из-за обитающей там нелюди, но всё же просто заповедном лесу пограничья Англии и Шотландии. Он решил нарвать побольше неведомых пока, но, безусловно, пригодившимся бы ему в далёком Хогвартсе трав, цветов, соцветий и грибов.
Они вернулись спокойно, без приключений со всякими образчиками лесного великолепия в нескольких корзинах.
Одну из них донёс даже сам гражданин Цицериус из чувства глубочайшего уважения и почтения к знающему так много Господину дома Снепиусов до его усадьбы с домом, так поражавшим зельевара своей неприветливостью, несмотря на проведённыое в нём уж множество дней.
Снейп до глубины, считавшихся отсутствующими у говорящего скота, душ поразил кухонных, вечно чумазых рабов, появившись в кухне – большом, неуютном помещении размером с три, а то и больше, его опочивальни.
Приказав расчистить место на самом большом столе, он саморучно протёр его чистой, словно из воздуха взявшейся тряпицей, вымоченной им в ышке бяха – единственном известном Северусу в эту эпоху антисептике и разложил принесённое благолепие по столу отдельными, по возможности далёкими кучками сушиться – здесь было жарко и душно даже после прошедшей мощной грозы. Грибы он предварительно разрезал, не допуская рабов, собственноручно, на тонкие пластины.
Конечно, кухня не походила на лабораторию зельевара и алхимика. Стены здесь пропитались неприглядной копотью, скопившейся у очага и на потолке над огромной плитой, используемой для жарки хлебов и разогрева доставаемых из погреба продуктов.
В помещении стояли аппетитные, но пока запретные для Северуса запахи блюд, готовящихся для утренней, не слишком сытной трапезы домочадев – всего одного барана, жарящегося на вертеле и каши из ячменя с бараньим жиром.
К слову, Господин дома узнал, что рабов кормят такой же кашей, только менее жирнющей. Да, от… такой трапезы Снейпу лучше было отказаться, и даже не из-за возможной попытки отравления Ниной, но из-за целостности и порядка в своих внутренностях. Но запах… запах от хлебов, хоть и забиваемый запахом жира, стоял такой… Что Северус кое-что придумал для себя – стоика.
Вместо еды, а есть со вчерашнего утра хотелось ужасно, да ещё и после бурной, абсолютно бессонной ночки и более, чем необходимо пробуждающего аппетит утреннего моциона, Северус, не дождавшись реализации своей замечательной идеи, только от пуза напился колодезной воды. Результат сказался, не вдаваясь в подробности, вконец замучившие его, часа через два.
Снейп умел хорошо готовить и, оказавшись в форс-мажорных обстоятельствах, окончательно обессилев от потери жидкости, наконец-то, смог вернуться на кухню и в пекле, которое магглы, кажется, называют адским – такое у них странное понятие о Посмертии, самолично, во второй раз на дню поверг кухонных рабов в благоговейные трепет, ужас и непонимание происходящего – самолично замесил тесто и испёк на огромной, пышущей жаром, чугунной сковороде четыре сильно солёных лепёшки.
Затем Северус сам проследил, обтекая потом, чтобы сковорода остыла, снял еду деревянной лопаткой для хлебов на промасленную доску и отнёс их на блюде в трапезную, где жадно, невзирая на столь негосподские манеры – а, какие тут, к Мордреду манеры! – сожрал их, громко чавкая, под нисколько не шокированным, абсолютно равнодушным взглядом раба – подавальщика.
По крайней мере, теперь Северус был уверен, совешив кулинарный процесс от и до, что съеденные лепёшки не отравлены.
Сытый и уверенный в себе и своих способностях даже в этом примитивном времени – ведь он умел готовить! – Снейп отправился спать. Но как следует выспаться ему не дал Квотриус, ворвавшийся в опочивальню с криком:
– Высокородный брат мой и Господин дома, когорта пришла! Высокородный патриций – наш отец – изволил сообщить мне, недостойному полукровке, что мы можем отправляться уже послезавтра, после того, как легионеры будут расквартированы, сходят в термы и отдохнут с дороги!
Как в это важное сообщение брат умудрился упихнуть столько слов-паразитов, по мнению Снейпа и выпалить всё, казалось, на одном дыхании, одному Мерлину всеблагому было известно.
Ну да, поебут мальчиков и финикийцев в термах, а, ближе к ночи, изрядно надравшись в тавернах, глядишь, завалятся в лупанарий – к девочкам, для разнообразия, – Cлизеринский Ублюдок,  как Сев сам себя сейчас мысленно обозвал, подумал в своём обычном духе, желчно.
Упомянутый Ублюдок только взглянул грозно на разрумянившегося брата и снова смежил тяжёлые веки.
– Спать желает твой высокородный и так далее, ничего больше.
Северус допустил-таки вольность, непозволительную прежде в общении с домочадцами, даже днём с братом, невразумительно буркнув и проваливаясь в объятия Морфеуса.
… Сначала во сне было тихо, душно и, как и положено в усталых снах, темно. Потом…
Вот он сидит со стаканом огневиски, отхлёбывает и слушает Люпина. Хогвартские новости – Минерва, счастливица, исполняет свои обязанности, Попечительский совет объявил войну старине Альбусу за что-то там неважное, вроде чьих-то баллов в дипломах по его, Сева, Продвинутому Зельеварению, и понимает, что Неспящим он успел запороть дипломы.
Впрочем, почему "успел"? Он, как профессор, оставался всё это время в школе, принимая экзаме… Почему "оставался"? Он, что, ездил на конференцию Конгрегации Европейских алхимиков?..
Не было ничего, ничего не было, эт-то точно…
Плесни-ка ещё, Рем. Покорнейше благодарю.

И он снова пьёт медовое на запах огневиски, лучшее – за встречу… Какую "встречу", Рем?
Ты что, спятил? Или это я… спятил…
Нет, я не спятил, я – п-пь-я-а-н-н. Мне хва…
Да что ты всё о шишечках? "Сначала на пол-шишечки, потом… ", – да знаю я анекдот этот. С бородищей он вот та-а-кой.

И он, Сев, показывает, какая длинная… борода у анекдота.
А что, кто-то ещё о чём-то подумал?..
А знаешь, Рем, я ведь мужчина уже. Да-да, ты всё правильно по-ик!-маешь…
А, ладно, плесни ще. Покорнейше. Будь здоров, не кашляй. Что? Какая она?..
Да вот в чём дело, Рем, это - не она, а он, парнишка, да вдвое младше, ну и что?! А, м-между прочим, пары у ге – ик! - ев обычно так и складываются – один постарше, ну, а другой, враз пом…
Только вот ведь незадача, послушай-ка, Ремус.

И он, Сев, мгновенно становится аб-со-лют-но трезвым. Что с того, что у него нет под рукой Антипохмельного зелья?
Взял и протрезвел, и начал загружать всё ещё девственника – Ремуса та-а-кими подробностями их с братом… А что ты на меня… так смотришь, Рем?
Ну не настоящий он мне брат, а предок дальний. Да не страдаю я гусиной хуйнёй, наоборот, правду тебе говорю. Хочешь, своими именем и честью поклянусь?

И он, Сев, торжественно произносит: "Именем моим - Северус Ориус Снейп и честью рода Снейпов – чистокровнейших магов, клянусь, что спал я со своим сводным братом Снепиусом Квотриусом Малефицием, и было это не давнее, чем… "
Снейп, несмотря на парящую духоту за окном и стенами проклятого дома проснулся в холодном поту – он запомнил весь сон.
И этот, показавшийся Северусу вначале кошмарным видением, сон, хранил две важные тайны, одну из которых ему теперь не узнать, ведь вещие сны повторяются только в легендах – сколько дней или, того хуже – недель, предстоит провести ему, Севу, в этом злобном жарком мире, а вторую он не смел даже начать разгадывать.
Он запомнил… как блеснули волчьи глаза Ремуса, когда тот спрашивал у него, Сева: "Какова она?" и какой жгучей обидой преисполнились, когда тот, конечно, ненастоящий Рем-из-сна узнал, что избранником Северуса стал мужчина.
Снейп не желал больше мусолить эту призрачную, глупую мысль, взбредшую в голову просто-напросто больного и обессиленного человека в палящем мареве надвигающейся новой ночной грозы.
Не желающий себе в этом признаваться, но предострежённый видением Снейп твёрдо решил провести наступающую ночь в одиночестве.
Вечер же, хоть и душный, рассудил он посвятить долгожданному посещению терм для непосредственной необходимости и чтобы не встречаться с любовником, провоцируя того зазря, ведь, как ни отпирался Северус от их, всё же, противоестественной связи, имел он в сердце к Квотриусу желание великое.
И горько плакало его сердце, сжатое в железный кулак воли и самообладания, которых было Снейпу не занимать, напротив, мог он щедро делиться с людьми слабохарактерными и ранимыми.
И вздымалась и бунтовала плоть его против Господина своего, но усилиями разума и силы, которых также было отмеряно Северусу немало, заставил он покориться тело своё, но не подыматься супротив хозяина.
И терзалась, рыдая, душа его, не желая мириться с утратой желания – а может, и любви? – разделённой, одной на двоих, едва познанной, но Снейпу удалось и душу заставить умолкнуть, ибо противно желания Господина вела она себя образом неподобающим.
И пошёл он в баню, то есть, тьфу, в термы.
… Вода во фригидариуме была не просто, а отвратительно грязной, поэтому Северус, уже раздевшийся донага, просто решил не лезть в эту мутную, покрытую слоем кожного жира, воду, а вновь оделся и, несолоно хлебавши, отправился с молчаливой, но за спиной Снейпа нагло переглядывающейся свитой чудаковатого Господина, обратно в такой негостеприимный, чужой ему дом.
С каждым возвращением в этот дом он буквально ощущал всем – и душой, и сердцем, и даже телесно, что жилище Снепиусов отвергает его, своего Господина не по праву рождения, а лишь… чародейства своего, вот чего стоил Северусу громкий титул высокородного наследника, коим он являться не имел ни права, ни желания, ни назначения. Квотриус, желанный или, всё же, любимый – вот, кто должен быть по праву Господином дома Снепиусов. И, хоть он и полукровка, но воспитан донельзя лучше и так начитан, и о рабах приглашает его, Сева, заботиться, столь хозяйственный… и красивый, и милый сердцу Северуса, и желанный, и ещё много, чего можно сказать об этом кельтском красавце, унаследовавшем мягкость черт и прелесть матери – бриттки и… нос отца.
Снейп в третий раз за день вошёл в кухню, сейчас пустующую – время вечерней, а вернее говоря, ночной трапезы было ещё далеко, и все в доме, как показалось Снейпу, спали с весьма глубоким сном.
На этот раз в руках Северуса было полное, неудобное, искорёженное кожаное ведро, из которого в то время ещё "Братик" отливал его, правда случайно, но оно и к лучшему, той душной ночью после "агнца". Профессор сделал элементарную вещь – вскипятил для себя воду, чтобы, не боясь неприятных последствий, преспокойно пить её.
Осталось малое – охладить кипяток, и Снейп, не дозвавшись даже завалящего какого-нибудь раба или рабыню, решил сам полезть в подпол, дав воде немного остыть среди копоти кухни, чтобы не обвариться.
Северус откинул крышку погреба и понял, вот оно – счастье. На него пахнуло такой благословенной прохладой, что ему захотелось, наплевав на приличия, поселиться там, в непроглядной глубине. Но вот спускаться хоть и по каменной, как и весь дом, состоявший из крупных блоков песчаника, лестнице, но в непроглядную тьму, Северусу расхотелось.
Он достал волшебную палочку и произнёс единственно необходимое сейчас "светлое" заклинание:
– Lumos maxima!
Посветил палочкой в подпол, но всё, что он увидел – две освежёванных туши овец, подвешенные на крючьях, на большее же сильнейшего заклинания освещения не хватило.
Правильно я сделал, что не полез в эту дыру, – подумал Северус.
… Перед приходом Северуса легионеры преизрядно навели свой, воинский порядок в термах, пользуя, веселясь в водах всех трёх бассейнов и мальчиков, и содравших с них ломовую цену за "услуги" финикийцев, и друг друга. Теперь же они завалились во все три таверны, что были в городе, от приличной до таковой, в которую Господам вроде представителя рода Снепиусов и ступать зазорно, пили ышке бяха и вересковый мёд. А ещё жрали в три горла несвежую, да их желудкам не привыкать, баранину. Они, как и предполагал Снейп, набирались сил для путан, да так, чтобы с огоньком, на всю ночь. Преретрахать весь лупанарий – что могло быть слаще уставшим от мужского общества солдатам Божественного Кесаря… И они справились, а все путаны наутро залечивали бодягой синяки, полученные, как считали легионеры, за нерасторопность в их ублажении.
Наконец, домочадцы и рабы дома Снепиусов проснулись после обязательного полуденного сна, и Северус услышал осторожные шаги рабов в коридоре. Сам же он, выспавшись раньше, лежал в опочивальне, как всегда обнявшись с подголовником, от долгого сна на котором у него разболелись и шея, и затылок.
Дверь в комнату приотворилась, и вошёл заспанный, но свежеумытый колодезной водой, Квотриус. По раскрасневшимся губам и щекам было видно, что он успел приложиться к чему-то крепкому.
А что в эту эпоху могло быть крепче самогона – пресловутой "воды жизни"?
– Братишка, – начал заплетающимся языком Квотриус, – ты чего это с подушкой спишь, а не со мной?
Построить им перегонный куб, что ли, чтобы самогоновкой не травили и без того бедные мозги? – мрачно подумал зельевар.
Вслух же самым едким тоном сказал:
– Это у тебя уже в глазах двоится, полукровка, что ты высокородного брата и своего Господина, братишкой посмел назвать? Ты, наверное, когда дрочишь, называешь так своего "дружка"? Ты и вправду его "братишкой" кличешь?
Вся эта ядовитая реплика, которая должна была поставить на место пьяного брата, произнесена была Северусом на народной латыни. По расчётам Снейпа, такая фривольная фраза из уст старшего брата должна было привести Братика в чувство. По-иному сейчас разозлённый профессор не мог подумать о своём любовнике – только, как прежде, когда Квотриус казался ему лишь полукровкой, позоряшим честь рода Снепиусов просто своим наличествованием, своей непутёвой жизнью.
– П-прости, Северус.
Невменяемый на этот момент человек, нимало не смутившись, продолжал надвигаться на зельевара.
Что взбрело Квотриусу в голову? – с обречённой тоской подумал профессор. – Никакие, даже самые пошлые высказывания на него не действуют.
– Да ты не в себе, иди – проспись и ночью что б ноги твоей у меня не было, – решил воспользоваться удачной ситуацией Северус. – Видеть тебя не желаю, скотина пьяная и мерзкая притом.
Но брат неумолимо надвигался раскачанным телом, да ещё и, видимо, для пьяного куража поигрывая мускулами, на более щуплого, тонкокостного, хотя и высокого Снейпа.
И тогда нечего стало противопоставить волшебнику Северусу притив грубой физической силы, и использовал он магию.
Палочка мгновенно оказалась в руке, и с губ уже слетело:
– Stupefy!
Жёлтая вспышка, луч направился прямиком в грудь Квотриуса, в воздухе запахло тонким ароматом магии, но… какой-то неправильной, слишком неуправляемой, похожей на стихийную, и луч… отразился от некоей оболочки, возникшей и укутавшей, как кокон, тело брата. Тот лишь растерянно и испуганно смотрел на волшебную палочку Северуса, мгновенно протрезвев и прикрыв ладонью грудь.
В момент, когда луч поразил его необъяснимо возникший кокон, Квотриус пошатнулся, да так, что чуть было не упал – такой силы Сногсшибатель послал в него Снейп из опасения за свою то ли жизнь, что вряд ли, а вот честь… Профессор видел… какими голодными глазами вперился в него пьяный брат.
– Protego! – воскликнул рефлекторно Северус, видя, что луч направляется ему в живот.
Заклинание Щита сработало, и луч поглотился им.
– Ч-что э… эт-то было? – выдавил изумлённый сверх меры брат. – Северу-ус! Восхотел ты убить меня?
– Нет, иначе бы луч был зелёным, но разбираюсь я как в заклинаниях, так и в цветах.
Бросил Северус язвительно, сохраняя маску стоика, а вовсе не человека, испуганного и одновременно восхищённого пробуждением магии в брате, "Братике", простом маггле. Так вот, от кого пойдут маги в роду Снепиусов!
– Тогда что же хотел ты сoделать со мной, возлюбленный брат? Я почувствовал удар в грудь, сильный, очень.
–Хотел привести я тебя в чувство, чтобы перестал зажимать ты меня в угол с одному тебе понятными целями, – практически не солгал Северус. – Испугал ты меня своими нечестивыми намерениями.
Признавайся – что тебе было нужно от меня? Ты смотрел на меня так, словно голодный на лепёшку хлеба.
Квотриус упал на колени и уткнулся лбом, ну и конечно, фирменным носом Малефиция тоже, в пол и пополз так, стараясь облобызать туфли зельевара.
Снейп торопливо заговорил изменившимся голосом, похожим на молящий:
– Встань, Квотриус! Противно мне видеть, как тот, с кем делю я ложе, так унижается предо мною. Встань, прошу тебя, милый мой. Зачем пачкаешь ты в земле прекрасное лицо своё? Подымись!
Квотриус не поднялся с колен, но поднял голову и пристально, блестящими от слёз глазами посмотрел прямо на брата:
– Так ты… Прощаешь ты меня, Северус, великодушный мой возлюбленный брат? Я так виноват пред тобою.
Да, хотел я тебя и пришёл с желанием сиим соединиться с тобой. Но появился незваным я, да ещё выпив для храбрости. Виноват я, безмерно, но я так люблю тебя.
Признаюсь – этой ночи было мало мне, вот и явился я за продолжением. Но, прийдя, увидел я, что не возжелал ты быть со мной, и обида взыграла в пьяном уме, особенно, когда услышал я, что и ночью не пожелаешь ты побыть со мною.
Я виноват, позволь облобызать хотя бы ноги твои, Северу-ус!
– Встань, желанный мой – хочу я поцеловать тебя.
Ты прощён и знай, ты есть чародей теперь, и буду я учить тебя всей премудрости, которую знаю сам – как обращаться с волшебною палочкою, как произносить заклинания, всему, всему!
Теперь мы – равные, если не по происхождению, то по обладанию магией, и я счастлив за тебя, Квотриус.
– Скажи – а наша ночь, ночь… будет?
Брат вопросил умоляющим голосом, всё так же, не вставая с колен.
– Прости, брат мой, нет. Мне нужно побыть одному.
– Но… разве тебе не понравились наши ночи?
Квотриус спросил, дрогнувшим от волнения голосом, а потом вновь уткнулся лбом в носки ботинок Снейпа и обхватил его лодыжки.
– Понравились. Очень.
Задумчиво водя по губам указательным пальцем, медленно, как-то слишком уйдя в себя, словно не замечая Квотриуса, ответил Северус.
– Даже слишком, а я всё же – стоик. Необходимо мне немного воздержания. О, совсем немного, полагаю я, что ночи сей мне хватит.
От этого бессознательного жеста Снейпа у молодого человека, вновь поднявшего голову и с надеждой взглянувшего на высокорожденного брата, затряслись поджилки из-за внезапно вспыхувшего сильного желания, и он устремился в свою опочивальню удовлетворять себя до изнеможения, всё видя, как Северус, его странный, всё же не от мира сего, возлюбленный очерчивает свои сухие, такие сладкие губы тонким пальцем, бывшем… в нём, Квотриусе, внутри.
Почему ты ни разу не назвал меня "возлюбленным" своим?! Я же так превелико  люблю тебя!
Доводя себя до пределов возбуждения в который уже раз, но не в силах преодолеть желание думал Квотриус..
– Се-э-ве-э-р-у-ус-с! По-лю-би ме-ня!
Крик младшего брата разнёсся по дому и каморам для рабов.
… Нина тихо заплакала, а руки её сучили шерсть сами по себе…

0

15

Глава 14

Смерть Вуэррэ – непонятная и загадочная, без единого нанесённого ранения, показалась х`васынскх` страшной. Всё племя было испугано, даже мужчины, не говоря о женщинах, две из которых преждевременно выкинули младенцев, которые тут же, недоношенные до срока своего, умерли.
У Тох`ыма после вспышки ненависти, волшебным образом убившей насильника, cил не осталось ни самому отползти в сторону, ни разбудить Х`аррэ, чтобы тот тоже перелёг на безопасное расстояние от мёртвого тела.
Так их и нашли – истомлённого ночной вспышкой ненависти Тох`ыма, спавшего без задних ног, Х`аррэ в том же состоянии усталости от практически непроизвольного, стихийного выброса Сногсшибателя, а между ними – целенький, словно живой, вот только мёртвый и уже окоченевший Вуэррэ.
Люди опросили рабов о произошедшем ночью, но никто ничего не слышал – все спали, как убитые. Старик – раб тоже не обмолвился о том, что Тох`ым и Х`аррэ – колдуны, и что именно Тох`ым убил Вуэррэ. Колдуны наутро были слабее детей, так подкосили их силы случившиеся выбросы магии, хотя сами они ничего не помнили.
Тох`ым смутно вспоминал страшный сон о том, что воин, положивший на него глаз, всё-таки совершил с ним, Тох`ымом, непотребное и от того был в печали, у него болело всё тело и особенно голова.
Но мертвецы не притесняют, не насилуют, а Вуэррэ по непонятной для самого Тох`ыма причине лежал рядом с ним с приспущенными штанами, но мёртвый. Значит, Мерлин и Моргана услышали мольбы Тох`ыма и убили похотливого Вуэррэ, не дав ему надругаться над таким беспомощным существом, как раб Истинных Людей.
Тем временем к костровищу рабов подошёл сам вождь Х`ынгу с тремя лучшими воинами племени и приказал избить Тох`ыма, ведь Х`ынгу знал о пристрастии достойного воина Вуэррэ к рабу. Тох`ыма грубо подняли на ноги, но они не держали его.
Х`аррэ тихонько плакал в сторонке, куда отогнали остальных рабов, чтобы они наблюдали наказание непокорного благородным хозяевам раба. Даже в удовлетворении низкой похоти должен был хороший раб расстилаться перед, а, скорее, под благородным хозяином.
Таковыми считались все женатые мужчины х`васынскх`, и прихоть каждого раб должен был выполнять беспрекословно, не смущаясь. А какой стыд может быть у раба, коли у него ни чести, ни даже имени человеческого нет?
Как только Тох`ыма перестали держать за длинные, каштановые, вьющиеся волосы, он упал на землю и пытался было встать, чтобы принять наказание стоя, но он только приподнимался на локтях и падал снова лицом на землю.
Один из воинов достал из ножен меч и хотел прирезать мразь, но Х`ынгу настоял на том, чтобы раба всего лишь отделали бичом, да так, чтобы он после мог выполнять любую работу, которую ему прикажут сделать.
И другой воин достал из-за пазухи бич и начал хлестать вздрагивающее от каждого удара с протягом тело Тох`ыма, стонавшего, но не молившего о пощаде из-за внезапно откуда взявшейся гордости. Удары рвали одежду Тох`ыма на полосы, и тот старался думать лишь о ней. Она прекрасно согревала в холода и не давала гнусу облеплять их тела летними ночами. Так терпел Тох`ым  позорное наказание неведомо, за что. Он думал лишь о его и Х`аррэ одежде – последнем напоминании о том, что не всегда он и Х`аррэ были рабами, но носили одежду и были во всём подобны Истинным Людям. Были они такими же свободными, как и х`васынскх` и имели власть над палочками. Сейчас, правда, Тох`ым не помнил вкус её, какова была она наяву. Также, как и вкус свободы.
Наконец, Тох`ым потерял тоненькую нить мыслей, ещё теплившихся в его мозгу, громко вскрикнул и потерял сознание от непереносимой, страшной, незаслуженной боли, истерзавшей его плоть.
Воин спокойно, повинуясь приказу вождя, прекратил истязание и убрал бич обратно, за пазуху, предварительно вытерев его о порванное во многих местах, но всё ещё оставшееся в сносном состоянии длинное, не как у всех, одеяние раба, сделанное из непонятно как сотканной плотной, багряной материи.
– Облейте его водой – пускай придёт в себя и насладится болью, – проронил с отвращением в голосе вождь. – Да пусть займётся собиранием сучьев для костра, а то племя голодно. Сегодня х`васынскх` будут поминать славного воина тот-который-умер. Кровь этого омерзительно слабого раба оросит погребальный костёр.
Х`аррэ почти не понимал слов благородных хозяев, но чувствовал что-то дурное.
– Ты прикажешь убить его, о, благородный вождь? – спросил один из воинов.
Х`аррэ понял вопрос, и его сердце готово было выскочить из груди, забившись где-то в горле, сжатом спазмом от подступивших и невыплаканных слёз.
– Нет, у нас мало рабов, и мы должны сохранить этому мерзавцу жизнь, чтобы он работал, как и остальные. Я прикажу лишь распороть ему кожу на груди и собрать кровь в ритаульную чашу, а потом обрызгать ею место погребального костра и тело того-который-умер. Тогда в другой жизни все желания погибшего достойного воина будет выполнять этот раб с ореховыми глазами и в странного сукна длинной одежде.
Так, ты, Х`аррэ, иди за водой из того бочага, откуда пьют овцы, а ты, Рангы, обольёшь Тох`ыма из ведра. Да поскорей же, шевелитесь, твари!
С этими словами вождь, абсолютно уверенный в беспрекословном подчинениии рабов, повернулся и ушёл вместе со своей свитой.
Х`аррэ, хоть и сам с усилием над собою, чтобы не свалиться, сидел на корточках, как положено рабу, так хотелось ему лечь и проспать целую вечность. Но он всё же пересилил себя и встал, подошёл, покачиваясь от голода и головокружения к пришедшему, как ему показалось, в чувство, Тох`ыму и лёг рядом с другом, заменившем ему старшего брата, которого у него ни в жисть не было. Это Х`аррэ, отчегой-то, знал.
Обхватив его за шею, Х`аррэ зашептал на ухо другу утешительные слова, способные, по его мнению, утишить боль в кровивших рубцах, но… обнаружил, что Тох`ым не слышит его и не двигается даже, чтобы повернуть к нему, Х`аррэ, уткнувшееся в землю, страшно бледное, с синяками вокруг глаз лицо.
Тогда Х`аррэ изо всех сил пожелал, чтобы его собственная искра жизни поделилась бы с душой Тох`ыма.
Не было ни сияния, ни вспышки, ни свечения. Х`аррэ почувствовал только, что силы покидают его и впал в забытьё, зато Тох`ым очнулся. Первым, что он почувствовал, была холодная рука вконец окоченевшего Х`аррэ на своей шее, а потом пришла боль, жуткая боль в спине, пронзающая до сердца и лёгких, так, что больно было даже дышать. Он вспомнил свист рассекающего воздух бича, свои отвлекающие от наказания мысли и снова непереносимая, кажется, боль, боль, боль…
– Х`аррэ, милый друг мой, братец, что ты молчишь? Я жалок?
По внезапно возникшему желанию согреть Х`аррэ, его тело и руку друга объял невидимый плотный кокон тепла, и Х`аррэ тут же согрелся и заговорил:
– Они – мерзкие порождения Посмертия, посмели избить тебя. Скажи мне, Тох`ым, что было ночью? Почему ты не позвал меня? Я уж точно помогнул бы тебе.
– Я звал, но ты спал глубоко. В общем-то, произошло только то, что мне приснился страшный сон, будто бы Вуэррэ хочет… обесчестить меня противоестественным образом. И вот, смотри, он лежит мёртвый со спущенными штанами.
Не знаю, сон это был или явь, но он вдруг навалился на меня и хотел, пытался… войти в меня, но что это я рассказываю тебе, юноше. Негоже тебе знать о… таком…
– Говори, говори, Тох`ым, я ведь не дитя, а мужчина по летам, и я видел, что Вуэррэ заигрывает с тобой, как с бабой, хочет выебать тебя.
– Мне почудилось, что в тот миг в душе моей проснулась страшная по силе своей, необъяснимая ненависть, и сначала меня, а потом… и его словно бы окутало зелёное свечение.
Ты знаешь – это – мой любимый цвет, цвет твоих глаз, и он умер в одно мгновение, да так и остался лежать на мне. Я выполз из-под его отяжелевшего тела и снова провалился в сон, только уже без снов.
Сегодня же во мне не было сил даже для того, чтобы встать и принять наказание, не как червяк, ползающий по утоптанной земле, а как ни в чём не повинная жертва, гордо.
Ты понимаешь, что значит гордость?
– Нет, Тох`ым, я не имею её. И если кто-то из Истинных Людей захочет… ну, ты понимаешь меня, я приму это, ведь я же – раб.
– А я теперь буду страдать в положении раба ещё тяжелее потому, что чувствую себя, как гордый, свободный человек, представляешь?
– Нет, Тох`ым. Я – раб, и всё, что захотят сделать со мной Истинные Люди, пусть будет их хочением, но я – не свободен и умру рабом.
Пожалуйста, прими меня, как я есть, не покидай меня.
– В тебе тоже проснётся гордость, и тогда…
Их обоих облил Рангы из кожаного, покорёженного ведра холодной водой, пахнущей тиной и ряской, выполняя работу и обессилевшего Х`аррэ, и свою собственную, как приказал вождь.
Слово вождя должно быть исполнено, иначе накажут и Рангы за этих двоих… любовничков. Ишь лежат в обнимку при всех, совсем стыда нету.
– А ну, поднимайтесь, вы, уроды нездешние, ёбари говённые! – зо злостью гаркнул Рангы, и под конец тирады харкнул прямо в лицо младшенького – зеленоглазого, с такой худой, костлявой, но легко бывшей бы доступной задницей. Если бы не этот Тох`ым, Х`аррэ тотчас достался бы так сильно хотящему парня Рангы.
Он полюбился вечно дрочившему перед сном, неудовлетворённому рабу – тоже рода Истинных Людей, попавшему в плен, как лазутчик чужого племени, и так ставшему бессловесной тварью, которому, как человеку х`васынскх`, оставили во имя подтверждения кровного родства только имя.
Женщина же рабу не положена. Теперь Рангы, имевший в своём большом и сильном роду аж три жены, был согласен и на мужчину, хотя никто не давал ему попользоваться своей задницей – рожей не вышел.
Тёплый кокон, окутавший Тох`ыма и Х`аррэ, растворился в гнилостной воде, и теперь оба – мокрые и злые – вскочили с земли, превратившейся в грязь.
И откуда только силы взялись?
– Х`аррэ остаётся на побегушках, а ты, Тох`ым, ступай собирать хворост для костра – Истинные Люди жрать хотят, а ты тут разлёгся, мужеложец ёбаный. Да быстрее в лес пошёл, что б тебя там волки разодрали!
– Не смей, ты – раб, указывать мне, такому же рабу, что делать! – обуреваемый проснувшейся гордостью, гневно воскликнул Тох`ым.
– Я и без тебя знаю, что мне делать! И попробуй только пальцем Х`аррэ коснуться, так я убью тебя!
Тох`ым приобнял мокрого, холодного Х`аррэ и поцеловал его в лоб, потом быстро направился к лесу, а Х`аррэ остался и видел, как к телу Вуэррэ пришли трое Истинных Людей – мужчина и две женщины, голосящие так, что уши закладывало.
Мужчина – брат Вуэррэ, молча поправил ему штаны, взвалил на плечо тело, уже окаменевшее, а женщины – жёны покойника, оплакивали его по закону х`васынскх`, громко и протяжно завывая. Голосами своими, да пострашнее, выть нужно было –  они отгоняли злых духов, слетевшихся на мертвечину…
… Северус проводил ночь без сна, наслаждаясь пришедшей грозой и свежестью озона от разрядов молний, одна из которых ударила в землю неподалёку от его окна. Он сидел на подоконнике и курил один за другим эрзацы сигарет, страстно мечтая выкурить хотя бы одну, но настоящую, от которой закружилась бы голова, наполнились настоящим никотиновым дымом лёгкие и гулко забилось сердце от подупавшего давления так, что похолодели бы кончики пальцев и нос.
А аромат! Боги, Мерлин, я ведь помню… настоящий аромат табака в ещё не зажжённой сигарете. Интересно было бы научить Квотриуса курить эти незамысловатые, практически безникотиновые эрзацы. Понравилось бы ему?
А может, действительно стоит научить его затягиваться и не кашлять при этом?
Нет, анахронизм…
Но это же ненастоящие сигареты, не из настоящего табака, значит можно. А потом научить его самого творить эрзацы посредством магии, ведь он – маг теперь, и от него, именно от этого избранного ради красоты матери бастарда, одного из множества, и пойдёт род магов Снепиусов – Снеп – Снейп…
Нет, нельзя, он же воин, ему вредно курить, особенно при скоплении народа – это покажется чудовищным, и его будут бояться, как сейчас рабы, да и домочадцы тоже, остерегаются меня самого, в том числе и из-за появляющихся "из воздуха" эрзацев…
Но для начала ему нужно расстаться со мной и найти невесту. Уверен, что, когда я исчезну из этого времени, а это произойдёт обязательно – я уповаю на это и только этим, да, пожалуй, ещё любовью Квотриуса, и живу, он, мой "брат" – бастард, всё же бросит гомосексуальные обычаи и вернётся в… лоно женщины, дабы дать продолжение роду.
А, Дементор меня поцелуй, мне всё же больно думать о разлуке с ним – навсегда. Никогда больше не увидеть его прекрасного кельтского лица с мягкими чертами, но римским носом, атлетически сложенного обнажённого тела.
Да, как же хочется увидеть его, касаться его розовых сосков, прикусывать мочку, проводить влажным, горячим языком дорожку из-за уха к адамову яблоку и снова вниз, к ключице, нежно дунуть на кожу, щекоча её и будоража плоть, чтобы мелкие курчавые волосики на груди, да и волоски на всём теле, встали дыбом от этой невиннейшей, но так нравящейся емутакой нежной ласки.
Боги! Я не выдерживаю, я хочу вновь оказаться в нём!
Но нет, он не придёт потому, что, видите ли, сон у меня был странный. И заради глупого, в сущности, сна я отказался от пиршества плоти и духа, ведь не только тело его принадлежит мне, но и сердце, и душа…
Я, кажется, всё-таки уверен в том, что полюбил его. Да, именно так: "кажется" и "уверен" одновременно… Пока.
А теперь он ещё и маг!
Да, несмотря на эту его Карру, он чист и целомудрен. А как он прекрасен!
Как же не любить его?
Его душа чище моей, познавшей море жестокости у Волдеморта, и хоть я лично не участвовал в пытках – любимом "хобби" Тёмного Лорда, я был рядом, я всё видел, видел, как жертвы мучаются и погибают страшной, тяжёлой смертью от приготовленных мною ядов.
Как бывали ужасны эти минуты! Да, всего лишь пара – тройка минут. Я, всё же, старался изготавливать быстродействующие яды.
Но вот сам Волдеморт – крупная фигура в алхимии и зельеварении – когда принимался за "дело", варил только медленные яды, продлевающие агонию жертвы с кровохарканьем, выворачиванием внутренностей, ослеплением, да попросту, выжиганием глазных яблок и прочих "приятных и зрелищных" моментов.
Он от души, если она, конечно осталась у него после второго пришествия, развлекался сам и давал толику радости своим Пожирателям, а они-то и давай радоваться да благодарить Господина.
Фу, какая гадость лезет в голову…
Лучше думать о прекрасном Квотриусе, в крайнем случае освобожу себя от спермы сам, как привык делать с двенадцати лет.
А что в этом зазорного? Ровным счётом, ничего.
Кроме того, что этот грешок – от полного и одуряющего одиночества, которым была пропитана вся моя жизнь с самого раннего отрочества.
Что послужило тому причиной?.. Быть может, мой нелюдимый характер, пришедшее в школе ранее увлечение зельями, страсть к Тёмным Искусствам, напротив, бесстрастность в выражении сексуальности… Не время сейчас, когда такая славная гроза играет маггловским органом на трубах и трубочках моей измученной этим миром, этим временем, этой миссией, души… Кажется, гроза уходит… А жаль… Но не сейчас предаваться жалости о… бывшем одиночестве, преследовавшем меня всю жизнь…
… О, как льёт, вот сейчас и ополоснусь, только разденусь. Всё равно все, кроме, наверное, Квотриуса, спят.
Разделся, а теперь босиком, боги, как же я люблю ходить босиком по траве, но здесь тёплый, сухой земляной пол. Как приятно ступать на него босыми ногами, как летом в Хогвартсе, когда идёшь купаться, или в Гоустле, на лугу около затейливых излучин Устера, стреножив пегаса и заклинанием слепив ему крылья.
Брр, ветерок, однако, но надо же душ принять.
Всё, я под ливнем, гроза ушла и погромыхивает где-то на востоке, куда через день мы отправимся на боевых квадригах в поисках неприкаянных врагов, неведомо, как – а я – ведомо, что ли? – заброшенных в эту эпоху. И купаюсь я, как последний варвар – под дождём…
Так, потереть поясницу руками…
Мерлин всеблагой! Какой же я грязный! Нет, завтра с утра я встаю пораньше, готовлю себе лепёшки, штук пять, да сколько влезет на две сковорды, уж не меньше. Буду нажираться, как дикарь, сразу и много, а потом весь день всё равно ведь не есть, вот, как сегодня до ночи, когда спать не хочется из-за голода, пришедшего, как всегда вовремя – на ночь глядя.  Худею, понимаешь, на диете сижу, а то толстый такой, аж в дверь не пролезаю…
Итак, потом, взяв сопровождение, захожу на торжище и прикуплю имбирный корень – буду надеяться, торговец не обманет меня и ещё затемно ему привезут его из Вериума. Это же такая выгодная для торгаша сделка, хоть и пришлось посылать кого-то, кто у него в услужении, наверное, всё-таки раба, в соседний город, но бритты хорошо ездят верхом даже на неосёдланной лошади – сёдел-то ещё со стременами не придумали. Это удел ромеев – византийцев.
Эх, если бы не ветер, то совсем хорошо было бы…
После покупки имбиря я таки направлюсь в термы – пусть опытный банщик займётся уринотерапией, хотя, если честно, после вида этой кадушки со стоялой, воняющей на весь двор мочой мыться ею как-то не хочется. Ведь нельзя приносить в термы мыло, "ибо есть сие", как сказал бы Квотриус, анахренизм, на хрен его, к Дементору!..
Значит, придётся всё же отдаться уринопомыванию под руководством опытного раба. Уж он-то должен соскоблить с меня всю эту липкую пакость.

– Кто здесь? Кого демоны привели?! Не сметь подсматривать за Господином дома! А ну, назовись!
Да что же это такое? Идёт сюда, как ни в чём не бывало.
– Северу-ус!
– Квотриус! Зачем ты здесь? Я же сказал, чтобы не приходил ты ко мне сегодня ночью. Почему ты ослушался?
– Северу-ус! Не можно было мне спать, ибо молился я Юпитеру – Громовержцу, дабы отвёл он милостью своею грозу от дома твоего, а после, не сумев заснуть… мастурбировал я с именем твоим на устах. Словно бы по наитию, бросил я взгляд в окно и увидел тебя… нагого. Не смог я больше оставаться в опочивальне одинокой, неприветливой, наполненной скорбью лишь единой по тебе, о, высокорожденный брат мой!
Северу-ус, люби меня!
– Брат, отойди от греха подальше.
– Северус, о каком ещё грехе ты говоришь, ведь мы уже согрешили.
– Не с-стоит больше заниматься этим. Всё же мы братья и… маги.
Говорят, занятие любовью с мужчиной-магом – это нечто невероятное по ощущениям, –подумал вдруг Северус.–Я хочу, да, хочу попробовать, каково это. Но кто говорил? Девственный похабник Ремус. Стоит ли нарушать свои же для себя установленные правила, чтобы?.. Стоит.
Решив так, Снейп обнял мокрого, как и он сам, Квотриуса целомудренного своего и страстно поцеловал, потом прижался к нему трепещущим от уже нарастающего вожделения телом, потёрся пахом о бедро брата и почувствовал, насколько тот возбуждён.
– Пойдём, пойдём, – зашептал он горячо, – к тебе. Да, пойдём к тебе, туда, где оказался ты первым за всю мою жизнь человеком, кроме матери, которую почти и не помню я – так мал я был, когда умерла она – коснувшимся моих губ поцелуем, хотя я и не ожидал его от тебя. Ты же не был с мужчиной до меня.
О, зачем ты сделал это, брат мой? Почему не сдержал себя тогда?
Ведь растлеваю же я тебя, а нужно тебе жениться, заводить семью, в общем, не с мужчиной спать, а с женщиной, чтобы народила она тебе сыновей, чтобы не прервался в веках род Снепиусов.
– Я не могу думать ни о какой женщине, когда рядом ты. Я и без тебя не желал жениться, а теперь, познав любовь взаимную и разделённую, с тобой, о брат мой Северус, как могу думать я о том, чтобы отказаться от тебя?
– А если я исчезну? Просто однажды утром ты не найдёшь меня в библиотеке, – говорил Северус, покрывая короткими, страстными, обжигающими поцелуями лицо брата, – обыщешь весь дом, более того, город, и нигде не окажется меня. Что тогда?
– Тогда отворю вены я себе и умру без тебя, но буду до последней капли крови, пока ещё останусь я в сознании, звать тебя, чтобы пришёл ты обратно, ко мне.
Нет! Не говори так. Это слишком жестоко.
О-о, Северу-ус, ты сводишь меня с ума поцелуями. Скажи, почему ты так нежен со мной? Я же не девица.
– Я… люблю тебя, Квотриус, но этот мир – не мой. И я должен буду вернуться в своё вре… в свой мир, мир магии и чародейства. Поверь, это обязательно произойдёт, но если ты убьёшь себя, не оставив потомства, меня никогда не будет. Нигде. Ни в моём вре… мире, ни в этом, чужом мне, поверь. Ты хочешь, чтобы я никогда не родился?
– Так ты… из другого времени, брат мой, из будущего, да?
– Да, брат мой, я из очень далёкого будущего.
– Для чего же мне жить без тебя?! – в отчаянии воскликнул младший брат.
– Для того, чтобы я был, жил в своём времени. Ведь скучаю я по тому миру, но знаю, что буду снова одинок там, без тебя.
– Возьми меня с собой, прошу, нет, молю, как божество.
Квотриус опустился на колени прямо на размокшую землю нечистого захоженного двора, превратившуюся почти что в глину.
– Возлюбленный мой, встань! Подымись!
Вот так, иди ко мне, как же хорошо мне с тобой, о Квотриус!
Я и сам не знаю, как буду… там снова один, зная, что в своём времени, в эту эпоху ты жил и был любим мною, и сам любил меня. Но я не могу, это противоречит законам бытия, оставаться здесь надолго.
А взять тебя с собой…
Что ж, от тебя… там даже праха не останется, понимаешь ли ты это?
А сейчас идём, идём к тебе, туда, где впервые ощутил ты вкус моих губ, украдкой сорванным поцелуем, изменившим всё, слышишь? Всё! Я и… там уже не буду прежним, ведь познал я Имя любови! И сие имя есмь твоё, о прекрасный мой, целомудренный Квотриус! Как мне жить… там без тебя?..
Но идём же, сейчас самая глухая ночь и клянусь – я не буду сдерживать вскриков и стонов блаженства, будучи с тобой, как не делаешь этого ты, мой возлюбленный брат, как же стражду по тебе я! Я уже сгораю от нетерпения обладать твоим прекрасным телом, телом воина, телом атлета, самым прекрасным телом в мире! Телом, кое подарило чувство обладания мне. Телом, кое ответило на мою лю… Моё… желание, да как! 
Они снова тесно прижались друг к другу, и капли заканчивающегося дождя смывали с них грех, которого не было – ведь не братья они друг другу, а возлюбленные.
Ведь только те, будущие магглы, принявшие различные, но и схожие между собой верования в единого бога, будут считать любовь двух мужчин грехом, а пока…
Пока боги благосклонно смотрели на двух нагих чародеев, переплетающих объятия и неистово целующих друг другу лица, шеи, плечи, руки, грудь.
… Северус чутьём шпиона ощутил на себе чей-то пристальный взгляд и оторвался от поцелуев, злобно посмотрев в чёрный зев распахнутой двери дома, где стояла и тряслась от негодования… Нина.
Она увидела, что её заметили, и смело шагнула нежными, теперь босыми, как и положено дома рабыне, ногами во двор. Потом заговорила, сначала несмело, падая на колени так же, как за четверть часа до этого её сын, перед мужчинами и отворачивая лицо, чтобы не видеть их наготы. Но по мере речи своей подымала она голову, вглядываясь в них так пристально, словно одеты они были, а слова её произносились при свете дня, а не дальних полуночных всполохах молний, постепенно всё возвышая и возвышая глас свой, покуда не дошла она до крика истошного, материнского:
– О, великодушный Господин мой Северус, заклинаю тебя – не губи сына моего единородного, возлюбленного!
Не заставляй меня в кровь сбивать колени, падая пред духом Господа моего Иисуса Христа, молясь о спасении души сына моего от греха, недостойного мужчины, за которую душа его вечно будет мучаться в геенне огненной, если не обратится он сам ко свету, даруемому Господом всякому, к Нему прибегающему!
Северус отстранился от брата, стыдливо прикрывшего срам перед матерью, сам же закрываться не стал.
Она – твоя рабыня, не более, – уговаривал он сам себя. – Поговори с ней так, как она того заслуживает со своей глупой маггловской верой.
– А ну ка, рот на замок, глупая женщина и проваливай отсюда! Как смеешь ты вмешиваться в господские дела?!
– Господин мой Северус, будь так милостив, – уже настаивала Нина, несмотря на умоляющие словеса, – оставь брата своего сводного, ибо грех великий не только мужчинам совокупляться, для этого есть женщины, но и спать с собственным братом. Это же кровосмешение – Господь нашлёт на вас обоих кару страшную.
Отпусти сердце сына моего, не ворожи над ним.
– Да как ты, злостная отравительница, посмела… таковое вымолвить!
–Не отравительница я, о Господин мой Северус, Господин карающий, но сам нечестивый, бесчестный.
– И хватит уж расхваливать мои достоинства, женщина. Скажи мне, отчего же тогда умер виночерпий, испивший того вина?!
Смотри на меня, в глаза!
– Боюсь я тебя, Господин мой, да и глаз возвести не посмею, ибо рабыня есть и не принято таковым, как я есть, глядеть в лицо Господам своим. За преступление почитают сие Господа ромейские.
– Сказал – смотри!
Нина подняла свои прекрасные, чёрные глаза и бесстрашно взглянула в такие же чёрные, но сейчас не занавешенные завесой, глаза Северуса, а метавшие отблески молний гнева и грозящие наслать страшную муку.
– Сейчас прочитаю я мысли твои, и правда выйдет на свет – ты ли хотела отравить меня вином и как осмелилась на таковое!
Северус вломился в разум бедной женщины грубо, насилуя его, и картина, которую он увидел, была однозначной. Да, Нина подговорила торговца вином подсыпать порошка из ядовитых грибов, взамен пообещав ему своё, всё ещё прекрасное и… желанное самому Северусу, покорное тело.
Потом Снейп увидел, как Нину в каком-то сарае берёт раз за разом грубый, неласковый мужчина, как больно ей, но она терпит все надругательства молча, радуясь, что замысел её удастся.
Нина – христианка, предложившая своё тело к осквернению за то, чтобы не стало его, Северуса, в живых.
Нина – христианка, забывшая на время о главной заповеди: "Не убий" и о заповеди: "Не прелюбодействуй", чтобы спасти душу сына и всю оставшуюся жизнь молиться за него, а не за себя – прелюбодейку и убийцу.
Северус разорвал контакт, сказав с удовлетворением победителя:
– Завтра же ты и все рабыни уэскх`ке покинут этот дом. Ты не будешь одарена.
Ступай и попрощайся с сыном.
– Но, брат мой Северус… А как же…
– Или ты не хочешь попрощаться с матерью своей – прелюбодейкой и отравительницей?! Ведь из-за тебя она так расстаралась, о брат мой Квотриус. Так неужли не хочешь побеседовать ты с нею пред разлукою вечною?
Ступайте же оба!

0

16

Глава 15

Руфус Скримджер, министр магии, был вне себя – Пожиратель Смерти, профессор Зельеварения в школе волшебства и магии, лучшей на Британских островах, не явился в назначенное время к нему, Скримджеру, на аудиенцию, которая должна была пролить свет на истинное эго сей загадочной фигуры и закончиться…
Скримджер ждал, как дурак с мытой шеей, целых полчаса, а сэр, да, именно так, он ещё и граф ко всему прочему, Северус Ориус Снейп не появился. А ведь Пожиратель, смело заявивший о себе!
Министр от злости перегрыз парочку перьев, и теперь писал одним из оставшихся злобное послание мистеру Альбусу Дамблдору, господину Директору Хогвартса о неподчинении ему, министру, всего преподавательского состава школы (наверняка, все они там такие, непослушные!).
Отправив сову с гневным письмом, Руфус ходил по кабинету, меряя его шагами в нетерпении узнать, как на этот раз извернётся старик Альбус.
Вскоре, а точнее часа через два, когда личный секретарь министра Персиваль Уизли успел получить строгий выговор ни за что, просто из-за плохого настроения шефа, а все остальные секретари нервно курили на лестнице, и секретарши спешно косметическими заклинаниями приводили в порядок заплаканные лица и наносили новый макияж взамен старого, потёкшего, вернулась министерская сова с ответом от Дамблдора.

"Милый мой Руфус, и тебе здравствуй!
Не стоит же ж тебе так переживать из-за отсутствия Северуса Снейпа, замечательного волшебника с огромным магическим потенциалом, уступающим, пожалуй же ж, только моему, а ты ведь знаешь мои способности к магии, дорогой.
Северуса просто нет сейчас в нашем времени – он же ж в пятом веке, вот и всё. Занесло их туда вместе с моим заместителем миссис Минервой МакГонагал магией одного интересного укромного местечка нашей школы – ты ведь сам учился в Хогвартсе и, наверняка, слышал про Запретный Коридор.
Так вот оттуда сэр Северус Снейп и госпожа Минерва МакГонагал и попали в такую даль веков. Минерве чудом (давай, я не буду рассказывать тебе, как именно) удалось вернуться, расставшись с Северусом в начале атаки боевых колесниц бриттского родового союза (давай, я не буду называть тебе, какого – это не прольёт свет на ситуё… ацию, а только лишь усложнит же её), а вот Северус уже ж больше двенадцати дней отсутствует в нашем с тобой, текущем времени.
Поверь же ж, я знаю – ты переживаешь за него теперь также ж, как и я, но мы с тобой бессильны что-либо предпринять. Меня же очень заботит судьба Северуса там – уцелел ли он среди дикарей, удалось ли ему внедриться в рабовладельческое общество римлян тогдашнего Альбиона.
Но я уверен, что с его опытом выживания в экстремальных ситуациях, который он же ж получил за семнадцать лет "работы" шпионом Ордена Феникса, ему и там таки повезло, и он нашёл своих предков.
Да-да, предками его же ж были римляне, бежавшие с постоянно разоряемого варварами Аппенинского полуострова на наш туманный остров именно в этом же самом пятом веке.
Если так, то я ж уверен же, что он теперь заправляет всем хозяйством своих новоприобретённых родственничков. Зная характер Северуса, я в этом убеждён.
Вопросом же остаётся ж только способ его возвращения в наше время – в начало века двадцать первого.
Так что, давай же ж будем волноваться за его судьбу сообща, а не гневаться на весь мой педагогический состав, как ты это сделал, я же уверен, сгоряча ж.
Как только же Мастер Зелий вернётся в Хогвартс, я торжественно ж обещаю тотчас подать тебе об этом знаменательном событии весточку.
Так давай же ж не будем раздирать на себе одежды и посыпать голову пеплом, как старина Шлом бен Дауд*, в знак траура по исчезнувшему магу.
Давай же ж лишь молить Мерлина всеблагого и Моргану пречестную о скорейшем возвращении сэра Северуса Ориуса Снейпа, чистокровнейшего волшебника, от своих родственников, из века пятого в век двадцать первый.
С сим остаюсь, твой
Альбус Дамблдор. "

– Бред! Бредятина! Чушь!
Руфус Скримджер заорал совершенно не достойным министра магии голосом, поджигая от злости пергамент.
Персиваль Уизли был повторно вызван на ковёр и отчитан, на секретарей наорали так, что они потом весь рабочий день провели в курилке, а секретаршам пришлось возвращаться по домам с распухшими от слёз носами и покрасневшими глазами…
… Той ночью – грозовой, зловещей, раскаты грома разбудили Дамблдора, и он сел в своём кресле в кабинете в одной рубашке и ночном колпаке, наблюдая панораму разыгравшейся вовсю стихии.
Недаром ему далось весёлое, насмешливое письмо министру магии, ох, недаром. Не просто было писать в глумливом тоне о его мальчике, Северусе.
Директор всё время отсутствия его мальчика, Севочки, занимал себя изнуряющей бумажной работой, переговорами с Попечительским Советом, чтобы не урезали дотаций на школу в связи с этими "О" Неспящих, как называл хулиганьё язвительный, но правдолюбивый его мальчик Северус.
Альбус не пренебрегал даже работой, которую обычно выполняла Минерва.
О последней он думал по-прежнему, с презрением и недоумением – как такая сильная и уверенная в себе, отважная "львица" могла оставить… там его мальчика, Северуса, одного? Неужели её только на студентов и на… вязание хваатает?
И где ж теперь Севочка? Как, можно ли наладить с ним, хотя бы, ментальную связь? Но он не реагирует на послания Альбуса, отправляемые образу Северуса куда-то в глубь веков, используя их установленный ещё со времен боевых, а не таких мирных, как сейчас заседаний Ордена на Гриммо, метод. Нора же отпала, да и не любил, ох как не любил его милый мальчик, Севочка, Нору же ж енту, и Уизли всех недолюбливал. Потому как фамилия древняя, а живут, ну, право слово ж, как побродяжки!
Все будто взяли за правило исчезать в прошлое – и Гарри с Волдемортом, по версии его умного мальчика, и вот теперь сам Северус.
Что за блажь?
Не понятно лишь, куда занесло его доброго, в душе, конечно, мальчика Северуса – хорошо хотя бы в то время, когда в древней Британии появились его прародители – основатели рода волшебников Снепиусов, как рассказывал Севочка, а не на век или, ещё хуже – несколько – раньше, когда и приткнуться было бы не к кому и некуда. И так бы и мотался по гарнизонам солдатни, а не то бы ещё и сам легионером заделался. Надо же хоть с жалования кормиться, но ведь и убивать пришлось бы…
Но вот Поттер с этим красноглазым монстром Томом – куда их-то занесло?..
Северус – маг, волшебная палочка при нём, дорогой его мальчик в совершенстве владеет даже Тёмными Искусствами, но всё равно, жить… там – ужас.
А вдруг его всё же убили? Иначе бы Северус со своей смекалкой уже ж нашёл бы способ вернуться. Или нет его, этого способа?
Давно сдерживаемые слёзы полились по щекам старика, да такие обильные, ведь рухнула плотина, которую Альбус так долго – двенадцать дней – удерживал в себе, занимаясь работой, работой, работой, всем, только, чтобы не впасть в преждевременную истерику по поводу его пропавшего мальчика, Северуса.
Вдруг в голову пришло воспоминание об "Истории Хогвартса" – книге, лежавшей на столе в комнатах его мальчика, Северуса, и раскрытой в самом начале. Что хотел он прочесть в этом вызубренном им от корки до корки талмуде?
Надо бы заглянуть снова в книгу на раскрытой третьей странице. Не стал бы Северус ночью читать давно надоевшую, хотя и, да, историческую книгу. Значит, искал в ней ответ на какой-то мучавший его вопрос, а ведь в последнее время его мальчик, Северус, только и занимался тем, что по ночам разнимал этих Мордредовых ребяток, да всё недоумевал о Них, неприкаяннных, наверное, сейчас.
Да, ещё живо занимали его два вопроса – куда могло занести Гарри с этим проклятущим садистом, да почему возродилась и окрепла такая ненависть между двумя Домами.
Всё, хватит рыдать, надо привести себя в порядок и одеться, потом, зная универсальное Отпирающее заклинание на все двери в Хогвартсе, как и положено Директору, войти в апартаменты моего пропавшего мальчика, Северуса, и почитать, что же ж там так заинтересовало его в этой старинной магической книге… Ах, книга же ж магическая, и если кто попал в историю Хогвартса или летописей того времени, о нём или… о них, если с умом заколдовать книгу, могли появиться новые строки! Ох, и дурень же я – ведь там и о Гарри с Волдемортом могла появиться запись и… о моём умненьком мальчике, Северусе…
… – Прощай, матерь, не думал, признаюсь, что ты могла затеять подобное. А как же твой единственный бог? Что соделает Он с тобою за грехи твои, за злоумышление против Господина твоего?
– Прости, сыночек, ради тебя задумала такое! Да ради дитя своего я бы и не на то пошла.
Вот, в моей руке нож с кухни.
Им хотела сегодня, да, прямо ночью, спящему, перерезать горло злому, нечестивому Господину своему, собственной рукой убив его!
– Но матерь моя Нывгэ… Я же сам первым захотел любви Господина своего и брата Северуса, первым и поцеловал его, мирно спящего. Он же… Он долго не желал любови моей, покуда сам я…
– Я… не знала, что ты… захотел вдруг совокупиться со своим братом, да ещё и Господином дома.
– Матерь моя, помнишь ли ты ту ночь, когда…
Да, конечно, помнишь – это же была твоя первая ночь среди рабынь – старух, когда отец мой возлёг с матерью Господина моего и брата Северуса.
– Помню, сыночек мой Квотриус, ты ещё тогда кричал во сне имя злого Господина нашего, Северуса.
– Я кричал не во сне, матерь моя Нывгэ…
– Не зови меня этим именеим, ибо познала я жизнь новую со крещением и в знак того, что стала я женщиной, посвятившей себя служению Господу моему Иисусу Христу, получила и имя новое. Так и зови меня им.
Я – Нина.
– Нет, ты злобная, мстительная дикарка уэскге, ты – Нывгэ!
Отец мой содержал тебя в роскоши и даже позволил креститься, отправиться в паломничество в монастырь Святого Креста! А ты… А ты вбила себе в голову несусветную чушь. Если бы ты только знала, чем занимаются граждане – мужья, братья, сыновья гражданок в мужских термах, кои я посещаю регулярно. Приходится мне лицо своё отворачивать, дабы не видеть, как прилюдно совокупляются граждане с массажистами и совсем ещё молоденькими, лет десяти – одиннадцати, подростками племени твоего…
Узрев таковое позорище, не стала бы ты мешать счастью, нашедших друг друга посреди многочисленных соблазнов и настоящих, а не вымышленных тобою грехов, любящих чисто и пресветло, сердец и душ.
– Но ведь вы – мужчины, сынок мой Квотриус, а Господин наш, к тому же – брат тебе, пускай и сводный. Вы соитиями своими Господа гневаете!
Любили бы вы друг друга не плотски, по-братски, да разве пошла бы я на такие деяния – предлагать себя взамен на убийство, ведь я душу свою погубила прелюбодеянием.
Святой старец отпустил мне грех всей жизни моей – жизнь в качестве наложницы отца твоего, но больше в паломничество мне уже не идти – буду крестить народ Уэскх`ке, решила я, узнав о сослании к братьям моим.
Как же теперь мне – прелюбодейке, дважды замыслившей убийство и даже убившей по оплошности невиновного, крестить других?
– Не желаю слушать я твои бредни, Нывгэ.
– Нина! Нина! Нина!
– Не кричи. Господина дома и брата моего Северуса разбудишь или отца с мачехой, тогда тебя накажут. Ты этого хочешь?!
– Да! Хочу наказания, заслуженного, страшной боли желаю, мученицей хочу стать, искупить страданиями вину мою перед Господом! Распятия жажду, хоть и чародейского, но столь болезненного, мук иных! Всё, на что чародейство злобное и грешное способно супротив человека!
Этот разговор происходил в спальне Квотриуса, который теперь был, конечно, одет и в душе страшно злился на мать за то, что его возлюбленный Северус сейчас не с ним, а у себя в опочивальне.
Наверняка ведь грустит и также недоволен своим добрым распоряжением, данном Нине – попрощаться с сыном перед вечной разлукой, – думал Квотриус с раздражением.
Квотриусу давно уже надоели, льющиеся, словно из бесконечного рога или чаши плоской бездонной, упрёки матери, исходящие из заповедей чужой веры и, с его точки зрения, абсолютно беспочвенные – никакая любовь, любовию являющаяся, не может быть грешной или зазорной.
Квотриус был уверен в своей чистоте перед богами, которым поклонялся, а не тем неведомым, единственным Господом – Распятым Рабом.
Вдруг в комнату ворвался, взбешённый затянувшимся прощанием, лишь распалённый поцелуями и объятиями с братом под дождём, Северус.
Главное, что побудило его на вторжение в опочивальню брата непрошенным, были услышанные им крики о паломничестве в загадочный и скрываемый от непосвящённых язычников монастырь, основанный, как считают маггловские клерикалы, неким святым Норньоном.
Ведь именно в монастыре Святого Креста велась хроника событий в Альбионе, по легенде, ещё с третьего века. Но Северус не верил ни в Норньона, крестившего пиктов в Северной Каледонии**, ни в существование монастыря в третьем веке. Он с трудом мог поверить, что сейчас, в начале века пятого, на острове теплится искорка христианской веры. До того всё в среде ромеев было пропитано язычеством.
Но… Вдруг церковники не солгали, и монастырь уже давно стоит где-то в шотландских горах? А это означает почти двести лет непрерывного бытоописания на пергаментах и вощёных дощечках, из которых в его времени сохранились только две, датируемые четыреста девятнадцатым и четыреста двадцать седьмым годами, в которых речь шла о высадке саксов на юго-восточное побережье Британии, впервые названной так на последней из них.
Пергаментов же до "настоящего" времени Северуса не сохранилось вовсе. 
– Северус!
– Да, Квотриус, не волнуйся, я не спал… из-за тебя. Мы же так и не совершили того, чем собирались заняться…– Северус говорил полуправду – сейчас его больше всего занимал таинственный монастырь.
… – когда появилась эта глупая птица, недоразвитая, видимо, ещё, будучи в яйце, из коего она вылупилась на горе мне, твоя мать, возжелавшая смерти моей пуще спасения собственной души.
– Молчи, богохульник! Я не боюсь тебя больше! Ты – не Господин мне! Завтра, вернее, уже сегодня утром я стану свободной!
– Утро ещё не наступило, да и я могу передумать отсылать тебя и остальных женщин твоего народа, – вкрадчиво произнёс Снейп. – Я могу заставить повернуть время вспять, всё в моих руках, Нывх`э, так тебя, кажется, зовут на самом деле, а вовсе не это придуманное греками "Нина".
Я здесь Господин дома, и решение моё – закон для всех – и свободных домочадцев, и тем более, рабов.
Убирайся прочь, но прежде ты, ради своей свободы и милости, которыми я всё же намереваюсь одарить женщин уэскх`ке…
– Не нужно мне… такой свободы. Останусь в доме навеки рабыней!
– Да кому нужна ты здесь, неудачница? Время твоё ушло безвозвратно с возвращением моим в дом отца моего и матери.
Неужели думаешь ты, что буду держать я в доме рабыню до того наглую и бесчестную, что дважды – дважды! – пыталась убить своего всё ещё Господина?!
Разумеется, сошлю я тебя сегодня, как только запоют петухи.
Так вот, ради свободы остальных женщин уэскх`ке расскажешь ты мне, точно и в подробностях, о том, где находится монастырь Святого Креста, куда совершала ты паломничество, и как выглядит сам монастырь. Только попробуй солгать мне, я всё равно не поверю тебе на слово и в птичьих мозгах твоих прочту вопоминание о монастыре, как прочёл воспоминание о попытке отравления моего и гнусной твоей расплаты за это. Приятно ли было тебе в сарае том, о Нывх`э бесчестная?!
Ты ведь и прирезать собиралась меня сегодня, не так ли? Как барана жертвенного, ножом с кухни?! Собиралась, верно, кровию моею расплатиться с Господом своим?! Так знай, Господь твой не приемлет жертв кровавых.
Так говори же!
– Ничего не скажу тебе, злой, нечестивый Господин, лучше прикажи мучить меня, пытать огнём и железом раскалённым! Распни меня!
– Да всё равно не стать святой мученицей тебе, ибо согрешила ты, замыслив недоброе по отношению к Господину своему! Как там у вас, христиан, что-то вроде того, что надо отдать Кесарю кесарево и слушаться Господ своих.
Северус читал маггловскую Библию и примерно помнил те заповеди, что даны были иудеям и после – в Нагорной проповеди и Посланиях апостолов к верующим различных первых христианских общин.
– Да читала ли ты Евангелия, Нывх`э?
– Богохульствуешь, Господин мой, пока ещё Господин! Слыхом не слыхивала о таких еретических свитках!
Северус вспомнил, что все Евангелия были написаны как раз в период между первым и четвёртым веками и удивился, как эта христианка верует в Распятого Раба, не приобщившись к Его мудрости.
– Что же до Распятия – прошу!
Crucio!
Женщина упала на пол и забилась в таких безудержных, диких конвульсиях, издавая животные вскрики непереносимой боли, что даже Северусу страшно было слышать, как стучит её затылок о землю.
Да-а, что-то странно Круциатус действует нам Нину – у неё своего рода "аллергия" на него, – подумал Снейп.
Он быстро, меньше, чем через несколько мгновений, прекратил пытку обычными словами и энергичным взмахом волшебной палочки.
Теперь Нина лежала, распростёртая, на спине, из-под головы разливалась лужица крови.
Убилась или только кожу рассадила? Только и не хватало мне для полного счастья укокошить мать Квотруса у него на глазах.
– Квотриус, что стоишь ты, как дерево деревянное, наклонись, приподними матери голову и ощупай затылок.
– Ты… Северус… ты позволяешь?
– Разумеется, – спокойно и с достоинством ответил профессор.
– Я вообще удивляюсь твоей поистине стоической выдержке – стоять истуканом и, молча наблюдать за мучениями родной матери, заместо того, чтобы накинуться на меня и отобрать волшебную палочку, дабы прекратить волшебство. Ведь знаешь ты словеса сии, прекращающие действия… почти любых заклинаний. Ты же маг теперь, о желанный мой – поддел брата Северус.
-Всего лишь желанный. Всё ещё не любимый. Когда же высокорожденный брат полюбит меня и… полюбит ли вообще? - с горечью подумал Квотриус.
-Нет, нет у Квотруса ни грана гордости , никого он не любит, даже мать свою. Но… может, хоть отца любит? Или… меня?
Снейп с грустью и сожалением подумал так, ему стало очень не по себе, тоскливо как-то и… гнусно.
– Как я мог, после всего, что она замышляла против тебя, высокородный патриций и Господин мой, вмешиваться в наказание твоей рабыни? Мы ведь уже говорили об этом, помнишь, тогда, в библиотеке, после первого Распятия моей матери?
Квотриус говорил, наконец-то, присев на корточки и очень нежно, осторожно ощупывая затылок матери.
– Я не вижу ничего, высокородный патри…
– Хватит уже пресмыкаться! Ночью, до появления этой помешанной, ты не унижался передо мной. Вспомни, ты же – маг теперь, и я говорил, что хоть по происхождению мы – не ровня, но по обладанию магией мы близки.
А братьев и сестёр сводных у меня полно, и рождены они рабынями.
Маги же встречаются крайне редко, и общность между ними куда крепче всего остального.
… А ты либо жесток, либо труслив, Квотриус.
– Нет, отнюдь не жесток я и, уж тем более, не труслив – всадник же я есть. Но матерь моя – рабыня, а я – свободный пока домочадец, всё равно обязанный подчиняться Господину дома, каким бы ни было решение твоё.
Ведь в воле твоей отослать к рабам меня в любой момент – они – такие же братья и сёстры мои, как и… прости.
О, прости, Северу-ус, возлюбленный, за то, что посмел я даже в мыслях сравнить тебя – Господина дома с грязной говорящей скотиной! За это прегрешение моё ты, не задумываясь, можешь отослать меня к ним, но… ведь ты любишь меня или, хотя, бы желанен я тебе.
Не отошлёшь ты меня?
Спрашивал младший брат с надеждой в голосе, глядя снизу вверх, в непроницаемые теперь глаза Северуса.
– Нет, – отрезал жёстко Снейп. – Тебе не место среди рабов, ты – всадник, причём потомственный, с правом передачи этого звания своим будущим детям.
Хватит ломать комедию, ты – плохой актёр. Зачем всё это самоуничижение?
Потомственный всадник не может быть рабом, и прекрасно знаешь ты сие.
– Знаю, но местом моего проживания может быть и камора для рабов, если сие угодно тебе – Господину дома.
– Да у тебя совсем нет гордости, Квотриус. Я же, напротив, горделив, и мне неприятен будет такой вечно унижающийся возлюб… желанный брат. И вот, что я скажу тебе – не люблю я тебя так, как хотелось бы тебе. Вот возьму и не возжелаю тебя боле, что тогда с тобою станется, скажи?
– Да даже от нелюбови твоей отворю я себе вены и…
– Дальше уже знаю я – будешь "до потери сознания, до последней капли крови звать меня", но знай – я не приду.
– Так… уже разлюбил меня ты?
– Нет, я только-только влюбился в тебя, но если в тебе не появится толика гордости, разлюблю. Я не хочу совокупляться с рабом или животным, хотя даже у некоторых животных есть гордость, не то, что у тебя, воз-люб-лен-ный мой, – последние слова Северус буквально выплюнул.
Да приведи же в чувство эту куклу!
– Я уже говорил тебе, Северус, я ничего не могу увидеть.
– Lumos maxima! Смотри теперь. Ну, что там?
– Как ты и говорил, несколько ссадин, но почему они так обильно кровоточат?
– Потому, что это голова, там полно кровеносных сосудов, и об этом ты – воин, должен знать лучше меня. Ведь любая ссадина или царапина на черепе приводит к обильному кровотечению, не так ли?
Ладно, что-то ты неживой с тех пор, как поговорил с матерью, я сам приведу её в чувство, а ты заодно учись, запоминай слово и пасс, то есть движение руки с волшебной палочкой, совершаемое одновременно с произнесением заклинания.
Потом повторишь – я буду держать твою руку с волшебной палочкой в своей и направлять её, если ты ошибёшься. А ошибёшься ты в первый раз обязательно, это я тебе, как профе… В общем… знаю я сие, и можешь ты поверить мне в этом и не стесняться ошибок, коих будет ещё множество.
В общем, я в этом полностью и до конца уверен, так что только не бойся ошибаться.
Надо пробовать, оттачивать своё мастерство до состояния идеала, который для тебя ещё долго будет недостижим.
Но попробуй повторить за мной это:
– Enervate!
Зельевар сопроводил замедленно произнесённое слово специально медлительным пассом, тренируя брата.
Потом сделаю всё, как надо, и эта проклятая женщина откроет глаза, вот тогда и не зевай, Сев, – мысленно сказал сам себе Снейп.
Разумеется, Нина не пришла в себя от такого показательного выступления. Квотриус осторожно опустил голову матери на пол, отодвинув её от расплывшегося кровавого пятна, так, что фигура женщины изогнулась в талии и действительно стала напоминать сломанную куклу.
– Кажется мне, что теперь пришла очередь моя взять в руки это грозное оружие, ведь я запомнил это движение ещё с тех времён, когда ты в первый день появления в доме отца вернул дух жизни жалкому рабу, боровшемуся с созданным тобой же медведем.
Произнёс Квотриус ровным, отчётливым голосом, отнюдь не преисполненным страха перед своей первой попыткой волхвования.
– Да, брат мой, бери палочку бережно, вот так, почувствуй, когда (Если, – подумал Снейп, – палочка-то чужая, но, может, дальнее кровное родство поможет. ) по руке разольётся тепло, а ты ощутишь, что волшебная палочка – как бы продолжение твоей руки, затем скажешь слово, повелительно, не так медленно, как я, но ясно, не глотая звуков и сделаешь одновременно то движение, которое, как ты говоришь, запомнил ещё десять дней назад, ровно в два раза быстрее, чем показывал я.
Запомнил?
– Да, брат мой, возлюбленный мой.
– Я положу свою кисть поверх твоей, чтобы помочь тебе, а помощь должна понадобиться, я, как и говорил, в этом уверен, поверь моему опыту препо…
В общем, начинай, помни – слово и движение одновременно.
И Квотриус совершил невозможное, произнеся неизвестное слово и впервые в жизни делая такой пасс.
Северус почувствовал, как сила вливается и ему в руку и подивился мощной магической энергетике брата.
Нина мгновенно открыла глаза, а Северус, не теряя ни мгновения, резко выдернул палочку из пальцев брата и произнёс, направив её в низкий потолок опочивальни:
– Lumos maxima!
Холодное белёсое свечение отразилось от камня потолка и разлилось по комнате, а Северус, как хищная птица, упал на колени, склонился над Ниной и стремительно вперился взглядом, ставших ясными, словно бы светящимися изнутри глаз, в глаза женщины и… увидел многое, чего ему видеть не следовало бы – постельные сцены с участием урчащего и рычащего от удовольствия Малефиция; какая-то скучная домашняя работа с ссучиванием нитки из вороха овечьей шерсти и наматыванием её на продолговатую, заострённую с обоих концов деревяшку; многочисленные сытные трапезы и винопития; оргии, следующие за винопитиями, с одновременным поеданием сладкого, которым была с ног до головы испачкана милующаяся пара; вот Квотриус совсем ещё ребёнком – мальчишкой лет двенадцати, но уже красивый всё той же мягкой кельтской красотой матери, и, наконец, погружение с головой в воду в баптистерии в небольшом помещении с красивой мозаикой на всех поверхностях – на полу, сводчатом невысоком потолке, стенах; увидел монастырские ворота и в обратном порядке пролистал двенадцать дней пути в сопровождении легионеров на колесницах; подъём к перевалу в горах Шотландии и спуск в привольную, зелёную долину, откуда и открывался прекрасный вид на огороженные стеной монастырские постройки – церковь и холмики землянок-келий; обязательная в те времена башня с хранилищем церковной утвари, пергаментов и вощёных дощечек с летописями о трёх этажах, с лестницей, ведущей сразу на самый верх, служившей для укрытия монахов в неприступной для пиктов каменной башни и втягивавшейся внутрь башни во время осады.
Северус был счастлив – теперь, увидев всё, как на ладони, он мог аппарировать в монастырь Святого Креста сразу после посещения терм.
А после, аппарировав из монастыря с надёжной информацией о двух врагах, сварить теперь уже не такой необходимый, как до сегодняшней ночи, но всё же нужный для допроса варваров Веритасерум.

_____________________________________________
* Библейский царь и волшебник Соломон, сын царя Давида.
** Территория современной Шотландии

0

17

Глава 16

Тох`ыму связали за спиной руки в локтях, практически вывернув их из суставов, в начале скинув с него длинное, багряное одеяние из неведомого Истинным Людям и их женщинам плотного сукна.
Оно свалилось в кучу и застыло жёсткими складками, а сам раб остался только в набедренной повязке странного вида – она была продета между ног, но сзади была практически разорвана покойным Вуэррэ.
Длинные, вьющиеся, каштановые волосы раба, не как у всех – черноголовых х`васынскх`, закрывали его грудь, непохожую на мужскую потому, что была она почти безволосой.
Воин из свиты вождя племени кончиком меча ловко перекинул грязные волосы Тох`ыма на спину.
– Он похож на женщину. Видно, от того и полюбился тому-который-умер, – с презрением плюнул вождь Х`ынгу. – Как же он мерзок, этот раб, скорее дайте мне ритуальный нож.
Если бы не наша нужда в рабах, я убил бы его, не раздумывая. И зачем мы только взяли его, а не убили на месте, о боги, живущие в священных рощах и на небесах! Ведь и работает он совсем плохо…
Х`ынгу и сам не знал, почему тогда их не убили – двух совсем молодых людей, непохожих на Истинных, сражавшихся на оберегах – вот странное дело. Оберегами же у них были эти, даже не очень острые, деревянные палочки, которыми разве, что глаз противнику можно было выколоть, не больше того. А ведь Истинные Люди воинственного племени Х`ынгу привыкли убивать всех встреченных врагов, но не брать их в плен. А эти двое явно были и в рабском состоянии врагами племени, вот только притаились до времени и ждут своего часа, чтобы… Чтобы зло причинить народу Х`ынгу.
Но так было предначертано Х`ынгу судьбою, о которой он позабыл, так же, как и о воле и своеволии богов, к которым взывал, но тщетно. Он никогда не исполнял обязательных для вождя ритуалов, приходя к очередной священной роще, но сваливал всё божественное на друида.
… Познавший гордость, Тох`ым не дрогнул ни единым мускулом, когда холодный кремень впился в его грудь, и вождь провёл наискось по всей груди раба до живота полосу с рваными от затупившегося каменного ножа, хранимого веками, краями, тотчас обильно закровоточившую.
Х`ынгу провёл крест-накрест вторую полосу, разрезав сосок намеренно, чтобы Тох`ыму было больнее, но тот не издал ни звука.
Всё также, молча, подошёл мужчина – брат того-который-умер с большой, почти плоской каменной чашей с неровными острыми краями и прижал её, практически вдавив в плоть Тох`ыма.
Х`аррэ не выдержал и беззвучно заплакал, видя страдания друга, к тому же ни в чём не повинного. Он не понимал, почему для сопровождения души Вуэррэ в мир иной потребовалась кровь именно невиновного в смерти Вуэррэ Тох`ыма.
Он и плакал-то именно от странного чувства, впервые за всё время, которое он был рабом, щемящего сердце и одновременно будоражащего кровь – чувства несправедливости хозяев – Истинных Людей. Они, благородные хозяева, поступали с Тох`ымом плохо, несправедливо. Но кто знает, что такое справедливость Истинных Людей на самом деле? Не рабу же это знать, ему только смотреть остаётся, как мучают товарища, брата, большего, чем брат, родного человека, тоже, к несчастью, раба.
Да, к Х`аррэ дней с два раза по руке раз как, стали приходить странные видения – воспоминания, прямо во время кочёвки, толкания телеги с шатром – домом Истинных Людей и выполнения различных работ, отчего ему всё тяжелее и грустнее было быть рабом.
Он помнил величественное строение из, подумать только, камня! В нём Х`аррэ не спал на земле, у него было очень мягкое нечто на ножках, в котором он спал, и ему там давали хорошую жратву – по три! – раза в день, причём не заставляя за неё работать, а просто так. Жрачка, вкус которой он всё чаще вспоминал, была сытной, и её было так много, что можно было нажраться от пуза.
А ещё Х`аррэ там… летал на какой-то палке с ворохом прутьев, летал так умело, что мог даже направлять палку с огромной высоты прямо в землю, а потом лететь над землёй низко-низко под оглушающий рёв огромной толпы, он был уверен, свободных людей.
Видимо, он и… там был рабом и кормили его и давали мягко спать только за то, чтобы он, Х`аррэ, развлекал своим умением хозяев.
Но странное дело – там он был одет в красивые одежды, каждый день словно по воле великого колдуна становящиеся совсем чистыми, и одежд у него было множество – много-цветов, красивых, не рваных.
И ещё одно смущало бедного раба Х`аррэ – его… там ни разу не наказывали, не били, не шпыняли, не толкали грубо в спину или живот, как делают всегда проходящие мимо Истинные Люди, просто за то, что он – самый слабый раб. Самый молодой раб, но ему, Х`аррэ, было бы уже пора обзавестись семьёй к его-то годам, будь он, конечно, свободным Истинным Человеком.
– Опусти свои наглые глаза, Тох`ым, смотри в землю! Склони голову, как положено рабу перед воинами и самим вождём! – вывел Х`аррэ из ступора грозный голос Х`ынгу.
Внезапные, как всегда, непрошенно нахлынувшие воспоминания о жизни, которая ему, наверное, приснилась однажды, когда он не устал до обычного состояния мёртвого сна, тут же прервались.
Х`аррэ вернулся в страшную, несправедливую, полную мучений и издевательств действительность.
О, Мерлин и Моргана, помогите Тох`ыму вынести эту муку!
Х`аррэ взмолился мысленно изо всех сил
Но Тох`ым сказал сегодня утром, что ощутил гордость, а она может быть только у воинов Истинных Людей. Значит, он вынесет страдания и не опустит своих прекрасных ореховых, как же это правильно, а, каричнивых, глаз.
Нет, как-то не так, а… как правильно?
Как же сверкает в его загадочного цвета глазах ненависть к мучителям! Но они же хозяева, Тох`ым! Нельзя смотреть в глаза благородным хозяевам! Ведь иначе тебя снова изобьют бичом, а разве мало боли ты испытал и до сих пор испытываешь, Тох`ым?! Х`аррэ умоляет тебя опустить глаза!
Х`эй, Тох`ым, опусти глаза с ненавистью и не болью, а, наперекосяк, словно ты главнее Истинных Людей! Ведь могут хозяева как-нибудь больнее, чем ударами бича, наказать тебя! – мысленно закричал Х`аррэ.
Внезапно Тох`ым вздрогнул, нашёл в толпе рабов щуплую, низкорослую, так не подходящую уже половозрелому юноше лет два раза по пять пальцев и три, а, может, и четыре пальца, фигурку и встретился взглядом с глазами Х`аррэ. В них плескалось страдание, едва ли не большее, чем то, что испытывал сейчас Тох`ым в реальности, отдавая кровь на потербу сдохшему насильнику.
Потом он улыбнулся Х`аррэ слегка уголками красивых губ и отвернулся, наконец-то опустив голову, словно услышал Тох`ым мысленный зов Х`аррэ и исполнил просьбу друга.
Кровь Тох`ыма всё лилась из развороченной груди, но вождь заметил движение наглого раба и его улыбку.
– Кому ты лыбишься, мразь?! – взревел Х`ынгу, достал свой меч и в пол-силы, так, чтобы раб не потерял сознание, и ритуал продолжался, ударил его им плашмя по голове.
Тох`ым изрядно покачнулся, брат того-который-умер, вдавивший каменную чащу в рассечённую грудь раба, всё же молча, ибо ему не полагалось издать ни звука во время сбора крови, тоже.
Но Тох`ым лишь переступил с ноги на ногу и устоял, вновь быстро подняв голову и вперившись в чёрные глаза вождя своими, удлинёнными, ореховыми, за что получил новый мгновенный удар по макушке, чуть сильнее предыдущего.
Не смотри на вождя, Тох`ым, умоляю, а то я сейчас в не-здесь грохнусь от вида твоих мучений!
В голове Тох`ыма прозвучал звенящий от напряжения голос Х`аррэ.
Это был второй раз в жизни Тох`ыма, случившийся именно сегодня, когда он явственно слышал мысли Х`аррэ, как свои собственные, если обращены были мольбы и просьбы друга к нему, Тох`ыму.
В первый раз Тох`ым подумал, что сошёл с ума от боли и переполнявших его ненависти и поруганной гордости, впервые обнажённый перед всем племенем, а ведь он так дорожил своим одеянием! Потому-то и нашарил взглядом глаза Х`аррэ и вдруг прочитал его мысли, в точности повторившие те слова, что раздались у него в голове.
И понял Тох`ым, что если посмотрит он внимательно в глаза рабу ли, Истинному Человеку ли, то прочитает его воспоминания и мысли, как…
Ну не знал Тох`ым, разумеется, безграмотный и не подозревающий о существовании письменности вообще, как и всё племя и его рабы – бритты, и Х`аррэ, с чем сравнить эти словно бы проскальзывающие перед глазами картинки чужих жизней…
Вот и изучал он жизнь Х`ынгу, как устное повествование, раскручиваемое перед его внутренним взором, словно спираль панциря улитки, и увидел многое, даже смазанные воспоминания о какой-то женщине, видно, матери, кормившей его, пятилетнего, грудью.
Ведь женщины х`васынскх` ходят постоянно брюхатые, лет до пять раз по пять пальцев, потом превращаясь в отвратительных беззубых старух, не могущих уже понести. В обычае у женщин кормить и младенцев, умирающих во множестве, и почти взрослых выживших, а потому драгоценных, детей, до полной руки и двух пальцев лет, пока те сами не откажутся от материнского молока и не перейдут окончательно на взрослую пищу – ячменные лепёшки, жареных овец и дичь – кабанов, оленей, зайцев, кроликов, белок, крупных и мелких птиц.
А в два раза по руке и два пальца лет обрезают крайнюю плоть у сыновей, и сожигают её, покуда не рассыпется в пепел и дают сыну пока одну жену, девушки же выходят замуж лет с двух раз по пять – поздно, двух раз по пять и один палец, в качестве младших жён, и сами вскоре становятся матерями многочисленных отпрысков.
Х`ынгу с детства был отважным старшим сыном, родившемся от младшей жены. Он был её первенцем, ставшим на ноги очень рано. Заговорил Х`ынгу в три пальца с кусочком года, как и все мальчики х`васынскх`.
Первым словом его было: "Хочу", что означено было друидом – дряхлым стариком семи раз по полной руке и трёх пальцев раз лет, при жизни которого сменилось два поколения Истинных Людей, как знамение того, что из мальчика вырастет наследователь отца, великий вождь.
Предрёк старец, что в сражениях с другими племенами не будет ему равных, но будет он и его воины больше убивать чужаков, а не захватывать их в плен, отчего рабов у племени будет не хватать на два пальца.
Вмешаются прекрасные боги, и он с воинами своими захватит в плен не в битве или набеге на чужое племя, а просто найдя неподалёку от своей кочёвки, недостающих двух чужаков, и сделает их рабами.
Но от этих чужаков – хилых, худосочных рабов, придёт несчастие в его племя через четыре пальца года четыре пальца месяца и три пальца раз по три пальца дней, после того, как младшему рабу исполнится полных два раза по пять и ещё четыре пальца лет.
И будут те чужаки бывшими колдунами и недругами, но станут, как все – немощными в волхвовании, но друзьями, каких не сыскать.
Ибо так велят боги священных рощ, живущие в деревьях, а Х`ынгу будет невнимателен к ним и не будет вовремя и в изобилии приносить жертвы из овечьего молока с человеческой кровью, ячменных лепёшек и мёда богам этим.
Всё это предсказано было друидом по одному лишь первому слову мальчика, заглядыванию ему в глаза и ощупыванию головы, а потому было истиной всё, до последнего слова.
И судьбу свою кровожадный вождь Х`ынгу будет не в силах изменить, ибо таковую послали ему боги предков.
Тох`ым, прочитав запавшее в память и неоднократно подтверждаемое пророчество давно почившего друида, воспрял духом – ведь эти двое "хилых, худосочных рабов, бывших колдунами" – х`а! – я всё же оказался прав в своих воспоминаниях о поединке с милым теперь другом, а тогда, непримиримым врагом, Х`аррэ – они – Тох`ым и Х`аррэ! Бывшие когда-то врагами…
Но какое несчастие двое рабов, пусть и гордых, а в том, что и у Х`аррэ вскоре, скорее всего на днях, пробудится гордость, Тох`ым не сомневался, так вот, что из-за них двоих, бывших колдунов, значит, имевших силы извергать разноцветные лучи из деревяшек, может произойти с племенем Истинных Людей, столь отважных и беспощадных к чужакам?
Мысли Тох`ыма, прежде короткие и обрывочные, стали длинными и развёрнутыми, не то, что у Истинных Людей, и ему уже не хватало языка х`васынскх`, чтобы выразиться про себя обо всём, что его сейчас волновало.
Прежде всего, к собственному удивлению, это была не боль, а попранная гордость, да, гордость в душе уже свободного человека, который не будет позволять, даже несмотря на болезненные удары бича по телу или мечом плашмя по голове, делать то, что ему, Тох`ыму, особенно не нравится, например, свежевать туши баранов или диких лесных зверей, принесённых с удачной охоты. Он лучше отныне станет грозно поглядывать на кого-нибудь из других рабов, конечно, не на Х`аррэ, чтобы они занялись пачканьем рук в поганой, вонючей шерсти, крови и подкожном жире.
Да, теперь и этот озабоченный, всегда дрочащий на сон грядущий, исполнительный "повелитель" рабов Рангы ему не страшен. И Х`аррэ – объект грубого вожделения этого уёбка  страшного, Тох`ым и подавно защитит от похотливого раба чужого племени, но такого же белокожего, хоть и вечно чумазого, и черноволосого, черноглазого, как и х`васынскх`.
Наверняка, он тоже из племени, родственного Истинным Людям, может, из ближайших соседей…
… Тем временем чаша наполнилась до краёв и несколько тонких ручейков устремились из зазубренных выбоин на краях вниз.
Брат того-который-умер, а именно так следовало называть мёртвого Вуэррэ до окропления погребального костра кровью любимого раба, долженствующего стать личным прислужником и выполнителем любых желаний погибшего воина в ином мире, где можно пировать и охотиться с богами, живущими в деревьях священных рощ и там, наверху, поймал их в одну ладонь и жадно выпил кровь, вылизав после руку и пальцы. Он плотоядно улыбнулся прямо в глаза Тох`ыму, но, столкнувшись с его взглядом, отпрянул, стараясь не пролить ни капли крови из плоской чаши.
Лишь под широкими плоскими ногтями остались кровавые полоски, но и их брат того-который-умер выгрызет после окропления веток и сучьев, на которых покоился нагой мертвец, завёрнутый с головой лишь в особый, сотканный обязательно старшей женой, погребальный, некрашеный, шерстяной плащ.
Ритуал взятия крови у будущего раба того-который-умер завершился.
Брат, осторожно ступая, подошёл к месту костровища и взял в рот преизрядный глоток крови, потом выплюнул его, стараясь разбрызнуть так, чтобы капли оросили как можно больше хвороста и пошёл налево по кругу, совершая те же действия с кровью.
Через достаточно долгое время блюдо под наблюдением всех мужчин, подростков и мальчиков опустело.
Воин – брат опустился на оба колена, символически протянул окровавленную каменную плоскую чашу мертвецу, а затем медленно, до почти абсолютной чистоты вылизал чашу.
Затем перевернул её три раза над телом мертвеца и поставил на землю подальше от будущего костра, в ногах того-который-умер, чтобы она – древняя святыня – не раскололась бы от жара пламени.
Тох`ыму завязали глаза тряпкой и провели, выворачивая связанные за спиной руки, вокруг места всесожжения также трижды, обойдя его в том же направлении, что и разбрызгивавший кровь брат умершего, чтобы закрепить союз между рабом, связанным своей кровью, с будущим хозяином.
Потом Тох`ыма, всё с той же повязкой на глазах, повалили на сучья и ветви, жадно ранящие обнажённое тело.
-Проклятая, вонючая тряпка сохраняет мне зрение – вот насмешка моей рабской, горькой судьбины, – подумал Тох`ым.
Вышел друид и заговорил нараспев слова, обращённые к милостивым богам, дабы приняли они душу – теперь уже можно было назвать имя, Вуэррэ, в своих небесных шатрах и пировали, и пели, и охотились бы с ним, а раб, лежащий на ветвях, стал бы по смерти своей ничтожной вечно живым, хорошим, исполнительным, сильным, хорошо готовящим еду, рабом хозяину своему.
Наконец, Тох`ыма, расцарапавшего о мелкие веточки даже лицо во многих местах, не говоря уже о теле с, по-прежнему, сильно кровоточащими глубокими ритуальными ранами, грубо сдёрнули с погребального костра и сняли повязку с глаз, поставив на ноги.
Друид вытянул руки ладонями к ранам и ссадинам, прошептал почти про себя несколько слов, обращаясь к крови, дабы свернулась она, и не истёк бы нужный пока племени раб кровью до смерти, и… Раны по его волхвованию тотчас подзатянулись и покрылись поблёскивающей кровавой коркой.
Необрезанных, то есть не ставших ещё мужчинами подростков и малых детей, прогнали к матерям, стоявшим далеко, повернувшись спиной к телу Вуэррэ уже долгое время.
Даже жёнам не позволено было хоть на миг обернуться во время ритуала разбрызгивания крови и положения раба с его последующим чудесным излечением.
Мужчины же начали танцевать вокруг зажжённого факелом с освящённым друидом огнём под предводительством вождя вокруг быстро разгоревшегося погребального костра под звуки рогов и бубна друида.
Запахло палёной шерстью и человеческой плотью…
… Северус после увиденного воочию вожделенного монастыря Святого Креста отправился на кухню. Рабы кухонные пока ещё спали, как и весь дом, за исключением брата и Нины – Нывх`э, а, значит, не глазели попусту на Господина дома, занимающегося рабским трудом – приготовлением пищи.
Шесть аппетитно пахнущих свежей выпечкой лепёшек жарились на двух сковородах, по три в каждой. Правда, лепёшки были значительно меньше, чем готовили рабы, зато умиляло их количество – аж цельных шесть штук! До пения вторых петухов они будут остывать, а потом Снейп жадно набьёт ими пузо, сейчас, кажется, прилипшее к спине, и запьёт кипячёной водой, чтобы без последствий всяких ненужных обошлось, а то сегодня дел невпроворот, в том числе и аппарация на дальнее расстояние – почти что на пол-Британии в длину.

Эх, догадался ли старина Альбус заглянуть в мои комнаты, в гостиную, где лежит "История Хогвартса", раскрытая на том самом месте, где говорится о двух грёбанных магах. Ну и что бы сделал Дамблдор, даже, если бы увидел вдруг новую появившуюся запись? Бросился бы в Запретный Коридор, молясь Халяве?
Они ведь попали, правда, неизвестно, в каком качестве – то ли господ, то ли рабов, к этим недоумкам х`васынскх`, к Мордреду их в пасть, не выговоришь нормально, демоны их души побери!
Да не магов, а всего этого тупоумного народца, разумеется.
Ишь, меня, как короля приняли, раболепствовали, травкой смачной, глючной угостили, девок невинных, по их утверждению, конечно, подложили… Всё, как в старые добрые семидесятые – травка, свободная любовь… Наследников, Дементор их поцелуй, захотели от великого волхва! Аж вспоминать тошно.
Но с другой стороны, без того, что я там понаделал, не бывать мне к рассвету в доме Папеньки, не стать мне Господином дома.
Нет, всё же с обезглавленным народом дело иметь гораздо проще.
Ну что может сделать самка эта брюхатая по смерти, как бишь его, а, Нуэрдрэ?
Только вынести на свет Мерлинов наследничка-молокососа и заявить во всеуслышанье: "Се, мол, вождь ваш, народ х`васынскх`!", а те бы уши поразвесили, да и повелись на придурь бабы… Но не такие они уж и дураки, хоть и славлю я их их так, а на молокососа, да в прямом смысле слова, он же, Крыса этот…

– Кто здесь?! Назовись!
Квотриус?.. Что делаешь здесь ты?
– Пришёл к тебе, дабы хоть посмотреть на тебя. Соскучился, Северу-ус, возлюбленный брат мой…
– Мы же, кажется, только что виделись, да и под дождём я был не один, если ты, конечно, помнишь, Квотриус.
Северус проговорил медленно, с издёвкой в голосе, словно наслаждаясь своими злыми словами. Да так оно и было – Снейпу приятно было доставить боль тому, из-за которого он сам получил изрядную порцию неудовлетворённости.
Ему было и неприятно, и некстати сейчас видеть брата, ночь с которым, обещавшая услады плоти, так и не состоялась, оставив лишь смутное, болезненное желание обладания красивым молодым телом. Ночь, от которой он ещё при свете солнца решил отказаться, оставшись опять в одуряющем одиночестве и мучаясь, по большей мере, гнусными воспоминаниями. Ночь, на которую он согласился…
Так люблю ли я его на самом деле, нужны ли мне его сердечная и душевная привязанности или достаточно только плотского соития с красивым, упругим, таким… бывшем, желанным телом, и всего-то?Вовсе это не любовь, коли я гоню его от себя так просто. – проскочила непрошенная мысль.
– Я разумеется, помню всё, мой Северус. Позволь мне… поласкать тебя ртом… там, как тогда, в библиотеке, прошу о милости.
– Не стоит, Квотриус. Видишь, у меня жарятся хлебы? Они могут преизрядно подгореть, если мы с тобой… заиграемся. Лучше ступай к себе и постарайся заснуть – спи хоть до вечера, хоть до послезавтрашнего раннего подъёма. Идём же мы в долгожданный поход против варваров, ты и пленников, верно, наберёшь… себе.
Я всё равно буду сегодня весь день отсутствовать по делам различной степени важности, а вечером, после… ну да, неважно, я буду варить магическое зелье, которое поможет допрашивать пленных без пыток – они сами всё расскажут.
Это Сыворотка Правды с говорящим названием "Веритасерум".
– Зелье, заставляющее любого его принявшего, доверять слушателю и потому рассказывать даже сокровенные тайны? Неужели такое существует?..
– Ты не веришь мне, мне – опытному, в отличие от тебя, чародею и зельевару? – возмутился Северус.
– О, нет! Конечно же, верю, вот только диковинно слушать о таких чудесных напитках. Кажется, словно вышли они из легенды, брат мой.
А хлебы твои уже пригорают, пора снимать их с плиты и выкладывать на доску, чтобы их ещё спасти, а потом…
Ты ведь пройдёшь со мной в мою опочивальню, как хотел ещё час назад?
– Нет, Квотриус! – зло выплюнул Снейп.
Но Северус тотчас опомнился от своей несдержанности и обронил мягко и с кажущейся непосредственностью:
– Пойми, брат мой Квотриус, я не в состоянии сейчас думать ни о чём ином, кроме, как о делах, сегодня меня поджидающих. Вот, видишь, за разговором с тобой не усмотрел даже пищи своей насущной.
Северус говорил и одновременно перекладывал действительно слегка пригоревшие хлебы на промасленную поколениями кухонных рабов, видно, вывезенную из земли ромеев вместе с прочим скарбом, деревяшку.
– Прости, о, прости, брат мой возлюбленный Северу-ус, цветок мой солнечный, – "пропел" молодой человек.
Сейчас, сейчас я уйду, подари мне только одно лобзание твоё и больше не покажусь на глаза тебе, пока сам не позовёшь или не… придёшь. Не придёшь сам ко мне, дабы сойтись нам вместе и побыть немного времени, после же ждут тебя дела некие, о коих ты не возжелал рассказать брату твоему, ложе с тобою разделяюшему. Хоть и прискорбно мне весьма, что тайны имеешь ты от твоего, и только твоего Квотриуса, всеми помыслами принадлежащего тебе брата меньшего.
Вот ведь неотвязный, и гордости у него ни на йоту нет, даже обычной мужской. Может, наплёл он о своих "подвигах" воинских, чтобы покрасоваться передо мною?Всё равно, не расскажу ему о своей аппарации,  ради него же самого, чтобы не пугался до крайности возможности мгновенного  перемемещения в пространстве. Он ведь ещё не обучен "премудрости" этой. – подумал с плохо скрываемым выражением усталости на лице Северус.
– Хорошо же, но ты сам поцелуй меня, и если сделаешь это хорошо, я отвечу тебе лобзанием, как ты того просишь.
– Ты позволяешь мне, полукро…
– Да, позволяю, иначе не стал бы говорить о поцелуях, а просто отослал бы тебя к себе в опочивальню. Кстати, проводил ли матерь ты до каморы? Не то дурно перенесла она Распятие, слишком дурно.
– Нет, я предоставил сделать это моей камерной рабыне Карре, что спала в коридоре под дверью в своих лохмотьях. Это рабская работа.
– Не любишь ты матерь свою?
– Теперь нет, я люблю тебя, а она… хотела она убить тебя, моё солнце, моего месяца ясноокого, любовь мою. Она согрешила против Господина своего, а ты сам знаешь правила её веры по отношению к Господам.
Она – грешница.
– А мы, мы с тобой, Квотриус, братья, разве мы не грешники, что совокуплялись плотски? Ведь мы должны просто, по-братски, любить друг друга, а не как мужеложцы.
Об этом и было мне вчера днём видение, от того я и отказал в близости тебе на сегодняшнюю ночь, но ты всё же ослушался и пришёл ко мне, моющемуся под дождём, нагой, чтобы соблазнить меня снова красотой своей. И, верно – почти добился ты своего, если бы не матерь твоя – мученица и страдалица.
– Жалеешь… ты, ты, против коего кару замыслила свершить она, её, рабыню свою неверную?! – воскликнул Квотриус изумлённо.
– Да представь себе, сожалею я о Распятии, но вынужден был наложить его на матерь твою, дабы при открывании глаз её после боли злой увидеть очертания монаст… Впрочем, это неинтересно тебе, и не стоит забивать башку, – перешёл Снейп на вульгарную латынь из-за смущения.
Квотриуса покоробило, но он продолжал, не обращая внимания на слова его возлюбленного, такого, оказывается, мягкосердечного и смущающегося этой своей черты характера, высокорожденного брата:
– Любовь, взаимная, разделённая, не может быть грешной, иначе боги поразили бы нас сразу, как только возгорелась она в сердцах и взыграла в плоти нашей, – уверенно произнёс молодой человек. – Позволь мне, о, Северу-ус, дать тебе толику удовольствия, да и мне это будет неимоверно приятно, теперь я знаю это.
Мне так понравилось ласкать ртом и языком твой прекрасный возбуждённый пенис, что я мечтаю повторить эту ласку вновь и вновь, снова, много раз. О, Северу-ус!
И Северус сдался – от подробного описания, сделанного братом, в нём, наконец-то, разгорелась искра желания той ласки, о которой умолял его Квотриус, и плоть его эрегировалась от одних лишь слов брата.
– Иди ко мне, сделай это прямо здесь и сейчас – я уже готов, – произнёс сломавшимся полушёпотом Северус.
Изменил ему даже голос.
И Квотриус подошёл к брату, обнял за шею, Северус склонил в страстном ожидании поцелуя голову, и губы младшего брата нашли его рот, язык Квотриуса обвёл очертания тонких губ Северуса.
Уже старший брат разомкнул уста для поцелуя, и его горячий язык вторгся в рот брата младшего, и повели они страстную игру языками, переплетая их и проникая друг другу в рот, выпивая слюну, проводя по зубам.
Самой же чудной и неописуемо возбуждающеё была ласка, пришедшая в голову Квотриусу и тут же подхваченная Северусом, когда по очереди подлезали они кончиком языка под корень языка другого, в самое чувствительное место во рту, там, где тонкие жилки привязывают язык к мякоти рта, источнику сладкой слюны, теребя это местечко, массируя его, вызывая выделение новой сладости.
Они обнаружили эту необычайную ласку и вовсю предавались ей, плотно прижавшись телами друг к другу.
Братья запускали пальцы в волосы один другого, их руки скользили по спине, постепенно опускаясь всё ниже. Наконец, они одновременно, не сговариваясь, сжали друг другу упругие ягодицы.
Северус, на мгновение прервав поцелуи, задрал тунику брата, обнажив его зад и проник указательным пальцем в расслабленный от страсти и поцелуев с объятиями анус Квотриуса, постепенно добавив и недостающие для полного счастья брата младшего два пальца, нащупавшие его простату и сжавшие её.
Тот шумно выдохнул ему в рот и тихо, протяжно застонал, на мгновение потерявшись, но после запустив кончик языка под корень языка Северуса и выпивая выделяющуяся мгновенно сладкую слюну, осушая рот брата старшего, любимого больше жизни с той самой душной, чёрной, безлунной ночи.
Безветренной, исполненной страстных стонов и криков Вероники, ночи, когда впервые, ещё в одиночестве, и не подозревая о счастье любви разделённой, ибо не знал Квотриус доселе таковой, кончил он дважды с именем гордого высокородного патриция, его сводного брата – чародея и Господина дома.
Но желал предложить он старшему брату, так продолжал Квотриус относиться к Господину дома, несмотря на его откровения, только подтвердившие свои возникшие ранее предположения, то, что обещал, едва прийдя в это совсем неподходящее для любовных игр, помещение. Но таковым было желание брата и Господина дома – не уходить в опочивальню Квотриуса, чистую, с чистыми, едва лишь забрызганными семенем, простынями, и не ему, грязному полукровке, оспаривать фантазию сию.
Младший брат прервал прекрасную, захватывающую, заставляющую забыть обо всём на свете ласку Северуса.
Пал на колени Квотриус перед возлюбленным братом и Господином своим, и ловкими движениями вскоре достал в руку сокровище, цены не имеющее, и облизнул головку, от чего брат старший коротко выкрикнул имя младшего брата, с такой страстью, что Квотриус мгновенно завладел всей драгоценностью и сделал несколько движений ртом, но Северус молчал теперь.
Ах, стоик, мой стоик, почто сдерживаешь ты прекрасную, гармоничную музыку любви? – с удивлением и недопониманием думается мне.
Но я замучаю тебя сейчас любовью, и ты всё же потеряешь голову и будешь стонать и кричать, клянусь Амурусом, Стреляющим Метко и Венерой Светлокудрой – покровителями всех влюблённых!
Выпустить пенис брата изо рта…
Начать облизывать его, как тогда, в библиотеке, рисуя языком замысловатые узоры на сокровище, лежащем у меня на ладони, бережно оттянутом от живота брата с прекрасным, гордым именем – Северус.
Но нет, только на первый взгляд суров и холоден брат мой.  Да буду думать о тебе так, как о высокорожденном брате своём, и никак иначе!
На самом же деле пылок и неутомим, а как ласков!..
И ведь, по словам своим, которым безоговорочно доверяю я…
Был он… Ах, как прекрасно и легко даётся мне  ласка сия!..
… при всей горячести своей и необузданности в любви, девственником…
Отчего же никто… там, в его времени…
О, боги, я тоже желаю подобного действа, но не осмелюсь просить брата…
… не понравился брату Северусу до того, чтобы снизошёл он с постамента каменного изваяния, каким показался он мне в начале, несокрушимым стоиком, непревзойдённым чародеем…
Да он и есть таков!..
– О-о! Северус! – вопиёт моя плоть. – Услышь непроизнесённую мольбу мою!
… только явившись в дом отца… моего, нет, пусть будет по-прежнему – нашего!
Как же не постиг мой возлюбленный брат прелести утех любовных, столь увлекательных и горячих, как сам Северус?
Неужли люди в… его времени так жестоковыйны, что не заметили ни женщина, ни мужчина неизъяснимой крастоы брата старшего?
Влага на его пенисе, чуть солоноватая…
Ну да, ведь жил он среди подобных себе чародеев и магов, а они, должно быть, все девственники и стоики, и занимает их лишь искусство владения волшебной палочкой, да знание наибольшего числа заклинаний и проклятий.
А теперь провести ладонью… вот так…
… Может, воюют они между собой на этих деревянных палочках, испускающих разноцветные лучи, доствляя друг другу боль неимоверную и подчиняя себе более слабых, создают себе легионы приспешников?
Наконец-то! Протяжный, почти животный стон Северуса…
А, вот я и замучал тебя игрой с твоим пенисом, теперь дело за малым, но самым приятным, сейчас, сейчас, вот уже прямо сейчас!
Я вновь, о, боги, почувствую вкус семени брата, неимоверно тягучего и горячего!
Вольётся оно в глотку мне бурным потоком!
Вобрать в себя кажущийся сейчас неимоверно огромным пенис Северуса…
Я же-ла-ю та-ко-го же… О-о, наслаждения!
Быстро, почти уверенно, хотя делаю я это всего четвёртый раз в жизни…
Брат мой явственно дрожит всем телом, дрожью экстаза… О, боги!
Испить горячее семя брата…
… Какой был мощный поток!..
Облизать головку уже опавшего члена в поисках последних капель…
О, чудо! Он снова поднялся, словно по волшебству…
Снова вобрать плоть возлюбленного Северуса в рот и глотку…
Теперь действовать быстро, уже не мучая его долгой любовной игрой, ибо сотрясается всё тело его ещё от первого излития семени…
Ах, как же это… любовно мне!
Трудиться над драгоценностью бесценной… О, восторг и умиление!..
Как же горяч и страстен ты, мой возлюбленный брат – чародей и стоик, как же необуздан ты в страсти своей неимоверной, немыслимой, воистину волшебной!
Ибо семя извергать так скоро может лишь маг…
Словно наполнен ты спермою ароматнейшей, как источник благословенный некий!
Сейчас… сейчас прольётся…
О, наслаждение небывалое! Вторая струя оказалась жиже, словно ышке бяха, но какая же она вкусная и ароматная…
… Не допуская потери ни капли…
Вот он закричал, Северус, громко имя моё, недостойного полукровки!
С тем же криком и струя спермы резко закончилась… Как жаль…
Но я на небесах от счастья – в минуту высшего наслаждения не забыл Господин и брат мой Северус обо мне!

И во тьме предрассветной запели третьи петухи, и тотчас явились кухонные рабы, застав Квотриуса бережно облизывающим головку пениса Господина дома, и потупили рабы глаза свои, развернулись и бежали прочь, в свою камору…
… Но какой же раб не любит позлословить о Господине дома и его сводном брате – свободном домочадце, Господине Квотриусе, сводном брате их, всё же, родственнике ближайшем рабов кухонных, самых грязных в доме?
По пути нечестивцы заглянули в женские каморы, не обойдя даже старух, и пересказали уже давно проснувшимся и расчёсывающимся женщинам об увиденном на кухне. Те подивились, но пообещали мужчинам – поварам молчать о том, что узнали они о Господах.
И лишь Нина странно так посмотрела на довольных принесённой новостью мужчин, а потом вдруг охнула, схватилась за сердце и повалилась на земляной пол.

0

18

Глава 17

Дамблдор прошёл маленькую прихожую с вешалкой на трёх орлиных лапах. На ней, где-то в складках чёрных мантий разного фасона и из разных материалов висел плащ Пожирателя, а на крючке болталась никогда почти не надеваемая маска производства неведомых мастеров пропавшего Тома. Потом Альбус зашёл на кухоньку, в которой его мальчик Северус сам варил себе кофе по ночам перед патрулированием коридоров Хогвартса. Кофе требовался и по утрам, после короткого, обычно четырёхчасового сна, чтобы прийти в себя, и обычные заклинания давались бы легче измученному хроническим недосыпанием мозгу и телу. Делал себе Северус, его мальчик, и молочные коктейли с молотым в старинной, медной кофемолке миндалём, которыми так любил лакомиться после ланча.
Альбус вошёл в гостиную и почувствовал себя чужаком в этой уютно, но без какой-либо роскоши, с аристократическим вкусом обставленной комнате.
Где могла бы лежать книга? Здесь? Да, на столике лежит какая-то толстая книга, похожая…
Окончательно смущённый пребыванием в апартаментах своего мальчика в отсутствии хозяина, да ещё и без приглашения, Дамблдор посмотрел на заглавие книги. "Энциклопедия темономагических заклятий и порч", – гласило оно.
– Нет, не то, не то. А где же ж та, заветная магическая "История Хогвартса"? Где же ж ей место быть, да меня поджидать, тугодума эдакого? В библиотеке – самом уютном же уголке апартаментов? Обычно именно в ней же мы сиживали за стаканчиком бордо с задушевными разговорами.
Ведь Севочка ж для меня – прежде всего мой мальчик, друг, которого только я ж, кажется, на всей земле понимаю и стараюсь разбавить его же ж так и не прошедшее после страшных семнадцати лет одиночество.
Да, ещё же он любит хорошенько выпить и послушать пошлые анекдоты Ремуса Люпина ж, на которые тот же мастер. Да вот только я ж не любитель такого развлечения, как анекдоты вообще, не говоря уже о скабрезностях.
И что же Севочка, при его-то интеллекте и увлечениях Высокой Алхимией и Тёмными Искусствами, в которых он разбирается много лучше того же ж мистера Люпина, нашёл в пошлостях да попойках?
Загадочная душа у моего мальчика, Севочки, настоящие потёмки, а глаза же у него, даже во время какого-нибудь спора со мной, мёртвые. И я ж уверен, что и, смеясь над анекдотами, в пьяном угаре ещё больше меркнут его глаза…
А всё же ж от того, что с детства не было друзей, в отрочестве же и юности ж не было любви никакой…
Вот только спрашивать его, моего мальчика, об ентом чувстве – испытывал ли он же его к кому-нибудь? – не нужно – сразу ершиться начинает, да называть самое светлое чувство в жизни хоть мага, хоть маггла, все же ж мы люди, "соплями в сахаре".
Неужто раз любил со всей пылкостью же и страстностью, на которую способен, и… обжёгся в пламени горячем?А ведь он же ж горяч, малчик мой, вот только в злоязычие енту свою горячность переводит, ну, навроде, как сжигает
Изменила ж ему когда в юности далёкой любимая или же вовсе не была благосклонна к ухаживаниям?
А если ж он вообще не любил никогда и не знает же ж этого прекрасного –ой вей мир, где же ты, молодость моя?! – чувства вовсе?
Господин Директор усиленно бубнил себе под нос, смеша сам себя этими бесконечными "же ж", чтобы не так одиноко было в вот уже тринадцатое утро отсутствия его исчезнувшего – вот как был! – мальчика Северуса, в пустых, холодных, непротопленных комнатах в подземельях, где при хозяине зажжён был каждый камин в любое время дня и ночи.
Промозгло здесь и сыровато, и уюта нет без огня.
А уж потёмки ж какие!
Протопить, что ли, комнаты, чтобы казалось, будто мальчик мой Севочка только на несколько ж часиков отлучился, а не пропал же ж среди дикарей или "цивилизованных", но жуть каких развратных римлян?

Старик Альбус метался по комнатам, самолично забрасывая сосновые ароматные дрова в пять каминов – два в большой гостиной, один – в библиотеке. Четвёртый – в кабинете, где Северус варил зелья для себя, исследовательской работы и по просьбе педагогического состава Хогвартса, да что-нибудь особо сложное по заказу мадам Пофри и писал статьи в алхимические журналы. Последний камин был в спальне – самом спартанском помещении в апартаментах, основную часть которого занимала отнюдь не спартанская кровать под балдахином насыщенного синего цвета – фамильного колора графов Снейп.
После зажжения дров, весело потрескивающих и выделяющих капельки и целые ручейки смолы, в комнатах стало значительно повеселее, но вот старец устал, подумав, что наделал глупостей, выполняя работу домашнего эльфа.
– Кстати, где же ж Линки – личный домашний эльф моего мальчика Севочки, привезённый им из родового замка?
Старик зашёл за стеллаж с тенелюбивыми папоротниками всех сортов, пышно разросшихся в красивых, стильных горшках – его мальчик очень любит комнатные растения, но, так как живёт в подземельях, приходится обходиться папоротниками множества сортов, один роскошнее и пышнее другого, болотным сфагнумом, разросшимся в целых керамических лотках красивыми, живописными холмиками, и фиалками всех оттенков, радующими глаз, которая – разноцветными пушистыми листьями, другая – напротив, глянцевитостью переливающихся в пламени каминов листочками правильных, все как один, очертаний, третья – многоцветьем, четвёртая – махровостью лепестков редкого оттенка розоватых цветочков и так до бесконечности, и плюхнулся в покойное кресло перед столом, на котором вновь лежала другая, приоткрытая в самом начале некая толстая книга.
Приоткрытая в самом начале магическая "История Хогвартса"…
– Нашёл! Нашёл я тебя, родимую! Да как дуриком нашёл же ж! Ну, почитаем-с, что тут у нас… теперь понаписано ж.
Так-с, гвасинг, эх, не пойму я, кто ж енто, а мой мальчик наверняка знает даже язык этого родового союза бриттов.
Вот, значицца, к кому же ж и в какую даль занесло наших поединщиков – мистера Поттера и мистера Реддла, а попросту, Гарри и Тома!
Они же ж там, наверное, навроде богов сейчас, вернее, будем надеяться, что сила любви мальчика Гарри возобладала над силой ненависти – разрушительнейшего из чувств – Тома, и Гарри даже в том времени сумел победить Лордушку.
Но всё же царствовать среди дикарей, принимать их грубое идолопочитание, ведь, наверняка, его и кормят, и поят за волшебство, которое, ведь он не дурачок, наш Герой, наверняка продемонстрировал варварам, это… как-то…
Словом, я на самом деле не хотел бы оставаться там долго, в грязи, антисанитарии и вони костров и потных тел дикарей, ведь они же ж никогда не моются… Брр.
А меж тем наш Герой Гарольд Джеймс Поттер, вместо того, чтобы ускользать от внимания прессы и поклонников ж вот уже же четыре года, там, в этой самой грязи, раболепстве и дикости. И ведь тоже ж, как и мой мальчик, Севочка, не может вернуться сюда, к нам, чтобы все маги мира отпразновали долгожданную, окончательную победу над величайшим злом нашей эпо…
Эх, я ведь говорил те же ж слова после победы над телом убитого мной Геллерта…
О, Геллерт Гриндевальд, почему отказался ты от нашей первой, такой крепкой любви в пользу повелеваний и, как следствие, ненависти! Милый мой, такой жестокий Геллерт, разбивший мне сердце на всю оставшуюся жизнь…
Ведь никого, кроме тебя, не любил я после так горячо и преданно, хоть были в моей жизни мужчины и покрасивее тебя, но… не шли те кратковременные романы ни в какое сравнение с нашим с тобой. Были, были покрасивше, но не такие чуткие, чувствительные, чувственные ж, словом, всё не те…
Хватит же "сопли в сахаре" распускать. Что уж было, того ж не вернуть, как и нас двоих, в один миг потерявших невинность в объятиях друг друга… И всё же ж, каким ласковым и пылким ты был тогда, мой Геллерт!
Ладнось, вернёмся к нашим баранам. Значицца, победитель окружён благоговением этих, как их, а, вот, "гвасинг", но убит ли побеждённый или и там перевербовывает себе с помощью Непростительных и Тёмных Искусств с легиллименцией вкупе легионы сторонников? Вдруг недобитый Волдеморт втёрся в доверие римлян и тогда…
Ведь варвары, хоть и многочисленны, но, как написано в этой самой подновлённой "Истории Хогвартса", родовой союз этих, на букву "г", распался под натиском не других племён или родовых союзов бриттов, а непосредственно римлян…
Вот, читаем-с:
"Лета от Рождества Господа нашего Иисуса Христа четыреста двадцать пятого убил сам собе ради волхвования кудесника некого заради предательского дела што учинил над ним вождь роды гвасинг и распадоше ся роды тех варваров на племена и роды мелкия в коих власть имаше племенныя да родовыя мелкия те вожди полмесяца с того во дни безымянны легионеры Кесаря… ".
– Чегой-то я не "понимаше". Ах, да, знаков препинания же не знали, кроме точки, да и ту же ж редко ставили.
Значицца, предложение заканчивается на "мелкия те вожди" ж, а следующее ж начинается, вероятно, уже с войны, начавшейся через полмесяца после самоубийства, непонятного, правда, главного вождя ентих "гвасинг". И что енто за безымянные дни, помню вот, календы были у римлян, ещё какие-то с девяткой связанные дни, да, вот иды ещё были, точно помню, а про безымянные енто авторы как-то погорячились… Ну как дни месяца могут быть безы?.. Так, енто я уже ж говорил.
Дальше, дальше!
"… легионеры Кесаря под водительством военачальнице Снепиуса Малефиция… "
– О, Мерлиновы ж яйца! Ой, прости, Мерлинушка!
Вот, не прочитал сразу, а теперь чуть удар же ж не хватил! Это ж тот самый легендарный переселенец с Апеннинского полуострова на Альбион, основатель британского рода магов Снепиусов – Снеп – Снейп, Севочкин прародитель!
Но… мой мальчик Северус сомневался ещё, когда рассказывал мне историю своей семьи, что Малефиций был магом, иначе бы он оградил своё большое поместье, располагавшееся не так уж и далеко тот самого Рима, от полчищ галлов, германцев, гуннов и кого-то там ещё, обычным же ж куполом ненаходимости.
Не стал бы он тогда бросать возделанные земли своих предков – патрициев, расположенные в таком… э… скажем, престижном месте и не проделал бы трудное и опасное путешествие через земли Рима, уже не подчиняющуюся Кесарю Галлию и, главное, преодолел Канал. А в Британии, сиречь в Альбионе стал большим, да, но всего лишь военачальником, кочующим по всей стране со своими и чужими, данными в придачу легионерами и вечно сражающимся то с пиктами, то с бриттами, не имея более своей земли, а лишь домашних рабов и какой-то скарб, вывезенный из Рима. А рабов он тоже бросил на плантациях винограда и пшеничных полях, видимо, набрал себе новых уже здесь, на Альбионе, из пленников варваров, да тех же ентих, на букву "г". Да мало ли там бриттов было? Знай, разделяй и властвуй, как говорил великий проныра маг Макиавелли, как говорит молодёжь, "скашивавший" под простого маггла и политикана.
Итак, что же ж дальше?..
"… военачальнице Снепиуса Малефиция воеваше лесных варваров и убиваше мущин воинствоваше жёнок да чад малых ихних не видаше никако же после воеваше и истребляше ворогов со двух роды гвасинг обложеше их данью непомерною да набраше гораздо полонинников кои сами без пристрастия коего бо сказываше местообретание иные племена и роды… "
– Как будто их поили Веритасерумом, а ведь его умеет варить не Гарри, а Том – знаток зельеварения и алхимии и – да!!! – Северус!
Так, дальше, дальше что было?!
"… племена и роды народца гвасинг.
Во первое же племя пришед же два волхва ко легионерам тем воеваше землю их гвасинг и бе сказания перваго о словно бы житии во свободе и времени инаком и смутно слышати речь тую бо рабе быхом долгия четыре лета бе заморен же кудесник сей непосильным трудом один же изо головных во походе супротив народца гвасинг бе иной кудесник от Снепиуса Малефиция старшой сыне и хоробр бе он во сражениях с варварами меч длинен и тонок имаше невиданный… "
– Ой, мальчик мой, Севочка, значицца ты же ж живой и невредимый сейчас, а старик-то твой по тебе ночью рыдал аж, как по усопшему, вот ведь малодушие какое!
Ну, что там ещё? Какие-то странные волшебники – рабы.
И почему речь идёт только о рассказе одного из магов – рабов? А где же ж второй?
Верно же ж енто они всю магию порастеряли и стали вместо царьков рабами.
Вот ведь Северус, мой мальчик, магию-то не потерял! Да и помнит он, наверняка, всё о жизни своей, а не страдает же амнезией.
От чудеса в решете, Мордред меня побери!
Ладно, все ответы и информация – в книге, буду же и дальше ж читать.
"Того же лета месяца апреля саксы теи построише крепость из древа по граничии со землями диких пиктов и название даше крепости тоей Хогвартес заложише же теи саксы Хогвартес на болоте в низине близ большого езера и реком же словно святаго бора пиктов три месяца не прошед открыше бо под крепостию тоей трясина и поглотише его безо следа вкупе со вождём саксы теи и дружиной евойной в крепости тоей обреташеся так скоро погрузишеся сей древесный Хогвартес в топь саксы же теи бе неразумны и построише лета того другу крепость тако же быхом перва и бе крепость та лёгока малая да тоже из древа но даже не успеше живати в неи ибо в одночасье крепость утопше… "
– Так, так, так-с. Тут явно нужно разобраться поплотнее ж.
Значицца, весной, как снег сошёл, построили они легковозводимую констрикцию, такскаать, сиречь из дерева, но не простоял замок, ну, или крепость, хотя – какая крепость может быть на болоте? – и трёх месяцев, а потонул "в топи". Ну, енто ж понятно, болото оттаяло и – фюить! – замка как не бывало. От дурни, эти свинопасы, нет, чтобы Хогвартс на скале построить, как норманны, где он до сих пор и стоит! И от каких же дурынд мы все, значицца, происходим! От бриттов, которых все римляне "воеваше" и данью обкладывали, словно горсть орешков насыпали, да от вообще уж придурков – простите, прародители! – но уж больно дураками вы в хронике засветились.
И совсем уж непроходимая тупость у ентих наших прародителей – построить второй замок, насколько ж я понял, поменьше, но на месте ж первого. И что же ж они к месту-то так прицепились?
А Запретный лес, значицца, ещё пиктами почитался как священный…
Интересно всё енто, познавательно, конечно, но где же дальше-то про кудесников – рабов, да моего умненького мальчика Севочку?
Дамблдор прочитал ещё несколько страниц и дошёл уже до правления норманнского короля Вильгельма Второго, активно притеснявшего, без разницы, и бриттов, и саксов с англами, и ютов.
Пикты обретались в Хайлэнде, на горах, а о римлянах уже не было ни слова – их эпоха миновала навсегда, и они ассимилировались среди других народов Британии.
Старый маг был в недоумениии – он хотел узнать, как и когда вся весёлая троица магов вернётся в настоящее время.
Но никаких больше записей о магах Альбус, кроме основания Хогвартса, в "Истории", к своему вящему сожалению, не нашёл.
– Интересно, ведь я перевернул открытую моим мальчиком, Севочкой, страницу, которую он читал, вот, даже "гвасинг" подчёркнуто, а почему? Северус не успел дочитать дальше про своего дальнего родича и двух магов – рабов? Не верю ж.
Значицца, кроме подчёркнутого первого абзаца в "Истории Хогвартса" на тот момент дальше шла запись, видимо, о глупом болотном замке, которая, может же, и заинтересовала моего мальчика, Северуса, но не более ж того. Может, он же ж имел в планах, зная древнегерманский, попасть к саксам и сказать им, где строить замок – не на болоте ж, где он утонет вместе с вождём и дружиной, а на скале? Но, видно, не успел вовремя-то доложиться перед саксонским начальством, али они его не послушали. Скорее, первое, застрял Северус у прародителей своих почему-то.
Теперь же ж это неважно. Гораздо важнее то, что он жив и отправляется вместе с "отцом" и, верно, "младшими братьями", раз в книге он записан, как старший сын Снепиуса Малефиция, в поход для освобождения из рабства попавших в беду четыре года назад, в Битве за Хогвартс пропавших, как он вычитал, именно во времени, магов-соперников.
Верно же ж, Севочка сейчас – старший в роду, такскаать, наследник же. Но не может же ж он там жениться и стать прародителем и первым же ж магом в роду Снепиусов! Это же ж абсолютно недопустимо, исходя ж из теории линейности времени.
Значицца, кто-то из его "младших братьев" станет магом или уже стал, но как? Ведь магами не становятся, а рождаются. В любом случае, "брат", верно ж, уже женат и имеет наследника, который и станет следующим Снепиусом, уж наверняка магом.
Надо же ж забрать енту книгу с собой и заглядывать в неё почаще.
Нет, оставлю же её, как была, на столе, а сам же ж буду приходить каждое утро, звать Линки, чтобы тот зажигал камины и… ждать, ждать изо всей силы появления вот здесь, прямо у кресла, хоть же ж, это и глупо, но так было бы приятно старику, Северуса, моего мальчика.

– Эй, Линки! Хватит прятаться по углам да щелям! Выдь из укрывища!
Появился одетый в вышитую самолично, чистую наволочку весело оскалившийся, что означало широчайшую улыбку, домашний эльф, с которым Северус расстался… так надолго – на целых тринадцать дней и ночей! – впервые в жизни. Вообще-то Снейп обычно аппарировал к себе в замок только на полтора – два месяца, в общей сложности, считая все каникулы вместе. А так… Бывал наездами.
– Что прикажете, мастер Альбус Дамблдор, сэр?
– Я зажёг камины, так проследи же ж, чтобы, не дай Мерлин, ни одна искорка из них на пол не выскочила. Завтра же приду опять, так запасись дровами, чтобы снова зажечь их в каминах. В комнатах Северуса, Хозяина твоего, очень неуютно, а надо уже ждать же ж его возвращения обратно, к тебе и ко мне…
… – А как же брат? Он, наверняка, после всего, что проделывал с моим членом, чрезвычайно возбуждён. Интересно, попросит ли он об ответной "услуге"? – подумал Северус, удовлетворённый чрезмерно.
Думал он всегда на родном английском, а говорил, как все, на латыни, кроме тех случаев, когда оказывался один. Под этим "один" подразумевается, конечно, какой-нибудь выход в город в сопровождении рабов.
Вот и минуту назад эти "люди-без-души" видели их с Квотриусом в весьма пикантной ситуации и, конечно же, раструбили об увиденном на кухне всем рабам, может, даже и женщинам. А рабы в одиночестве направлялись на торжище, были в свите домочадцев, снующих по городу по своим делам и оставляющих сопровождение в специальных местах – "стойбищах" для рабов, вот, как около терм…
… О, термы! Поскорее бы уже наступило утро и после рынка можно было бы отправиться туда…
Но рабы различных господ общаются друг с другом, кто на родном языке, а представители разных племён и народцев – на ломаной латыни. Значит, известие о связи двух братьев из дома Снепиусов разнесётся по городу уже сегодня, а потом, словно бумеранг, вернётся обратно в дом, Господином которого был Северус, но при этом слух этот обрастёт такими подробностями, что страшно даже представить.
Вот тогда-то и пригодится Веритасерум, который Снейп с братом, чтобы тот посмотрел на действие напитка "из легенды" своими глазами, применит к нескольким рабам и, особенно, болтливым, как все женщины, рабыням, просто на выбор, да послушал бы Квотриус, как о них злословит вся эта шваль.
– Северу-ус! Позволь мне просить тебя…
Ну вот, всё, как я и ожидал, – со спокойным удовольствием подумал Снейп. – Конечно, я сделаю для Квотриуса всё, что он пожелает, ведь он заслужил это полностью и… до конца.
– Проси, Квотриус, не стесняйся. Ну же, я слушаю тебя.
Не помешает немного поломаться перед юношей,
Северусу неизвестно почему и зачем понадобилось это.
… А всё, видимо, из-за того, что он так и не разрешил для себя загадку, волнующую его сейчас, как и час назад, до… того, что было, несмотря на… то, что было – любит ли он Квотриуса сердцем и душой, или же всё, что между ними происходит – со стороны его, Сева, лишь желание телесное, которое Северус изо всех сил в своём, "настоящем" времени так упорно игнорировал.
Вот ведь даже Люциус, и тот имел какие-то виды на него, Сева, задаривал подарками, как женщину, подарил даже маггловские дорогущие, наручные часы…
Но это всё не то, ведь хотел Снейп любви настоящей, понятное дело, единственной на всю жизнь.
С лордом Малфоем, откровенно расточавшем свои многочисленные, словно бьющие, как из некоего, простите, источника, "любови" всему высшему свету магической Британии, не брезгуя и представителями второго острова, о такой любви не могло идти и речи. Так, игрушка на несколько месяцев – вот, что значил Северус для Люциуса, по крайней мере в собственном понимании. Потому и не обращал на ухаживания "белого павлина" Люциуса должного внимания, как хотелось бы тому.
А так хотелось хоть и кратковременной, но настоящей любви, разделённой, одной на двоих. Кратковременной потому, что ему, графу Снейп, не место в этом времени, и, к тому же он, Сев, делает из неразвращённого молодого человека законченного гея.
А как же продолжение рода? Ведь это вопрос и его, Сева, жизни или небытия.
Как же, как же убраться отсюда, из этого времени поскорее в своё и обнаружить и старину Дамблдора, и, как оказалось, трусливую Минерву, грозно взглянув на неё, но не осуждая слабую женщину вслух, и, конечно, Ремуса.
Утопить в компании с ним горе расставания навеки с Квотриусом – всё же, да, его единственной любовью, странной и прихотливой, как эти не по-июньски тёмные и душные ночи без сна, любовью к молодому, прекрасному мужчине, утопить в море огневиски и коньяка, чтобы отяжелела и закружилась голова и смазались бы перед внутренним взором черты лица его заботливого любовника, нет, всё же возлюбленного… Да, возлюбленного! Возлюбленого сердца своего!
– Северу-ус, помоги мне… прошу нижайше о милости, освободиться от семени, меня переполняющего, ибо возбуждён я сверх меры. Хоть один раз сделай это своей прекрасной рукой с такими длинными, тонкими пальцами, привыкшими держать стилос или волшебную лёгкую палочку.
– Конечно, возлюбленный мой брат, я и сам хотел предложить тебе это. Да ты весь дрожишь, как осиновый лист в безветренную погоду. Погоди-ка, вот он, о, какой горячий и тугой, красивый.
Северус приподнял тунику брата, взглянул на его действительно красивый длинный, тоньше, чем у самого Снейпа, член и… внезапно опустился на одно колено, обхватив сначала руками, а потом и ртом, эту красоту – ему захотелось сделать минет брату и попробовать на вкус его сперму.
Он старался действовать быстро потому, что знал – Квотриусу больно от затяжной эрекции, но сам процесс движений ртом, любовной ласки языком напряжённого ствола так захватил его, что он забыл о времени, забыл вообще обо всём на свете, желая доставить брату наиболее изысканное удовольствие.
Северус втягивал пенис брата на всю длину, так, что тот упирался в мягкие стенки глотки, затем выпускал изо рта, и облизывал, проводя по стволу, не касаясь головки, изящные виньетки и кривые, затем уделял внимание головке пениса брата, отчего Квотриус выгибался дугой и хрипло стонал.
В голову Северуса пришла интересная мысль, и он тут же реализовал её, как и в начале их взаимных ласк, проснув руку в межиножие и скользнув пальцем вглубь расслабленного в ожидании оргазма ануса Квотриуса, затем добавил сразу ещё два пальца и согнул все три внутри тела брата.
Квотриус дрожал всё сильнее, предчувствуя страстную, сильную, уносящую в Эмпиреи ласку простаты, и она не замедлила себя ждать. Для начала Северус помассировал её слегка, покатав "орешек" между пальцами и не забывая то втягивать пенис брата, то выпускать его изо рта, нарочито медленно, чтобы оттянуть семяизвержение, лаская  пенис по всей его длине и медленно посасывая головку.
Квотриус оказался между двумя очагами неведомого прежде наслаждения, он стонал, вскрикивал, протяжно кричал: "Се-э-ве-э-ру-у-ус-с!", возбуждая того до невозможности самому терпеть желание быть обладаемым.
Северус всеми силами загнал собственное вновь возникшее желание на задворки мозга и поставил на него блок высочайшей, третьей степени защиты.
Тотчас страстное вожделение поутихло, и он мог начать методично массировать свободным пальцем сжатую и потираемую простату Квотриуса, зная теперь, что разрядка близка, а потому взяв в рот член брата и усиленно действуя и ртом, и захватывая большие порции воздуха носом, языком проводя по напряжённому донельзя стволу, при этом активно массируя и играя простатой брата уже всеми тремя пальцами.
Колени Квотриуса начали подгибаться, и он согнулся, вцепившись в пылу невероятных страсти и удовольствия в плечи Северуса, сжав их довольно чувствительно сильными руками и, таким образом, найдя место опоры.
Он так то протяжно, то коротко вскрикивал и стонал, иногда выкрикивая имя возлюбленного брата, что стал сипеть, шумно дыша, и… выплеснулся со стоном, превоходящим все предыдущие, в горло возлюбленного брата. Так обилен был поток его спермы, что Северус, не успев расслабить глотку, сначала подавился им и закашлялся, держа семя во рту, но потом понял, как проглотить такое огромное количество эякулята, расслабив глотку.
Одновременно с глотанием и последними движениями ртом он сильно сжал простату меж двух пальцев, а третьим теребил напрягшийся от оргазма "орешек".
Квотриус снова закричал, срывая голос, резко, коротко и страстно, и такая неизъяснимая, всепоглощающая любовь выразилась этим простым криком страсти, что Северус, выпив всю сперму брата, одновременно вынул пальцы из промежности Квотриуса, опасаясь за целостность его рассудка, и всё кончилось, словно по мановению волшебной палочки. Но кончилось мирно лишь для Снейпа.
Квотриус разжал руки и рухнул на утоптанный земляной пол кухни, к счастью, не ударившись о край чугунной, массивной плиты, и был он без сознания, что действительно сильно встревожило Северуса. Неужели он довёл возлюбленного своими ласками до почти бездыханного состояния?
Вынул волшебую палочку старший брат, произнеся повелительно:
– Enervate!
Но Квотриус лежал, словно мертвец, как несколько, да, всего, пару часов тому, его мать, бледный, с сомкнутыми очами и расслабленным, как у всех людей в обмороке, прекрасным в нетронутости, чистоте и целомудрии, даже видимой невинности – и это после такого разврата! – лицом.
Тогда Северус ещё несколько раз повторил заклинание, но всё было безрезультатно. Видимо, обморок Квотриуса был очень глубоким.
– Так оживи себя сам, о, брат мой – чародей!
И Северус взял тяжёлую сейчас, неловкую руку брата, с трудом зажал в его кулаке волшебную палочку, и… рука начала теплеть, наливаться силой, словно наделённая магией отдельно от остального тела. Да так оно и было – рука ожила. Северус направил руку Квотриуса с палочкой ему в грудь, прямо в сердце и, вложив всю силу любви в одно короткое слово, произнёс нежно, словно лаская брата:
– Enervate!
Лучистое золотое сияние окутало тело Квотриуса, и он открыл прекрасные, искрящиеся любовью глаза, тихо, очень тихо сказав Северусу:
– Брат мой возлюбленный, ты, кто унёс душу мою к богам пресветлым, а потом вернул обратно, в тело, благодарю тебя превелико, ибо доставил ты мне столько счастья и удовольствия предивного действиями своими, что и сказать не можно.
– Так не говори, я хотел отблагодарить тебя и, кажется, мне это удалось.
Как ты сейчас, здрав ли ты?
– О, вполне! Сейчас весь мир люблю я, что же до тебя…
– Прошу, помолчи немного, тебе вредно после оборока много говорить. Сейчас, драгоценный мой, радость моя, я оправлю тунику твою. О, у тебя даже пояс многоцветный почти развязался…
Северус решил попытаться унести из такого, только теперь заметил он, неподобающего Господам места Квотриуса и сказал:
– Обхвати меня за шею, да посильнее, унесу тебя я в опочивальню твою, где мог бы ты отдохнуть после моей, прости, слишком изощрённой ласки и, может быть, лучше бы, даже поспать. Трапезничать вы всей семьёй будете сегодня поздно – мы же не допустили кухонных рабов до их обычной работы.
– Они видели нас? Нас, вместе?
– Не переживай, – сказал Северус срепя сердце. – Они, хоть и видели нас, да, но это же – всего лишь кухонные рабы. Да кто поверит им?
– Прости, молю за глупость, но стыдлив я.
–  Не беспокойся, я тоже стыдлив, однако вот и не переживаю вовсе.
У меня просто не хватает времени для стыда. А ведь мне тоже как-то… неприятно это. В душе какой-то осадок, словно мы не любили друг друга, а доставили горе кому-то любовью своею.
– Поем сейчас быстренько хлебов с водой и пойду по своим делам, на весь день.
Вечером научу тебя варить Веритасерум…
– О-о, ты позволишь мне смотреть за твоими действиями, брат мой – чародей?
– Теперь ты же и сам чародей, почувствовал ты магию, проистекающую из волшебной палочки, будучи без сознания. Так что оба мы в равной степени поспособствовали выходу твоему из обморока, поверь мне.
Будешь не только наблюдать ты за приготовлением Сыворотки Правды, но и участвовать в процессе подготовки… составных частей зелья. Это тонкая, но рутинная работа, а за магическими составляющми варки будешь смотреть ты и запоминать мои заклинания и движения. Ведь отличная память у тебя и огромные, неизрасходованные запасы магической… силы.
Но сначала – отдых, потом плотно поесть несколько раз на дню, да, сегодня тебе понадобится много пищи, чтобы восстановиться после наших любовных игр, а потом и я возвернусь из стра… Неважно.
Итак, цепляйся сильнее, будто обнимаешь меня крепко, вот так, умница, а теперь… ох! – Северус встал.
Он с тяжёлой ношей на шее и медленно, покачиваясь, прошёл через весь пол-дома и положил Квотриуса на ложе, осторожно и бережно подложив ему под ушибленный затылок подголовный валик.
Младший брат, ещё обхватив Северуса, начал слабеть и посапывать, но нужно было добраться до опочивальни, и тут он сразу провалился в глубочайший, крепкий сон с радостными, цветными сновидениями.
– Господин! – послышался шёпот сзади.
Северус мгновенно выхватил палочку и наставил её на источник звука, находящийся в самом тёмном углу спальни.
– Выйти из сумрака! Быстро, не то Распну!
– О, Господин, сжалься над бедной старой твоей рабыней Кох`вэ, ибо принесла я домочадцу и брату твоему Квотриусу плохую весть.
– Говори, Кох`вэ, да поскорее. Квотриус спит сейчас, он устал.
– Рабыня твоя, Господин, по прозвищу крестненскому, Нина, а по зовимому имени…
– Я знаю его. Говори, что с ней?
– Нывх`э умерла мгновенно сегодня утром.

0

19

Глава 18

Бабонька помэрла, – с какой-то лёгкостью подумал Снейп
С его плеч словно свалилась гора проблем и неприятностей, объединённых общим именем – Нина. Так вот, что угнетало его, когда рабы увидели Квотриуса, уже почти закончившего делать ему минет. Вернее, кто. И этой "кто" не стало вот так вдруг и сразу, после получения от неё столь необходимой информации.
Теперь никто не будет промывать мозги моему Квотриусу и пытаться меня убить. Теперь можно спокойно попотчеваться горячим супчиком и вяленой говядиной с хлебами, изготовленными рабами для всех домочадцев, а не месить тесто самому. Вот это жизнь!
Но, как назло, а, может, и к лучшему – быстрейшему возвращению домой – мы отбываем завтра с двумя легионами под предводительством Папеньки…
Но с Квотриусом мы обязательно поедем в одной квадриге, если он согласится стать возничим… Хотя вряд ли всадник возьмёт поводья в руки. Но, всё равно, весь поход он будет ещё со мной,
– утешил сам себя Северус.
А потом, потом… расставание навсегда, но как же так?! Я ведь не научил его пользоваться палочкой, а это необходимо уметь каждому магу!
Значит, мне нужно будет подзадержаться в этом времени, уже никого и ничего не боясь, привезти найденного победителя в этот дом и попридержать и его здесь, пока… да, пока Квотриус не овладеет простейшими заклинаниями, облегчающими жизнь волшебника по сравнению с жизнью, вернее, существованием маггла.
А ещё придётся прибегнуть к походно-полевому обучению Квотриуса, например, Аваде. Можно будет даже попробовать дать ему палочку, чтобы он посражался с ней.
Нет, я, конечно, слишком дорожу для этого волшебным оружием.

Пока Северус обдумывал услышанное, Кох`вэ неподвижно стояла перед Господином, боясь лишний раз вздохнуть, не то, что заплакать, ведь Нывх`э была её подругой.
Ещё окружённая роскошью и красивыми нарядами матроны, Госпожа наложница сделала Кох`вэ своей камерной рабыней, а это – великая честь, и, практически, ничегонеделание.
Кох`вэ удосужилась быть не только камерной рабыней и подругой почти что матроны Нывх`э, но и её наперсницей, знающей, каков сегодня Господин был с нею ночью – ласков ли или жаден до плоти; какие наряды предпочитает Нывх`э; из какой ткани; какого цвета.
Знала она многое о жизни сына Нывх`э единородного – наследника и будущего Господина дома Квотриуса.
И тут… явился этот чародей – старший брат от законной жены Вероники Гонории, показавший несколько интересных фокусов Господину дома Малефицию, да поразивший его самого столь жестокой мукой – Распятием. Об этой злой муке позднее рассказывала Нывх`э уже в каморе для рабынь, куда переселил её новый Господин дома – нечестивый колдун Северус, из личной опочивальни. А ведь украшена она шелками иноземными! Кох`вэ по поручению Госпожи, подруги и наперсницы покупала их у смуглых большеглазых, с томной поволокой в больших, накрашенных чёрным, очах, купцов с длинными, вьющимимся, намасленными волосами и бородами.
Кох`вэ вспомнила убранство опочивальни Госпожи Нывх`э, созданное собственными руками и чуть не заплакала – не жить больше Нывх`э посреди шелков. А Госпоже очень по нраву пришлась работа Кох`вэ, и её стали ещё меньше загружать работой. Госпожа наложница оставила Кох`вэ только самое сложное – создание почти каждый день новой причёски Госпоже с использованием шиньонов и цельных париков из выбеленных длинных волос рабынь, да отбеливание волос самой Нывх`э.
Для остальных же поручений использовалась вторая камерная рабыня – молоденькая Вуарх`э, весьма взбалмошная и избаловавшаяся особа, хоть она и занималась одеванием и раздеванием Госпожи, и уборкой в опочивальне – покойная Нывх`э очень любила чистоту и порядок – и покрыванием ложа перед ночью. Но постель Госпожи согревала, по-прежнему, Кох`вэ, выслушивая сначала торопливый, а потом сонный рассказ о том, каким был Малефиций, звавший Госпожу наложницу почти каждую ночь, когда не развлекался с другими рабынями, зачиная им детей.
Лишь под утро приходила Госпожа Нывх`э, зацелованная, с синяками на шее, груди и запястьях, усталая, но счастливая.
Любила Госпожа Нывх`э своего Господина и за дорогие подарки, и попросту – за любовь великую, которую он не уставал ей доказывать всею немеряной мужскою силой своею. Любил и Малефиций свою наложницу, прекрасную собой, которую не знали иные мужчины, любил по-своему, по-солдатски, но крепко. 
Наконец, исполнилась тревожного духа Кох`вэ из-за долгого молчания нечестивого Господина, склонившего сводного брата своего, сына Нывх`э, к кровосмешению – великому греху, как считали уэскх`ке, и бывшая Госпожа неведомой христианской веры.
Больше всего и хотела Кох`вэ, и боялась узнать распоряжение нечестивого Господина Северуса о судьбе тела умершей бывшей Госпожи, в последние же дни – неутомимой ткачихи, так и не доделавшей пояс к праздничной шерстяной тунике сына своего. Нина рассказывала, что из всех рабов даже Кырдро, послушного, но слишком любопытного раба, так и не наказали, хотя, по его словам, Господин Северус и разозлился на него, обещая приказать пикту – надсмотрщику Таррве, заняться Кырдро вплотную. Так не высекли Кырдро, и, уж тем более, не Распяли, как это умеет делать Господин нечестивый.
А вот Нывх`э, прекрасную, кротчайшую Нывх`э, Господин нечестивый наказывал дважды сам, с помощью свой деревянной палочки насылая на женщину страшное Распятие, о котором Нывх`э говорила, что никогда не представляла себе боль такой ужасной.
Нужели нечестивый Господин соизволит выбросить тело Нывх`э на городскую свалку или, ещё хуже, прикажет закопать в землю, а не провести обряд уэкх`ке очищения огнём на погребальном костре?!
Дольше Кох`вэ молчать не могла и, собрав всю волю в кулак, спросила:
– О, Господин Северус, что прикажешь делать с телом Нины – Нывх`э?
– А? Что? А, с телом этой шлюхи?
Сегодня я отпускаю всех женщин уэскх`ке по их кочёвкам, вот пусть в телегу и положат с собой ещё одну, слишком надоедливую товарку, и делайте с её телом, что хотите, хоть сожрите его, вы – варвары, дикари!
А теперь сообщи своим соплеменницам радостную весть – с пением первых петухов они вновь обрели долгожданную свободу, такова моя воля.
Убирайся, женщина, ты мешаешь спать моему брату Квотриусу, а он, как я уже сказал, – грозно понизил голос Снейп, – очень устал и нуждается в полноценном отдыхе и светлых объятиях Морфеуса.
– О, Господин Северус, молю – разбуди сына единородного Нывх`э, дай ему попрощаться с телом матери! Он за это будет любить тебя ещё крепче, – зачем-то добавила женщина, чем несказанно разгневала Господина.
– Убирайся, сукина дочь! Квотриус сегодня пол-ночи убил на чужую ему теперь, бестолковую женщину, но он прощался с ней живой. Какой толк видеть мертвеца?!
Думаешь, я жесток? Проверь сама – разбуди Квотриуса и позови его оплакивать мертвое тело, а я пошёл!
– Благодарю тебя, Господине… нечестивый колдун,
Последние слова Кох`вэ произнесла, разумеется, очень тихим шёпотом.
Но нечестивец – да поразят его боги, живущие в священных рощах! – услышал и обернулся, да так резко, что длинные иссиня-чёрные волосы его мотнулись из стороны в сторону, прядь ударила его по бледной щеке, и он сверкнул глазищами.
– Что. Ты. Сказала? Кто научил тебя этим словам, тебя, ни разу со мной не встречавшуюся?!
Он подбежал к ложу Квотриуса, сдёрнул с него шёлковое покрывало и закричал:
– Квотриус! Просыпайся! Скорее! В моём доме – мятеж!
Молодой человек страстно застонал и в полусне обнял руками склонившегося Северуса за шею, лепеча спросонья:
– Ну что ты, возлюбленный брат мой? Какой мятеж?
– Эта рабыня, – Снейп указал на сжавшуюся в комочек Кох`вэ, не знающую, куда деваться, – она назвала меня при мне, правда шёпотом, но я о-оч-чень хорошо слышу, так вот, она посмела назвать своего Господина…
– Не Господин ты мне больше, нечестивец! Я – свободная женщина уэскх`ке и могу называть тебя так, как захочу! Первые петухи уже пропели, и нам пора в путь.
Квотриус, одумайся! Кому в руки ты отдал честь свою мужскую?! Твоя бедная матерь не выдержала издевательств этого изверга и умерла, став уже свободной, от разрыва сердца, узнав, как любишься ты с этим нечестивым колдуном, бывшим Господином нашим, сводным братом твоим!
Квотриус от такой наглости рабыни окончательно проснулся и посмотрел на высокорожденного брата.
Тот стоял, переплетя странно руки на груди и выставив немного вперёд левую ногу, при этом он с видом Божественного Кесаря снисходительно смотрел то на рабыню, то на Квотриуса, словно ожидая от младшего брата каких-то решительных действий.
И Квотриус встал в неподпоясанной тунике, свободными, мягким складками обрисовывающей его тело воина и атлета.
– Она перестала быть матерью мне сегодня ночью, когда призналалась, что дважды – дважды! – намеревалась убить Господина своего только за то, что возлюбил он меня любовью великою!
И не тебе, грязная рабыня…
– Я не рабыня больше!
В исступлении, словно предчувствуя страшную беду, закричала бедная женщина, цепляясь за слова Господина дома о свободе, такой долгожданной.
– Ты и все женщины уэскх`ке познали вкус свободы на целую ночь и несколько утренних часов, и не наша с Квотриусом вина, что покойница была такой спесивой ханжой, прелюбодейкой и убийцей, к счастью для меня, неудачливой, – парировал Снейп, не меняя позы.
В руке его неведомо откуда появилась волшебная палочка, разумеется, как и всегда, из рукава сюртука, но об этом знал только Квотриус.
– С пением петухов все женщины уэскх`ке снова станут рабынями, такова моя воля. Вы все слишком наглы и спесивы, уэскх`ке, поэтому я наказваю вас вечным рабством.
Негоже хоть свободным варварам, хоть рабам, и тем более, рабам, злословить высокородного патриция и того, в ком течёт патрицианская кровь, осуждать их действия, образ жизни и поступки.
Не является это уделом дикарей и рабов, так что помолчи, грязная рабыня, да послушай, как распорядится о теле женщины, его родившей, сын её единородный.
Как он скажет, так я и распоряжусь, даю слово патриция.
– Пока не запели петухи, а мать моя умерла свободной, прикажи, о, возлюбленный Господин и брат мой, вывезти тело матери моей на какой-нибудь луг и устроить ей погребальный костёр, чтобы очистилось её тело от скверны. Она рассказывала мне, что так хоронят своих мертвецов уэсге.
– Да будет по слову твоему, возлюбленный мой брат Квотриус, ибо я дал слово, но помни – это решение полностью на твоей совести.
Ведь матерь твоя стала христианкой, а они соделывают каменные или деревянные гробы и закапывают с молитвами погребальными мертвецов в гробах тех в землю.
Вряд ли твоей матери понравилось бы всесожжение по обряду язычников, то есть, таких, как варвары и некрещённые ромеи, как мы с тобой или эта жалкая рабыня, ну, пусть, пока, свободная дикарка, но уже не позднее, чем через полчаса, а то и меньше, снова станущая рабыней.
Подпояшься, Квотриус, вот твой пояс, он соскользнул с шёлка ложа, и прикажи сделать по-своему, ибо ты, а не я – сын своей матери. Скажал я уже, что станется с телом матери твоей по слову твоему, сего обещания своего держусь я и поныне. Не смущайся так, ведь это Господь Бог Иисус Христос, Распятый Раб призвал душу Нины в мгновение одно, ты же ни в чём не виновен.
– Смутил ты меня, возлюбленный Господин и брат мой рассказом об обычаях христиан. Не знаю теперь, как и поступить – соделать гроб деревянный и закопать его на окраине леса или устроить очищение огнём тела покойной по обычаю уэсге?
Скажи же, возлюбленный мой… брат Северус, как бы ты поступил на моём месте, ведь молод ещё я и неискушён в знании религии, выбранной Ни… Нывгэ? Ты же знаешь о религии Распятого Раба, кажется, всё.
– Нет, не всё, ибо верую я в иное потому, что маг, а магам положено верить своим святым, а не христианскому Богу и его приспешникам – апостолам и мученикам, но действительно знаю больше тебя.
Так, я знаю, что на могиле христиане ставят в ногах покойного на погребальный холмик крест – изображение и символ мученичества их доброго Бога.
Но, всё же, решайся уже скорее, ибо, если ты выбираешь обряд уэскх`ке, то надо торопиться – рабам любых бриттских народов не положено очищение огнём, их тела выбрасывают в овраги и леса непроходимые на поживу диким зверям.
– Выбираю я обряд христианский. Таково еси окончательное решение моё.
Изволь, брат и Господин мой, распорядиться надсмотрщику над рабами домочадцу твоему Таррве, чтобы из тела граба рабы выдолбили бы колоду и приготовили крышку…
– А женщины соткали бы саван – небелёную домотканую широкую и длинную материю, в которую христиане… этого времени хоронят своих мертвецов, да обмыли бы женщины тело усопшей, да завернули бы в саван, пока оно не закоченело, а мужчины снесли бы его в сарай для мётел и лопат, чтобы не пропах дом трупными испарениями.
И не позднее третьих суток по смерти должна быть похоронена Нывх`э там, где ты сказал, ибо нет в Сибелиуме специально отведённого места для похорон христиан, насколько мне известно. А у них принято хоронить мертвецов на отшибе, подальше от домов своих, кучно, и называют они это место – кладбище.
– Нет, о, жестокий нечестивец, не гнить телу пресветлой Госпожи моей в земле, где черви съедят плоть её! Можешь наказать меня, но нарушил ты собственное слово, данное сыну единородному Нывх`э – сделать, как скажет он. По слову же его клялся ты дважды соделать погребение Нывх`э!
Он же выбрал очищение огнём, а совратил ты его на какое-то христианское погребение, которое сам, должно быть, и выдумал, ибо не знаю я народа столь жестокого, чтобы отдавали тело своих мёртвых в жёсткую землю, по которой мы ходим, чтобы черви источили прекрасную плоть Ныв…
В наступивших рассветных сумерках запели петухи.
– Что скажешь, брат мой возлюбленный Квотриус?
– Умоляю тебя, высокоро…
– Говори короче, называй меня пока, как зовёшь по ночам, Квотриус.
– Брат мой возлюленный Северус, позволь мне взять в пальцы волшебную твою палочку и наслать заклинание Распятия на эту недостойную рабыню.
– Ты не сможешь, брат мой, ибо для наложения этого заклинания, одного из трёх Непростительных… там, нужно очень сильно возжелать мучений будущей жертвы. Только тогда жертва действительно их испытает, это слишком сложно для тебя. Сие же было бы первым заклинанием твоим, соделанным в полности разума своего. Не позорься, не дам я тебе оружия страшного сего.
Ты же мягкосердечен и добр.
– Нет, Северус! Я хочу, желаю, жажду поквитаться со старухой за те слова, что она смела произносить тебе в лицо! У меня получится, вот увидишь!
– На! Бери.
Снейп отозвался вдруг с деланным равнодушием.
Он заранее был уверен в провале намерений брата – ведь надо хотеть не только на словах, но и каждой клеточкой тела чувствовать, как тебя переполняет ненависть к жертве, а у Квотриуса вряд ли сейчас кипит от гнева кровь.
– Crucio!
И отточенный пасс, словно Квотриус учился у самого Тёмного Лорда.
И вот Кох`вэ упала и забилась в ужасных судорогах, вместо криков выпуская изо рта клочья пены. Вот пена порозовела, и стали встречаться в ней красные, кровавые нити.
– Ты убьёшь её! Прекрати, Квотриус! Скажи: "Закончить волшебство!".
– Finite incantatem! Правильно, Северус?!
– Сам посмотри.
Кох`вэ охала, стараясь приподняться с пола, на котором ещё виднелись очертания кровавой лужи, растёкшейся из ссадин на затылке Нины.
Северусу внезапно стало не по себе от собственной жестокости, да, оказывается, и жестокости брата, такого ласкового и податливого, как воск, каким он был в тот час, когда пропели вторые петухи.
Но Квотриус оказался безжалостным, когда запели они в этот раз, ибо защищал он честь возлюбленного своего, оскорблённого грязной рабыней, узнавшей, что она свободна, лишь за полчаса до вечной кабалы, будущей длиться до самой её смерти, когда тело выбросят подальше от жилищ граждан, на городскую свалку.
Кох`вэ, наконец, поднялась с пола с грацией, присущей дикарям, подражающим в своих танцах движениям лесных зверей и птиц небесных, и сказала, с трудом, но всё же, низко  поклонившись:
– О Господин мой Северус, будь милостив, не прикажи привязать меня к столбу нагой и избить прутьями.
– Не бойся, Кох`вэ, не прикажу проделать над тобой такое. Теперь ты знаешь, что и Квотриус – чародей и "нечестивец", как ты говорила обо мне, но ты выдержала боль большую, нежели дало бы тебе сечение розгами, ибо эта боль – от волхвования, а не от человека и силы его удара. Боль, кою претерпела ты, зависит лишь от ненависти насылающего её с помощью орудия сего деревянного.
Северус показал на волшебную палочку, по инерции направляемую Квотриусом на Кох`вэ.
Это ведь была его, Сева, именная волшебная палочка из дерева бука с волосом вейлы внутри. Палочка, прошедшая, кажется, через всё – и спасающие друзей от врагов во время войн Сногсшибатели; и все три Непростительных; и исцеляющие заклинания, останавливающие кровь; уничтожающие последствия ожогов как на уроках, так и на войнах после магического взрыва; возвращающие зрение и слух, память пострадавшим ученикам и преподавателям, даже контуженным Аурорам в последнюю войну; и почти весь арсенал заклинаний и проклятий Тёмных Искусств, тоже ещё как пригодившийся в Войне против Пожирателей Смерти.
Всё же придётся расстаться с ней… так слушающейся младшего брата. Надо, чтобы Квотриус передал её своему всё же будущему сыну, к которому перейдут магические способности отца. Это будет, когда Квотриус забудет их роман с исчезнувшим безвозвратно и на века вперёд Северусом, когда остепенится и женится на худородной или переспелой патрицианке, чтобы быть роду графов Снейп, чтобы однажды туманным, мглистым, непогожим январским утром родиться самому Северусу.
А покуда их роман только в самом начале, и враги – маги так и не найдены, придётся уже вскоре, в боевом походе всё чаще передавать её, заслуженную, боевую палочку, наводившую ужас на врагов Северуса Ориуса Снейпа, в руки Снепиуса Квотриуса Малефиция, чтобы осваивал он семимильными шагами науку волшебства.
А самому снова, как в одиннадцать лет, едва получив письмо из Хогвартса, оказаться в лавке Олливандера, чтобы совсем уже дряхлый старик развеселился бы на незамысловатое, немногословное, но забавное пояснение Северуса: "Ученики – старшекурсники во время лекции стащили и припрятали. Ну не поить же мне их всех поголовно Веритасерумом? Это, знаете ли, противозаконно. А какой из меня волшебник без палочки? Да, нужна срочно." Тогда мистер Олливандер забегал бы по магазину и подсобке, отбирая по только ему одному понятному критерию новую палочку для него, Сева.
Какой же она окажется? Двойником нынешней или чем-то совсем иным?.. Северус же меняется здесь усиленно, стараясь подладиться под грубую реальность и ещё… из-за любви, которую он испытывает к младшему "брату", любви взаимной, разделённой, любви неправильной, изломающей их судьбы навсегда.
Ведь если воспоминания об ощущениях и притупятся, то память о любви, как таковой, останется и в сердце семьянина Квотриуса, и у одинокого на всю ещё такую долгую несчастливую, одинокую жизнь Северуса, любви первой для каждого из них.
– Северу-ус!
Когда опечаленная вечным рабством, произошедшим из-за её неосторожных слов, с разрешения Господ покинула комнату Кох`вэ, молодой человек грустно окликнул старшего брата …
… Она шла по коридору в камору для рабынь, уже завтракающих жидкой кашицей из ячменя с бараньим жиром – какая же неосторожность была в её словах, вылившихся из самого сердца, из нутра её!
Не догадывалась она, что ранит Господина своего бывшего так больно, что он отменит своё действительно благородное решение отпустить всех, вот только почему именно женщин? – гордого народа уэскх`ке на заслуженную свободу.
На свободу… Кому-то показалась бы она сладкой на местах уже строящихся зимовок.
Но ведь кому-то пришлось бы вернуться к старому пепелищу, на котором сгорели тела убитых, а остальные соплеменники угнаны в рабство…
И неважно, кем – римлянами ли за неповиновение и отказ в дани или чужаками, охочими до рабов и многочисленного скота племени. Самым страшным злом для народа уэскх`ке – мстительными соседями.
Она зябко повела плечами, представляя себе такой ужас – вернуться, а на кочёвке, с трудом найденной – ни души, и даже трусливые рабы много лет тому, а, может, всего несколько месяцев, как, разбежались обратно в свои племена, и чествовали их там, как славных победителей…
А теперь вот всем уэскх`ке Господина Северуса Снепиуса из-за её страстных, правдивых, но невоздержанных слов, да всего одного слова: "Нечестивый",  – оставаться рабами и рабынями на веки вечные.
Кох`вэ решила рассказать женщинам только о жестокости Господина Квотриуса, которую, наверняка, как и способность колдовать передал ему нечестивый Господин Северус – его любовник вопреки всем законам людским.
Решила она не рассказывать о нескольких часах свободы женщин уэскх`ке, иначе отттаскали бы они её за волосы, да пригласили бы мужчин своего народа, чтобы надругались те по очереди над бедной Кох`вэ, а ведь она уже стара и могла не вынести такого поругания, да и помереть под насильниками.
О нечестивый Господин дома Северус! Ведь только Нелюди совокупляются, как животные – сын с матерью или брат с сестрой, но на то ж они и Нелюди, но даже среди них редко встретишь пару двух мужчин, пусть и не близких родичей, совокупляющихся. Да так, что знают и слышат все в округе. Никого не стыдятся – ни высокорожденных патрициев старших Господ, ни свободных домочадцев своих.
А тут – один – сам высокородный патриций, во втором, верно, играет кровь отца – ромея. Да уж, а кого стыдиться им? Ведь всем рабам известно от стольника Выфху и, особенно, от виночерпия Наэмнэ, что за трапезой старшие Господа – супруги не только лижутся при своём неженатом сыне, но иногда и начинают совокупляться.
Тогда он, правда уходит.
Самое же странное, так это, что Господин дома в первую же общую трапезу отказался от юной ещё, но многоопытной любимицы Господина Малефиция рабыни дальних х`васынскх` Х`оэрру и устроил упившимся вином, похабничающим родителям настоящий скандал за их начавшуюся было оргию, да ещё и отказался с тех пор трапезничать с семьёй и домочадцами, в том числе и с целомудренным, днём, конечно, младшим братом. А вот по ночам развратничает с ним, да как!
А какой был юноша! Собою пригожий, вылитый уэскх`ке, только с отцовским большим носом, как у всех ромеев, целомудренный – знал он только подаренную отцом старуху – пиктку Карру, уж такую страшную и разожравшуюся на хозяйских харчах от безделья, что смотреть на неё тошно, а не, что совокупляться с такой грымзой.
А ведь Квотриус не жаловался, верно, отцу, иначе бы подарил Малефиций сыну, избранному, чтобы стать Господином дома, новую, помоложе и покрасивее, из наших, к примеру.
Вот бы честь народу была великая! Сам Господин избрал бы для утех плотских одну из нас, уэскх`ке!..

– Северу-ус! – повторил младший брат.
Он видел, что брат старший замер и с каким-то печальным выражением смотрит в окно, на снова накрапывающий из небольшой тучки дождь.
– Северус, сделал я что-то не так? Скажи, ответь, не молчи же, молю!
Ответом его был глубокий вздох, вырвавшийся, кажется, прямо из души Северуса.
Хотел пасть на колени Квотриус и облобызать сандалии неведомо, как, но обиженного им брата, но вовремя вспомнил, что не раз заставлял его Северус чуть ли не силком подыматься с колен и не "унижаться", как он называл обычную церемонию раскаяния или благодарности, в зависимости от ситуации.
К радости своей Квотриус не успел "унизиться" перед братом, а зашёл со стороны окна, закрывая его собою и… поцеловал старшего брата, с силой прижав его стройное тело к своему, полному мускулов, без единой жиринки, но довольно широкое в плечах и с кажущимися грубыми по сравнению с точёными конечностями брата руками и ногами воина – родовитого всадника.
Северус на поцелуй не ответил, напротив, запрокинул голову на тонкой, словно его странное, трёхгранное оружие, вроде тонкого длинного меча, шее и отвернулся, быстро сказав:
– Не надо, Квотриус, я уже весь в делах, предстоящих мне вот уже через полчаса, а я ещё не поел хлебов.
Пусти меня!
– Брат мой, такой нежный и ласковый, скажи мне, недостойному, в чём провинился я пред тобою?
– Ни в чём не виноват ты, Квотриус, великий чародей ты, могущий, как и я, оживлять людей или насылать на них муку жестокую. Но я не хочу сегодня больше лобзаний твоих, ибо день сегодняшний сулит мне сплошные хлопоты.
Довольно, Квотриус, да пусти же меня!
С этими словами Северус ловко выскользнул из объятий брата.
– До вечерней встречи. Надеюсь, не забыл ты, что сегодня варим мы Веритасерум?
– О, нет, конечно, нет.
– Скажи, Квотриус, ведь сам ты наполовину уэскх`ке…
Тихо начал говорить через некоторое время, так и не ушедший, а, по-прежнему, пребывающий в неведомых раздумьях Северус, словно в глубокой задумчивости.
… – Достойно ли я поступил, изменив своё решение относительно рабынь этого народа из-за одной дуры, которая несла неведомо, что?
Ведь остальные рабыни не смели мне и слова поперёк сказать.
– Думается мне, о, брат мой возлюбленный, не стоит тебе печаловаться из-за судьбы рабынь твоих. Ты – Господин дома, и твоё слово – закон для всех, в доме пребывающих, будь то рабы или свободные домочадцы.
Ты и так сделал великий подарок рабыням уэсге, освободив их на на целую и ночь и ещё три часа.
Думаю я также, что переменил ты своё решение не из-за этой квохчущей птицы неразумной, а из-за смерти моей матери – ведь прежде всего от неё ты хотел избавиться, не так ли, о Северус драгоценный, нет, бесценный мой?
Но свободна теперь матерь моя, ибо душа её унеслась к её единственному Господу Богу Распятому Рабу, а значит, нет смысла делать вольноотпущениц без выкупа, просто по доброте душевной, из остальных женщин её народа. Рабы в Сибелиуме, конечно, стоят недорого, но надо беречь состояние, переданное тебе отцом нашим. Легче купить хорошего, сильного раба или красивую рабыню уэсге или скотарду, правда, последних в наших краях меньше. Но ты ведь не охоч до красивых рабынь, о Северус великодушный мой. И, как я ведаю сие, так и тебе не по нраву рабыни.
В предстоящем походе на варваров мы наберём ещё рабов и рабынь с детьми, и всех их будет много, и состояние твоё увеличится так, что ты станешь крупнейшим рабовладельцем в городе на радость всем домочадцам твоим.
Прикажи только рабам своим через Таррву пристроить новые каморы для будущих рабов и рабынь с детьми, то-то высокорожденный отец наш будет рад новым рабыням, познает их и зачнёт им детей – народятся будущие, новые рабы тебе! Много будет рабов и рабынь, и детей их в доме твоём, о Господин мой!
Северус внимательно выслушивал словоизлияния Квотриуса, стараясь, наконец, полностью войти в роль крупного рабовладельца. Что ж, конечно, основной целью будет разыскать среди племён и родов х`васынскх` победителя, и привезти его сюда, в "свой" дом, чтобы вместе обдумать пути возвращения домой, в двадцать первый век, да не в сороковые или, к примеру, шестидесятые годы века двадцатого, или же в конец девяностых, во второе мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в день Битвы за Хогвартс. Тогда ведь либо Поттер ещё не родился, либо будет два идентичных снаружи, но с прямо говоря, разной… духовной начинкой Северуса Снейпа. Временной парадокс недопустим. Нельзя встречаться со своим двойником, от этого могут произойти… Да, много, чего невероятного может случиться. И допускать это недопустимое нельзя.
Но ему, человеку двадцатого, да уже двадцать первого века, хотя Снейп и считал себя человеком именно конца двадцатого века, и в голову не пришла такая естественная мысль человека века пятого, как не просто допросить пленников под Веритасерумом, но и обратить их, прежде свободных, в рабство.
– Да не забыл ли ты, Квотриус, за нашими любовными игрищами, что я – пришлец не от дикарей, но от народа многоучёного, не знающего рабства, из, – Северус понизил голос, – будущего?
И что всё богатство, рабы и роскошь будут сопровождать, к счастью, не мою, но твою, теперь уже к твоему счастью, жизнь?
О, Квотриус, неужели нас связывает только плотская любовь, хоть и взаимная, и разделённая, с принятыми и отданными дарами – сердцем и душой?! В остальном же, кроме тяги к чтению, ты так отличен от меня потому, что разделяет нас глыба времени!
– Брат… возлюбленный… Северус! Я, говоря словеса те о рабах и приумножении богатств дома, Господином которого ты сейчас являешься, думал только о том, что… быть может, ты… останешься здесь, со мною, ещё хотя бы на годик – другой, чтобы мы могли быть счастливы всё это время.
Хотя бы это, такое короткое время, Северу-ус!
Прости, если оскорбил я тебя словами моими, но не ведаю я, как можно обходиться без рабов и колонов. Так научи же меня!
– Опомнись, брат мой Квотриус, такого не может быть.
Это знание излишне для тебя – свободного человека патрицианской крови.
Пойми – я вовсе не собираюсь переделывать или ломать ваши сложившиеся обычаи, это… Это вторжение в ход настоящей, реальной жизни многих сотен тысяч людей – патрициев, граждан, колонов, рабов. Сейчас ваше время, время патрициев – Господ надо всеми во всём и вся, что и кто в доме, что и кто в поле, не моё, брат мой.
Как только мы найдём тех, кого я так ищу, а после, обучив тебя нескольким магическим заклинаниям, что не займёт много времени, ибо ты весьма прилежен к учению чародейского искусства, мы все, принадлежащие… тому миру, тотчас покинем место это и время.
Но мне пора, Квотриус. Надо подкрепиться перед важными делами.
И, не желая вглядываться в застывшее в маске скорби лицо Квотриуса, не поняв даже, какую глубокую рану он нанёс сейчас брату своими словами, Северус, обуреваемый своими мыслями, покинул опочивальню брата.
А, может, не думать об этих несчастных унтерменшах, а просто жить и любить, быть любимым? – думал Снейп, идя на кухню за хлебами. – Да, пожалуй, это единственный выход… пока я здесь, а не снова навеки одинок в своём "настоящем" времени, мечущийся по роскошной, но одинокой постели, на мягком матраце, в мягких подушках прячущий слёзы, скидывающий с разгорячённого тела одеяло графских цветов, онанирующий и кричащий во тьме ночной, а ведь в подземельях всегда темно, имя Квотриуса, вспоминающий каждое мгновение нашей такой короткой, горячей, страстной, неправильной любви, любви двух мужчин…
… Тох`ым лежал под телегой с перевозным домом – шатром х`васынскх`, которую разгружали остальные рабы Истинных Людей, почти без сознания. Только боль не давала лишиться его вовсе. Теперь он чувствовал неимоверную боль в груди, каждой царапинке и ссадинке, в разодранной спине. Особенно горело исколотое сучьями лицо – у Тох`ыма была слишком нежная, почти девичья кожа, конечно, загрубевшая за четыре года нахождения под открытым небом и летом – в зной, и зимой – в мороз. Но у него была одежда, которой он иногда укрывал и себя, и Х`аррэ с головой. Они поджимали босые ноги и закутывались в почти тёплый, к сожалению, весьма дырявый, кокон. Уже продырявилось за эти годы  дождей, снегов и ветров,  тяжёлой работы постоянно носимое багряное одеяние во многих местах, а уж после избиения-то…
Рабы пока не трогали Тох`ыма, даже Рангы не приставал, чтобы Тох`ым не разлёживался тут, у них под ногами, а подключился бы к общей работе. Напротив, все были преисполнены жалостью к столь терпеливому товарищу, перенёсшему такие муки, молча, без единого стона, да ещё и смотревшего при этом в глаза вождю, лишь раз опустив их, и то, даже, не после ударов мечом по голове, таких болезненных. Словно ему на ухо кто шепнул, он даже голову тогда повернул-то, чтобы, значит, лучше расслышать, но вот кого? Неужели брат Вуэррэ заговорил с Тох`ымом, вопреки всем законам похорон Истинного Человека - воина? И о чём говорить благородному хозяину с будущим, в той, другой жизни, конечно, посмертным рабом? Да ещё и, по всеобщему пониманию, как-то убившего его брата, захотевшего ничтожного раба при жизни?
Вечернее происшедствие начисто стёрло из их короткой памяти утреннее избиение Тох`ыма бичом под присмотром вождя, но Тох`ым и Х`аррэ помнили – Тох`ым – про неизведанную боль ударов с оттягом, рвущим его драгоценную одежду, и оба – про проснувшееся у Тох`ыма, не подходящее рабу чувство гордости, которым могут обладать только воины Истинных Людей, но уж никак не их раб. Рабу даже в имени отказывают, давая кличку, вот, как Тох`ыму и Х`аррэ дали. Помнил же Тох`ым, что хоть имя, но было у него, только вот остальное плохо помнил, но ведь вспоминал же.
Тох`ым страстно хотел испить родниковой воды, из того ручейка в лесу, который он нашёл, собирая хворост для погребального костра. После… того наказания у него горела спина, и бросало то в жар, то в холод, но чаще в жар, поэтому как же счастлив, словно дитя, был Тох`ым, напившийся ледяной, остужающей, кажется и горящие рубцы на спине, воды, свежей, пахнущей ещё не перепрелыми опавшими листьями из того, ярко искрящегося радужными цветами в разрывах развесистых крон деревьев, ручейка.
Он пил, пока не почувствовал, что его словно выморозили изнутри, но нашёл в себе силы умыться этой живительной влагой и пошёл вон из леса, когда на опушке в кустах услышал характерные звуки совокупления мужчины и женщины, видно, недавних молодожёнов х`васынскх`. Мужчина пыхтел и рычал, как медведь, от удовольствия, а женщина тихонько подвывала, взвизгивая.
Тох`ым стоял, не в силах уйти от звуков чужой любви. Ему страстно захотелось познать это удовольствие, и от возбуждения, его охватившего, взбунтовалась плоть.
И Тох`ым, в состоянии, близком к лихорадке, начал жадно ласкать сам себя, шаря свободной рукой по груди, прищипывая соски, так, что желание его возросло, и мужское естество наполнилось семенем, яички подобрались и стали твёрдыми, как два орешка.
Тох`ым бросился бежать прочь, в лес, разбросав собранный хворост, и бежал он долго, пока дыхание молодого тела, разгорячённого желанием и воображением, которое у Тох`ыма было чрезвычайно развито, в отличие от, да от того же Х`аррэ, не говоря уже об остальных рабах – тупых, примитивных людях, мало, чем отличающихся от животных, не сбилось, и Тох`ым начал задыхаться.
Тох`ым уже полез грязными от хвороста руками в набедренную повязку, желая освободить ноющий член от переполнявшего его семени, уподобясь грязному Рангы, сделать такие простые, но необходимые сейчас движения, как… в нём вновь проснулась гордость свободного человека.
– Если не дозволено мне иметь ни женщину, ни мужчину только потому, что я – жалкий раб, то помучаюсь, и всё само пройдёт. Не хочу дрочить, как Рангы или остальные рабы, да, все они делают это, но не так часто, как это… гнусное, похотливое животное, положившее глаз на Х`аррэ.
Сейчас забыть, забыть о тех трясущихся кустах, о счастливой паре в них. Их любовь подобна случке животных, сейчас они ещё не привыкли друг к другу, и всё им в новинку, но вот забрюхатеет она, и он потеряет к ней всякий интерес, а будет искать себе забаву на стороне, так всегда у этих Истинных Людей.
Не умеют они хранить верность в любви, всё тем же своим овцам и баранам уподобясь.
Хотел бы я "овечьей" любви? Нет!
А какой любви я бы хотел?
Прежде всего, это должен быть он, к женщинам подхода я не знаю вовсе. И не он обладал бы мной, но я им потому, что я так хочу.
Всё равно ведь это всё безобидные мечты, которым никогда не стать реальностью.
Только Х`аррэ мне нравится из всех рабов – он красивый, умный для его возраста, баловной, одним словом – "Котёнок"…
Но иметь Х`аррэ в качестве любимого – это не для меня. Х`аррэ – друг мне, не больше, в его присутствии не охватывает меня любовная лихорадка, и не восстаёт плоть. Значит, это не не любовь, а мужская дружба, ведь по меркам х`васынскх` он уже мужчина, хоть и маленький, и щуплый. Но если бы он был свободным Истинным Человеком и питался как они все, не казался бы таким птенцом.
Он был бы уже женат и, может, имел бы крепкого наследника или, хотя бы, дочь, которая выросла бы в красавицу, в него, с такими же зелёными глазищами в пол-лица, только она не щурилась бы. Стала бы женой нового вождя.
Х`ынгу-то ещё от сил лет пять – семь всего осталось по земле ходить, да на колеснице разломанной, брошенной кем-то посильнее него, разъезжать, только-то и делов останется, как схоронить его попышнее.
Брр… меня ж сегодня позорить будут на всё племя.
Мерлин и Моргана, только б Истинные Люди не снимали одежду мою, а в ней я уж всё вытерплю.

… Тох`ым, всё-таки унявший тогда, в лесу, любовное желание за размышлениями о настоящей, подходившей бы ему, любви, сейчас страдал от жажды, смертельно, невыносимо, даже неприятная, с привкусом крови, тягучая слюна уже перестала скапливаться под языком. Всё поглотила сушь.
Его лихорадило, горела и исполосованная спина, и рассчённая грудь, и лицо пылало всё сильнее.
Наконец, жажда пересилила страх быть избитым рабами за бездельничанье, пока они, усталые, уже голодные, трудятся, чтобы к ночи разложить на истоптанном лугу перевозной дом – шатёр Истинных Людей.
А назавтра Тох`ым должен уже быть на ногах, чтобы вместе с остальными рабами ставить шатёр на обрубки деревьев, подготовленные воинами, которые рабы же и принесут из леса, ведь без-имён не положено держать в руках ничего режущего, рубящего или колющего. Совсем  ничего острого.
Им можно иметь только трут и кремень, чтобы самим разводить костёр по вечерам, а жидкую похлёбку приносит старуха лет тридцати двух в большой глиняной лохани, из которой рабы по очереди отпивают по большому глотку несолёной жидкости с распаренным овсом, который Истинные Люди даже не удосуживались разварить, а подавали рабам конскую еду.
Это в голове у Тох`ыма взялось откуда-то из прежней жизни воспоминание о том, что обычных лошадей, летающих лошадей, да-да! – и ещё каких-то страшных, чёрных, костлявых
почти-лошадей, тоже имевших крылья, но не перьевые, как у летающих, а кожистые, перепончатые, словно у летучих мышей, огромные, складывающиеся по бокам, так вот, всех этих лошадей кормили распаренным овсом у его сподвижников, тех, кто поклонялся ему и злословил о нём, в особых помещениях, где и обретались животные. Сам он никаких лошадей не держал.
Тох`ыму показалось, что это не воспоминание, а сущий бред, и, наконец, он осмелился подать голос в надежде, что услышит его Х`аррэ.
– Пить! Прошу о милости, пить!
Но Х`аррэ, видимо, поблизости не было, лишь остальные несколько рабов суетились вокруг.
– Х`эй, Тох`ым, ты, конечно, молодец, но раз ты такой крепкий орешек, подползи к бочагу, вон, откуда Х`анку гонит овец Истинным Людям, а, ещё лучше, собери-ка хвороста для костра. Скоро придёт старуха Нх`умнэ и принесёт нам пожрать. Неплохо было бы развести костерок к этому времени! Хватит лежать пластом – у всех рабов аж поджилки от усталости трясутся. Мы дали тебе отлежаться, так попей сам и, на, кремень и трут, разведёшь из хвороста костёр.
– Да немного принеси-то, а то весь аж зелёный лежишь. Попей, умойся, глядишь, и полегчает, а, можа, и отпустит совсем. За остальным хворостом любовника твово пошлём – он парень молодой, сбегает быстро.
– Давай, Тох`ым, один палец – раз, два пальца – два, встал и пошёл!
И Тох`ым, преодолевая жжение во всём теле и начавшуюся ещё с утра лихорадку, встал и, преисполнившись гордости, пошёл, шатаясь так сильно, что его заносило в разные стороны, а ноги заплетались, как у воина, упившегося ышке бяха.
Но не к грязному, тинистому бочагу, который только что взбаламутили овцы, направился Тох`ым, а в чащобу в поисках, для начала, того живоносного ручейка, который родниковой водой своей заморозит его лихорадку изнутри, как утром, а уж заодно и за хворостом. Он был точно в беспамятстве, голова страшно болела, и картины прошлой жизни становились всё явственнее…

0

20

Глава 19

"Господину Директору
школы волшебства и магии
"Хогвартс"
от министра магии
магической Британии
Р. Дж. Скримджера

Уважаемый господин Директор!

Не извольте сомневаться, что я правильно понял глумливый тон Вашего послания, адресованного мне – уже давно не студенту, да и господином Директором, позволю-таки заметить Вам, были тогда не Вы, сэр. Уверен, что и современные студенты не верят больше в существование такого "интересного местечка", как Вы изволили выразиться о Запретном Коридоре.
По крайней мере, в бытность мою студентом находящейся теперь под Вашим руководством прекрасной школы волшебства и магии "Хогвартс", я не раз убеждался со товарищи путём личных расследований (давайте, не буду говорить, каких) в отсутствии данного легендарного архитектурного артефакта, оставленного, по сведениям невежд и тупиц, самими Основателями (давайте, не будем думать, зачем им понадобилась такая, к слову сказать, совершенно излишняя деталь в замке).
Никогда за всю мою жизнь, а не то, чтобы только во время обучения в Хогвартсе, я не слышал, чтобы пропадал в никуда, а тем более во время оно, которое Вы так уверенно датируете пятым веком новой эры, ни один, позволю себе подчёркнуть, уважаемый господин Директор, профессор или учащийся, не говоря уже об учтённых Вами и запротоколированных, насколько мне известно о сём Вашем нововведении, достаточно полезном, если уж на то пошло, домашних эльфах.
Так попрошу Вас не шутить таким неполноценным образом над избранным подавляющим большинством волшебников и ведьм магической Британии первым лицом государства – Вашим сединам не к лицу подобные студенческие шалости. Поверьте мне, когда я читал Ваше глумливое творение, я не хотел верить в то, что Вы, уважаемый господин Директор – автор этой гнусности.
По-прежнему надеюсь на Ваше сотрудничество в вопросе предоставления мне для личной беседы, не более, Вашего скандально известного своей репутацией вроде бы раскаявшегося, как Вы изволите выражаться об этой персоне, бывшего Пожирателя Смерти сэра С. О. Снейпа, графа, Мастера зелий и профессора Алхимии и Зельеварения.
Буду ждать, для начала, Вашего, насколько это возможно для Вас, самого серьёзнейшего ответа на мой запрос, в котором Вы, надеюсь, назначите время появления Вашего хорошо скрывающегося, переложившего все свои полномочия на волшебника, годящегося сэру С. О. Снейпу в деды, выскажу правду, неожиданного любимчика у меня в кресле за переговорным столом.
Ещё раз подчёркиваю – сэру С. О. Снейпу, графу и т. д., в моём кабинете никто и ничто угрожать не будет. Присутствие сего мага требуется мне лишь для проверки чистоты его намерений, так как в его распоряжении ежегодно находятся около тысячи невинных детей и подростков. (Далее зачёркнуто) Пожиратель Смерти не может никакими благими деяниями обелить се…

Искренне Ваш,
Руфус Скримджер. "

– Так же ж я и знал! – воскликнул Дамблдор, вертя между старческих узловатых пальцев только что полученный от министра магии пергамент. – Уж больно он грозен, как я погляжу.
Шутки юмора, особенно сатиры не понимает же. Ну ж подумаешь, что же ж здесь зазорного – написать истинную правду, да облечь её в са – апчхи! – тирическую форму, чтобы не такой же ж сурьёзной казалась бы ента ситуёвина с Севочкой, моим мальчиком.
Нет же ж ведь, Руфусу всё, как на линейке при подъёме флага отвечай!
А, тьфу на него, на министра ж, Мордред его побери! Прости, Мерлинушка, всё же ж я ругаюсь…
Просто у меня сегодня, после посещения комнат моего мальчика, Северуса, да прочтения в найденной "Истории Хогвартса", что жив он и невредим и обретается у прародителей своих – "отца", верно, "матери" и младшеньких "братьев" с ихними семеюшками, настроение такое солнечное, светлое, безоблачное и мирное, как сегодняшний денёк. А он, Руфочка ж ентот, настроение мне хочет как поговаривает молодёжь – "поломать". Нет, как-то не так, но больно похоже.
Но никакой бывший же рэйвенкловец – правда, Фоукс? – не может же мне енто настроение испортить, однако… Вот же ж незадача – требует этот серьёзный мой бывший студент – всегда же ж по струнке ходил, хоть и на проказы мастер был! – ответа о времени появления у него Севочки, моего мальчика.
Придётся написать, да похолодней, поофициальней, как Скримджер того желает потому, как про сроки возвращения Северуса со товарищи, хоть бы они там друг друга не поубивали в горячке от радости-то, не приведи Мерлин, не допусти, пресветлая Моргана! – в книге пока, буду надеяться, только пока, ничего же ж и не понаписано. Уж за тринадцать-то суток могла бы книга чего ещё понаписать, а то пишется всё так, что сразу толком же ж и не разберёшь, словесами старинными ентими.
Эх, боюсь я, что успел мой мальчик, Севочка, про болотников – саксонцев прочитать. Как бы он с его светлым сердцем не отправился бы ещё и к этим варварам – учить их, где заложить Хогвартс, да и для чего он теперь понадобится.
Вождя они себе нового, наверняка, уже выбрали, а тот себе и дружину новую завёл. Это ж для них, общества с военным строем, хоть и допотопного вида, дело обыкновенное. Убьют всех в битве, а они, глянь, уже новеньких набрали на воинствующие ж должности же. Уж больно много дружинник перед простым поселенцем выгадывает – и трофеи ж ему, и питание бесплатное к тому ж.
Ох же ж, енти саксы – не простые это кочевые пикты али бритты, а уж, хоть и деревянные, но замки, али крепости уже ж строят!
Мерлин всеблагой и Моргана пресветлая! Не попустите графа Северуса Ориуса Снейпа идти к саксам – воинственны ж они весьма и весьма, ещё примучат моего мальчика, Севочку!
Домой ему надо бы, а то Скримджер, этот буквоед, ему потом покоя не даст!
Ишь, Пожиратели живут в своих особняках, да поместьях, и никто их на ковёр не вызывает, а моего мальчика, Северуса, того и гляди, по возвращении из ужасного далёка по инстанциям затаскают!
Видите ли, деток невинных он здесь учит… Да они невинные, самое большее, на первых трёх курсах, а потом начинают уж обжиматься и с мальчиками мальчики, и с девочками девочки, да и просто мальчики с девочками!
Ладнось, напишу сейчас ему "циркулярчик" коротенький, пусть же ж хоть съест его ж!

"Министру магии
магической Британии,
Р. Дж. Скримджеру
от господина Директора
Школы волшебства и магии
"Хогвартс"
Альбуса (давайте, остальные имена
я не буду перечислять – 
это утомительно, не в обиду Вам
будь сказано, уважаемый)
Дамблдора.

Радуйтесь, господин министр магии Британии,
избранный подавляющим большинством волшебников и ведьм магической Британии!

Сим удостоверяем Вас о продолжающемся отсутствии где-либо в пределах земного шара (давайте, не будем доказывать друг другу, что Земля – плоская и покоится на трёх китах), сэра Северуса Ориуса Снейпа, графа, Мастера Зелий международного класса и, наконец, профессора Алхимии и Зельеварения, которому Мы (ордена Мерлина первой степени трижды почётный кавалер и прочая, и прочая, давайте же мы не будем перечислять всех наших регалий, ибо сие утомительно, да и к делу не относится), Ваш покорный слуга, ежегодно вверяем около, а иногда, и больше тысячи не столь уж невинных подростков и молодых людей, в том числе и совершеннолетних.
Отсутствие сие не означает вовсе желаемой Вами, осмелимся предположить сие, смерти или безвозвратной пропажи вышеозначенного лица, но лишь подтверждает местопребывание его в ином времени, будем настойчивы, в пятом веке новой эры, а точнее, в 425-ом (четыреста двадцать пятом) году новой эры на территории острова Великобритания, в то время зовущегося Альбионом.
Время возвращения интересующей Вас персоны пока неизвестно, но Мы ожидаем новых известий из простейшего источника, раскрыть который перед Вами не желаем.
Предлагаем Вам самому, выпускнику знаменитого на весь магический мир Дома мыслителей, разумом постигающих пусть и простые, но истины, подумать об источнике сведений для Нас, написавших Вам второе послание, не столь "глумливое" и, будем надеяться, не такую "гнусность", как Вы изволили выразиться, но совершенно серьёзное и исполненное надежды на наше плодотворное сотрудничество, как Вы верно изволили заметить в своём письме, несколько резковатом, скажем Мы.
Ежели Вы не додумаетесь об этом вседоступном источнике магически пополняемой информации (давайте, будем считать, что Мы открыли Вам все карты), пишите и Вам ответят, стучите и Вам откроют, ищите и обрящете, как говорит маггловский Господь Бог в своих откровениях.

С сим остаёмся,
всецело Ваши,
Альбус Дамблдор. "

– Нет! Этот изворотливый старик, просто не способный нормально ответить на обычный ордер на… Ой, обычное послание, пишет и громоздит глумёж на глумеже. Да как он смеет!
Мне-э, ми-ни-стру ма-а-ги-и-и Брита-а-нии, такое писать!
Руфус Скримджер, сладострастно растягивая в гневе собственный титул, испепелял магическим пламенем на столе, на подносе с чаем и круассанами с начинкой – любимым лакомством – ненавистный пергамент от такого же ненавистного старика.
Он впопыхах отпил большой глоток горячего чая и, разумеется, обжёг и рот, и внутренности, отчего стал винить во всём "мерзкого старого лиса, главу подпольной организации" ещё пуще прежнего.
… День для мистера Персиваля Уизли не задался – его трижды – трижды! – вызывали на ковёр, где министр под конец явно неодобрительно смотрел не только на порозовевшее лицо и выступившие веснушки на лице личного секретаря, но и на его аккуратную, расчёсанную с гелем для волос, укладочку.
Секретарши после третьей выволочки уже прекратили пользоваться Косметическими заклинаниями, не говоря уже об обычной магической косметике, а секретари поднимались в отдел из курилки только когда слышали исступлённые, переходящие в визг, истерические крики шефа: "Куда, я вас спрашиваю, подевались все мужчины?!", получали полную порцию моральных оплеух и люлей и снова убирались "к себе", в курилку на лестнице, у большого окна, которое они заворожили на безоблачный солнечный день, чтобы хоть что-то в этой жизни проклятущей было бы приятно.
К окончанию рабочего дня кто-то отлучился из курилки и сбегал за ящиком дешёвого огневиски. И, когда шеф и его ненавистный подкаблучник Уизел ушли, оба багровые друг от друга, в отделе начался настоящий кавардак с блэкджеком и шлюхами. Начались грязные танцы.
Танцевали все…
… Северус, всё же, сжалился над молодым человеком и вернулся к нему, мягко обнял за плечи и по-братски поцеловал, потом, не дожидаясь реакции Квотриуса, быстрыми шагами проследовал в трапезную, приказав стольнику – бритту Выфху приказать кухонным рабам отдать ему и передать Господину дома шесть подгоревших хлебов, что лежали на кухне на деревянном блюде.
Тот исполнил приказ Господина с невероятной скоростью. Разумеется, хлебы остыли и стали жёсткими, но Северус, как и полагается стоику, всё также, не ложась на подушки, хотя хотелось лечь и заснуть неимоверно, медленно и рационально сжевал их и ушёл в свою опочивальню, захватив с низенького, длинного, трапезного столика большую чашу для вина, сейчас пустую и чистую.
В своей комнате он напился тепловатой кипячёной воды – не сишком много, ведь ему предстоял дальний путь, вышел из комнаты, вооружённый рапирой, привязанной за гарду к позаимствованному у Квотриуса воинскому кожаному поясу и приказал кстати попавшемуся на глаза Таррве – надсмотрщику,чтобы привёл он трёх дюжих рабов, да посообразительней, и поскорее.
Приказ Господина – закон и для свободных домочадцев, поэтому минут через пять Северус вышел на ещё сумеречную улицу, удивляясь про себя, что солнце – весёлое раннее июньское солнце – ещё не встало, в сопровождении рабов – бриттов в самом расцвете сил, красивых, но с несоразмерно большими носами, то есть сыновей Малефиция от рабынь народцев всевозможных, имевшихся в наличии рабынь – бритток. А это были уэскх`ке, и скотардх`у, и даже х`васынскх`.
За корень имбиря расплатился один из рабов, которому Снейп сунул мошну с монетами, торговец приседал и подпрыгивал от удовольствия из-за невероятно выгодной сделки, маскируя это чувство неразборчивым лепетанием на народной латыни о счастье услужить Господину дома Снепиусов, высокородному патрицию Северусу и тэ пэ.
Северус не удостоил торговца даже взглядом, стоя поодаль от торжища, но, благодаря развитому за время преподавания в Хогвартсе слуху, разумеется, слышал все его слова. Тот благословлял теперь уже и всех богов, начиная с Юпитера и Минервы и заканчивая труднопроизносимым именем неизвестного Северусу божества, видимо, местного происхождения.
– Эй, раб, понесёшь эту пряность и отвечаешь за неё, как за зеницу ока! – грозно окликнул покупателя Снейп. – Я направляюсь в термы и попробуй только откусить или хотя бы зубом поцарапать клубень, да поразят тебя боги, живущие в священных рощах и в шатрах на небесах дальних!
Раб убрал драгоценный ингредиент в холщовую торбу, висевшую у него поперёк живота и до земли склонился перед Господином, затем повернулся к торговцу, отвесил ему полупоклон и отошёл, встав за спиной Господина, как и остальные двое, хранящих благоговейное, показное молчание, рабов – старших сводных братьев Квотриуса по неуёмному в половой жизни Папеньке.
… В термах было ещё малолюдно, но не пусто, как ожидал Северус.
Что ж они, граждане Сибелиума, так мыться-то любят?
Раздевающийся Северус подумал о них, неутомимых помоечниках, с опять зашкаливающим раздражением.
Но, оказавшись в прохладной воде фригидариума, он забыл об остальных ромеях, так велико было его удовольствие от плавания по небольшому бассейну.
Граждане, как и все ромеи, не умеющие плавать, с изумлением смотрели на чародея – нового Господина дома всадника Снепиуса Малефиция по имени Северус, скользящего по водной глади и не касающегося при этом такого близкого дна фригидариума ни ногами, ни даже руками, хоть изредка.
Наконец, Снейп заметил изумлённые взгляды граждан, миновал калдарий и перешёл сразу в тепидарий с водой градусов шестидесяти – местную парную, где и отмокали и мылись.
Тут же к нему подбежал раб – банщик и натиральщик в одном лице и особенно тщательно стал обкатывать Северуса вонючей, стоялой мочой, а затем начал соскребать специальным скребком изрядное количество грязи с тела Господина Северуса – чародея, тихо млея от восхищения таким нездешним, неромейским сложением его тела.
Северус отказался от идеи принести в термы мыло – во-первых, это было бы несусветным анахронизмом, в общей-то бане, а не в закрытом от посторонних глаз доме Снепиуса, Северус всё никак не мог отнестись к давшему ему кров дому иначе. А, во-вторых, банщику бы понадобилось ещё и объяснять на глазах моющейся публики, как этим самым мылом пользоваться, да и обтереться кусочком мыла самостоятельно – вовсе не значило соскоблить грязь, так только, пот смыть.
Затем банщик осторожно промыл водой тяжёлые, намокшие, чернющие, длинные, не как у ромеев, волосы Господина, и Северус, слыша похотливое сопение и всхрюкивание в ближайшей кабинке, поспешил снова охладиться и, несмотря ни на что, хорошенько поплавать во фригидариуме.
Наконец, чистый и довольный жизнью Снейп покинул термы, уже не заглядывая в библиотеку, зная, что дома его всегда ждут свитки поновее и… поигривее.
Рабы тут же окружили Господина и на радостях и, видя, что у того хорошее настроение, заговорили, благословляя римских богов и богинь за удачное посещение терм Господином Северусом.
Да, давненько я не плавал, считай с конца прошлого сентября, вот и устали мышцы от неожиданной нагрузки. Эх, не надо мне было устраивать второй заплыв, а то руки болят, ну да ладно, буду теперь ходить в термы по утрам – и народу немного, и вода всё почище, чем к вечеру. Но это только по возвращении из похода на варваров. Эх, только жизнь начала налаживаться, а уж покидать этот, в общем-то, милый, уютный городишко, – расслабленно подумал Снейп.
– Довольно славословить меня. Ты, раб, как там тебя?
– Вых`ро, Господин мой Северус.
– Так вот, Вых`ро, покажи пряность. Быстро!
– Вот клубень, Господин мой, и Кордрэ, и Авикус – свидетели того, что не открывал я торбы за всё время вашего мытья.
Ого, одному из сыновей Папенька дал ромейское имя. Видно, особо красивой или сообразительной да услужливой была, а может, и до сих пор, жива, ставшая древней старухой наподобие этой дряни Кох`вэ, его мать,  – решил Снейп, осматривая корень имбиря на предмет повреждений.
Но таковых не оказалось.
Но мне сейчас не до рабских генеалогий, мне предстоит аппарация в монастырь и проникновение в библиотеку или там, хранилище свитков и вощёных дощечек, в общем, дело предстоит архиважное.
Для удачной аппарации по "картинке" нужно будет как следует сосредоточиться на виде монастыря, вырванном из разума покойной Нины, а что-то не хочется делать это под пристальными, хоть и бросаемыми украдкой, исподлобья, взглядами трёх пар глаз.
Пожалуй, отошлю их домой.
Да, это единственный выход. Всё равно не убегут, они же рабы, привязанные к родному дому, да бесплатной жратве, а работой их не особо загружают…

– Ступайте в дом без меня. Это – приказ, – сообщил Господин
Рабы опешили от непонятной для них новости. Они давно уже заметили, что Господин Северус был при оружии, а  вооружён он был странным длинным, очень тонким трёзлезвийным железным мечом.
– Но… – начал было Авикус, доселе молчавший.
– Молчать! Рот на замок! И все в дом. Ты, Вых`ро, отдашь клубень Господину Квотриусу и передашь, что он нужен для зелья, поэтому пусть Господин Квотриус, брат мой – бастард, сохранит его до вечера в своей опочивальне, ясно?
– Да, Господин мой Северус, я отдам сей клубень Господину Квотриусу, скажу ему, что нужен сей клубень для… зелья, – медленно выговорил неизвестное слово раб, – и чтобы хранил он пряность до вечера в своей опочивальне.
– Да ты молодец, Вых`ро, вот и соделай так. А теперь – оставьте меня одного, ступайте же!
Рабы, молча, поклонились до земли Господину и ушли наконец, переговариваясь между собой, видимо, о странном клубне, за который Вых`ро отдал очень много денег – цену трёх взрослых, сильных рабов – монету стоимостью в пол-коровы и о том, что может означать вполне ромейское, но непонятное слово "зелье". Ведь, наверняка, от Господина Северуса можно ожидать только чего-то колдовского.
Северус подумал, где бы в городе или за его пределами, но неподалёку, чтобы не тратить лишних сил, а то ещё и ноги, вдобавок к рукам, заболят, найти спокойное, уединённое место для аппарации, чтобы не шокировать граждан Сибедиума, да и даже опровождающих их рабов внезапным исчезновением – был человек, и нет его.
Снейп не хотел, чтобы расходились по городу ненужные слухи о колдовстве Господина дома Снепиусов, который тот произвёл прямо на глазах людей и рабов.
Вдруг Северус вспомнил про лес, находящийся как раз по прямой, если идти по этой улочке вниз, пройти два больших хозяйства и… вот он, лес… На опушке в густой высокой траве можно укрыться от любопытствующих взглядов, хорошенько сосредоточиться, постояв с полминуты с закрытыми глазами и аппарировать в монастырь, если повезёт, в чём профессор не был уверен – из дальней перспективы зелёной долины невозможно было рассмотреть подробности строений монастыря.
Значит, придётся аппарировать на невысокий перевал и оттуда пешком дойти до ворот монастыря, днём по обычаю старинных христианских и кельтских святилищ открытых, по дороге успев наложить на себя Дизиллюминационные Чары.
Ведь никакого чужака, будь он хоть трижды одет, как варвар или ромей, не допустят в святая святых монастыря – келью летописца и прилегающее к ней помещение с хроникамии былых годов, куда и стремился проникнуть профессор.
Под эти необходимые сейчас размышления зельевар направлялся в избранное место и уже достиг его, не заметив, и только по внезапно сгустившимся сумеркам понял он, что углубился в чащобу. По инерции он прошёл чуть дальше, туда, где светлело пятно лесной поляны, вышел на неё и… обомлел.
Здесь было такое разнотравье – и высокие Anaestetia sorbum – кровеостанавливающий, обезболивающий сок которых известен был в роду Снеп ещё до десятого века, и Sarbinium qastium – трава, повышающая возможность зачатия в роду мальчиков, и Malicenna controbium – злая травка, заставляющая съевшего навар из неё, такой вкусной и пахнущей, словно свиное жаркое – деликатес в этих краях, делать всё вопреки своему желанию целых пять суток, и многие другие лекарственные, целебные и волшебные растения, мхи и хвощи – полянка оказалась заболоченной, но профессор ползал по ней на четвереньках, выискивая всё новые малорослые цветы, соцветия и травы.
Так, он нашёл мох Curbilium somniaе, споры которого, растворённые в любом алкоголесодержащем напитке, возвращают нормальный, здоровый сон и трезвость рассудка при нервных потрясениях без вредных последствий, в отличие от зелья Сна-без-сновидений, вызывающего на определённых стадиях наркотичеcкое привыкание. Но колдомедики вовсю использовали на потрясённых студентах Хогварта в мае девяносто восьмого именно это, особенно вредное для молодых организмов зелье.
На полянке разрослась крепкая, крупная лесная полынь Artemisia absinthium, на основе которой, имея под рукой простейший перегонный куб, можно было сделать прекрасный абсент, ведь по названию травы напиток и поименован был так французами. А ведь сделать перегонный куб так просто! Но сначала – рана в спине, потом – амуры с Квотриусом, после которых днём Северус старался хоть немного поспать – свои классические четыре часа, а сейчас на носу – поход на х`васынскх`.
Зельевар нашёл ещё множество полезных, необходимых и просто милых сердцу Мастера Зелий вымерших растений, собиранием и классификацией которых занимался самый младший, так и не женившийся сын Хокиус в большой и дружной семье Ульция Снепа.
Последний всё в том же десятом веке написал, вернее, продиктовал из-за болезни глаз старшему сыну Корусу "Хронику семьи благородных чистокровных волхвов Снеп" – единственный источник, рассказывающий и о Снепиусе Малефиии, и о Веронике Гонории, и об их живом! – сыне и наследнике – первом чародее в роду по имени… Северус.
Там не было ни слова о двадцатилетнем отчуждении Вероники от супружеского ложа и причине её опалы, пришедшейся на самые цветущие годы жизни женщины, ни о Нине, ни о… Квотриусе.
Ладно, об этом придётся подумать после возвращения в дом Снепиуса, вернее, "мой" дом, ведь Папенька добровольно, ну, не без демонстрации силы, конечно, передал все свои полномочия Господина дома мне.
Так, Сев, встань, да не отряхивайся, всё же мокрое! О, и руки грязные, как же я буду такими лапищами пергаментные свитки трогать?
Надо срочно найти ручей и ополоснуть руки как следует. Вот, к примеру, эта чудесная заболоченная полянка явно подпитывается водой от внешнего источника, обойду-ка я её кругом, может, и найду ручеёк хоть какой-нибудь, а то, пока я в термах был, да сюда попал, солнце взошло уже высоко – скоро полдень, а я ещё здесь, в окрестностях Сибелиума.
Надо торопиться! А то ещё неизвестно, сколько до монастыря от места аппарации добираться, да там – пока в башню войдёшь, да будет ли хранилище или библиотека открыты или же придётся прямо при монахах, невидимому, применять Отпирающее заклинание…
Вот, где-то журчит, ах, вот же он,
– Северус снова встал на колени и погрузил руки в холодную, чистейшую воду, вымыл их, потерев ладонями друг о друга и умылся.
Не удержался и попил из пригоршни… Тотчас всё закружилось перед его глазами, он почувствовал лёгкую тошноту и закрыл глаза, теряя сознание.
Последним видением его был монастырь, раскинувшийся в зелёной горной котловине, он почувствовал рывок в районе пупка, как при использовании порт-ключа и… Снова почувствовав себя хорошо, Снейп открыл глаза – перед ним, как на ладони, но совсем близко, стоит только спуститься вот по этой тропочке, виднелся монастырь Святого Креста, со всеми его строениями – церковью и башней, а также довольно многочисленными полуземлянками – кельями.
С праздничной литургии, – а-а, ведь сегодня, наверное, воскресенье! – направлялись в незаметное, приземистое здание – трапезную – монахи в чёрных рясах и клобуках с ясно различимыми отсюда искусно вышитыми, одинаковыми у всех крестами с буквами, объединяемыми по-гречески в "И Х НИКА"* .
Снейп вспомнил, что стоит на видном месте, в нездешней одежде, да ещё и с оружием на поясе и взмахом волшебной палочки навёл на себя Дизиллюминационные Чары, став невидимым глазу маггла. Только прирождённый, чистокровный маг был способен лишь… почувствовать их, но не найти объект сокрытия. Для этого нужны были особые Разоблачающие Чары, которыми владели в его время буквально единицы. Магглорождённым или полукровкам такие фокусы не удавались.
А здесь, в монастыре, вряд ли было возможно повстречаться с магом – чернецом, да ещё чистокровным – ха! – да ещё нос к носу, а именно такое расстояние должно быть между волшебниками, чтобы умеющий наложить Разоблачающие Чары воспользовался бы своим талантом.
Но надо дождаться, когда из церкви выйдут проводившие службу священники и дьячки в праздничных облачениях, тогда на время позднего завтрака – а, может, у них это уже обед? – монастырь и башня хронописца, вон, вон именно он спускается по длинной приставной лестнице, опустеют.
И… дорога в хранилище почти двухвековых, если верить легендам церковников, мудрости и хроник свободна!
Снейп осторожно спускался по узкой, прихотливо вьющейся тропке, которая, в отличие от основной дороги, по которой ездили телеги варваров и их колесницы, заметно сокращала путь к воротам, на последних пяти футах соединяясь с главной дорогой, ведущей в… закрытые сейчас окованные железом громадные деревянные створки.
Северус прибавил шаг и почти скатился, чуть не поранясь о рапиру, со склона, подбежал к воротам, волшебная палочка услужливо скользнула ему в руку, и произнёс, взмахнув ей "по уставу":
– Alohomora!
Дверца для пеших посетителей, врезанная в створку главных ворот, отворилась с гнусным, громкимлязгом и грохотом, разносящими эхо – эх, о нём-то я и не подумал! – по всей обширной горной котловине. Монастырь справа имел огороды и сад за небольшим заборчиком, спереди был спуск холма, а сзади и слева стоял стеной вековой, несокрушимый, прекрасный хвойный бор.
Снейп осторожно ступил на освящённую землю и притворил дверцу, издавшую, на этот раз, жалобный стон, но привратник затем и закрыл ворота, что тоже пошёл в трапезную.
Северусу на пути встретился только один, совсем молоденький, монашек с перекошенным на левую сторону лицом, перебирающий чётки и картаво произносящий "Pater noster" себе под нос, бубня молитву с такой яростью, словно это была Avada kadavra. Снейп ухмыльнулся про себя, но монашка на всякий случай пропустил, а потом бегом ринулся к подножию лестницы, ведущей в башню. Через минуты две активного подъёма он, запыхавшийся, стоял у закрытой на огромный, амбарный замок окованной стальными – да! – не железными, листами дверцы, в которую мог бы войти, только согнувшись. Это на случай осады врагами дверца – единственное отверстие в башне, находящееся на высоте почти трёх с половиной ярдов** над землёй. Снейп, посмотрев вниз, обнаружил у себя небольшое головокружение и поспешил перебраться со всего лишь приставной, хоть и крепко сделанной, лестницы, в уверенно стоящую почти вертикально башню.
Северус произнёс Отпирающее заклинание снова, и дверь, на этот раз хорошо смазанная, и потому без шума, открылась, а замок остался висеть на стене, раззявив дужку.
– Господь с тобой, инок, спасибо, что принёс поесть старцу. Назовись, Бога ради, упомяну я сегодня имя твоё во святом крещении пред отходом своим ко сну. Ты ли это, отрок Габриэль, как обычно? Подошёл бы ты поближе, а то и яствами праздничными не пахнет, – раздался тихий, но уверенный голос монаха – хронописца.
Хронописец говорил на вполне правильной латыни.
– Есть я ангел Господень, пришёл сказать тебе, дабы спустился ты и разделил трапезу с остальными братьями во Христе, а не ждал, когда милостиво принесут объедки тебе за благородный труд твой, – выдал, улыбаясь про себя, Северус.
Он исчерпал, кажется, весь свой запас знаний о церковных маггловских "чудесах" и ожидал, что монах тут же вскочит, как ошпаренный и побежит к собратьям сообщить о "чуде", которого он удостоился.
Но монах только испуганно обернулся на голос и, не увидев никого, горько улыбнулся сам себе, бормоча:
– Вот, сторый дурак, ангела Господнего узреть хотел. Может, ещё и ноги новые ты взамен старых, неходячих, попросил бы?
– Так не можешь ходить ты, старче?
Снейп увидел теперь, что хронописцем был дряхлый старец, как ни странно, из ромеев, что было хорошо заметно по его всё ещё прямой спине и гордым, хоть и покрытым густой сетью морщин, чертам лица.
Что же могло привести римлянина к христианству не там, на Континенте, где вовсю шли непрекращающиеся жестокие набеги варваров, а здесь, на Альбионе, где римляне сами других, конечно, варваров, но притесняли, беря с них дань мехами, каменьями, овцами, коровами, людьми, ышке бяха, да диким мёдом и грубыми шерстяными и валяными тканями, в которые одевали и обували своих рабов?
… Ведь уже тридцать лет тому, в триста девяносто пятом году единой Римской Империи не стало, сыновья Кесаря Феодосия развалили её на две почти равных по территории, но не по стратегическому положению, части – Западную, заполонённую варварами, вконец оккупировавшими Рим и ближайшие к нему земли, которые вскоре ассимилируют ромеев, и Восточную, на основе которой развивается новое греческое, "ромейское" государство – Византия.
Но на Альбионе, отгороженном от людских страстей и напастей полчищ варваров Каналом, время ещё века полтора-два будет течь по-прежнему, пока англов и саксов – переселенцев из лесов Германии, да небольшого числа ютов из будущей Дании не станет так много, что они образуют семь варварских королевств от границы со скоттами – северными родами и кланами бриттов, до юго-востока к тому времени уже Британии…
– Встань и ходи.
В голову пришла эта цитата из Библии, которую Северус немедленно озвучил.
Старик рванулся, уцепился за край пюпитра, на котором лежал недописанный свиток, и попытался встать на давно высохшие ноги, но рухнул, как подкошенный, воскликнув:
– О, ангел, не смейся над монахом старым, молю тебя! Родился я таковым, услышал потом проповедь доброго странствующего пастыря, и когда исполнилось мне шестнадцать, упросил родителей, а у них были ещё сыновья, отвезти сюда меня, где и принял я, девственник безгрешный, святое крещение. И ещё скажу тебе…
Но Северус не слышал уже ничего, кроме стука крови в висках, гулом отзывавшегося в голове – он увидел приоткрытую дверь, ведущую в камору с округлыми стенами, вроде библиотеки. Там на многочисленных полках лежали свитки, а в другой стороне каморы несколько полок было отведено под аккуратно лежащие друг на друге стопками вощёные таблички.
Снейп ринулся туда, стараясь громко не дышать и взял один из свитков наугад:
"Лета четыреста тринадцатого года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа месяца июля… " Так, это слишком рано. Надо искать май, ну, или, в крайнем случае, июнь, пока дошли вести, четыреста двадцать второго, да, их нет уже больше четырёх лет… Где же, а посмотреть дощечки я успею, обязательно, хоть бы мне пришлось заночевать в этом хранилище – так оно обширно, где же?
Вот что-то не такое пожелтевшее от времени. Так,
"Лета четыреста двадцать первого года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа меся… ". Нет, не то, но как же близко!
Постой, Сев, они же по хронологии лежат, слева направо, значит, примерно этот свиток. Спокойствие, только спокойствие, смотрим:
"Лета четыреста двадцать второго года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа месяца июля… "
Ну вот, совсем близко, можно и просмотреть:"набег пикты теи, сожигаше церковь Божию и развороваше мозаики кои в баптистерии… ", ещё – "в конце месяца сего пришедше добрые пастыри от гвасинг вождя его Нордре сказаше же тои нечестивый Нордре не хотим имати веру чужую но даже нашей не исполняем хотя боги наши живяше на небесах и на земли в деревах священныих рощ… рабам е быхом прочитано слово Божие и бе середи племени Гынга нечестиваго народца гвасинг тое двое рабы со сумяшеными древесными палочками и ежели приходяше вои племени сего поглумити ся над рабами семи читаше нараспев на чистой латыни и иных языцех неведомых но не знаше бо раб тот зачем творяше волхвование сие без толку один из них сотаршый лет осьмнадцати вельми лепый ни ликом ни власы ни сотроением не схожий с гвасинг одеяние ево бе длинным но прореженым цвета кесарского багреца иной же лет десяти имаше глаза не как у людей гвасинг но ако смарагды хоть и щурившись бываше часто месяцы того бе набег пикты но не сожигаше оне церкви Божией а лишь унесше паникадила церко… "
Всё, остальное неважно, значит, выжили оба и старший защищает – подумать только!Уму непостижимо! – врага своего кровного, Поттера. Но, выходит, как говорится в хронике, старшему из них было около восемнадцати, а ведь Тёмный Лорд на момент поединка, если бы не его псевдо-бессмертие, был бы восьмидесятилетним магом и уж красивым его назвать могло только больное воображение придурочной, помешанной на нём Бэллатрикс, не более.
Так значит, их карма изменилась, и они потеряли магию, стали рабами!
Но, странное дело, Волдеморт сбросил около шестидесяти! – лет, а несносный Поттер, скинул всего – ха! – семь лет. Я уверен, что именно Гарольд виноват в этом идиотском фокусе с перемещением во времени своей внезапно проявившейся стихийной магией, а дальше всё пошло, как по накатанному. И х`васынскх` вовремя подсуетились.  Вот ведь "ситуёвина" какая, как сказал бы господин Директор.
Всё происшедшее с ними противоречит трём основным аксиомам магии, ведь линейное время не возвращается вспять для двух магов с различной скоростью, да, поцелуй меня Дементор, оно вообще не возвращается вспять, никогда!
Вот я, к примеру, ни ясности рассудка не потерял, ни одного заклинания, даже самого заковыристого, не забыл и, наконец, не помолодел!

– Сев, а Сев, а ведь ты всматривался в медное, отполированное зеркало только, чтобы тщательно побриться. А вот когда ты в последний раз просто, внимательно глядел на своё отражение? Вдруг ты тоже… помолодел, примерно, как Поттер, лет на пять-семь? – спросил Снейпа внезапно проснувшийся внутреннний голос.
– Чушь! Бред! – чуть было не завопил вслух Северус, но сдержался.
Однако семена подозрительности к собственному возрасту… в этом времени были уже посеяны в его душе, да и рассудке. Он подумал, что, возможно – о, только возможно! – помолодел немного своею собственной персоной.
… А вот кто такой "Гынг нечестивый" из хроники? – постарался переключиться на насущную тематику профессор.
И ему это вполне удалось. Он начал усиленный мозговой штурм возникшей загадки:
Понятное дело, что это искажённое Х`ынг, но таких имён у х`васынскх` нет, на конце должна быть, по крайней мере, гласная, если хронописец не исказил имя вождя племени, как название народа, то есть почти до неузнаваемости…
Но не будем умножать сущности, как говаривал старина Оккам – маг и монах. А что, в средние века такое сочетание часто встречалось.
Итак, Х`ынгэ, Х`ынго, о! – Х`ынгу – "блестящий", вполне подходящее, пафосное имя для наследственного вождя племени. Значит, допрос пленных других родов и племён народа х`васынскх` значительно упрощается – нужно только спрашивать под Веритасерумом место кочёвки племени вождя Х`ынгу! З-з-амеч-ч-ательно!
Так, теперь хотелось бы найти сведения о военачальнике Снепиусе Малефиции и, если повезёт, о его семье, а то мне тот, другой… Северус – наследник и основатель рода магов Снепиусов  из "Волхвов Снеп" десятого века теперь покоя не даёт. Как такое может быть, что родители этого утонувшего мальчика в "Хронике волхвов" упомянуты правильно, а вот с первым волшебником в семье – такая путаница?
Где же может быть эта информация? А, в хронике за четыреста третий год – время переселения Папеньки из Западной Римской Империи, навождённой ост- и вестготами, бургундами и прочей воинственной шушерой, с семьёй на Альбион с Континента… Или позже, когда прославился он набегами и превращением в данников Императора, в конечном итоге, народца уэскх`ке. Но я не знаю, в каких годах это было… Верно, вскоре после переселения.
Итак, начну наугад с четыреста шестого года, нет, лучше посмотреть попозже, к примеру, где-то здесь…
Вот, вот она, хроника:
"Лета четыреста десятого года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа пришед же поганый нечестивый да злой знатный вельми ромей Снепиус Малефиций Тогениус… " Ур-ра! Читаем дальше, да с превеликим интересом, как сказал бы Квотриус, нет, мой возлюбленный Квотриус: "… Малефиций Тогениус в землю поганого народца уэсге теи и с легионом своим воеваше тую землю примучив же неслыханными в мире хрестьянском жестокостями и насилием народец тот тако уэсге стали данниками ромейского Кесаря и послаше бо Снепиус Малефиций Тогениус поганый сей весть Кесарю своему о новых данниках и назначил ево главенствоваший у поганых ромеев военачальником великим отослаше ему фибулу златую палудаментум*** семью ево жену поганую Веронику Гонорию с сыном малым но покараше милостивый и справедливый Господь Бог наш нечестиваго Малефиция за зло учиненное над народцем доселе нечестивыим но слободныим да смывахом изо судна во переправу на Альбион малого сына ево за что рагневаше ся поганый ромей на женку свою и отлучил ея от ложа супружескаго а сам совокупляше ся с рабынями своими имев же любимицу средь них и сын ея единородныий приготовахуся како наследнице рода и Господине дома ибо тако принято у ромеев поганых месяца ноября пришед же пикты теи до монастыря а стена вкруг него быхом незавершена и пожгоше они церковь Божию монахи же укрыше ся в башню ко времени тому бе построяше ся… "
Так это у пиктов развлечение такое – сжигать "церковь Божию" и что-нибудь ещё пакостное сделать. Значит, в округе своего монастыря монахи, ходившие и к х`васынскх` и к знающие, а, занчит, дошедшие и до уэскх`ке, пиктов окрестных покрестить забыли, вот и кушают теперь, что сами себе на стол подали. Как ещё пикты у них яблоки из сада не воруют, просто удивительно, что и морковку не выкапывают. Наверное, не знают, что… это можно есть.
Ну да, монастырь-то на их землях, может, и церковь сделали из деревьев во-он того леса, что отсюда, как на ладони, а он, зараза, наверняка, священен для низкорослых, но сильных человечков. Видно, не учли господа монахи этого обстоятельства, не разведали местности, не задобрили, отчего-то некрещённых пиктов. Наверняка, вождь племени, как и "Нордре", отказался принять новую веру.  Да что мне-то до печали христианской общины! Не той я веры, чтобы уж излишне переживать за них.

– Отче Аббакум, принёс я, отроче Габриэль, тебе поесть. Оторвись от труда своего тяжкого, помолись перед едой и вкушай с Богом.
Эти слова, неожиданно, для Снейпа, пропел слащавый, молодой голос сзади, в келье старца – хронописца.
Небось, всё вкусное по дороге сам умял, ишь, брюхо какое, а ведь от силы двадцать годочков этому грязнокровке – вольноотпущеннику какого-нибудь старого ромея, не имевшего наследников, отца этой рожи.
Вон, носище какой, а сам черноволосый, да черноглазый, а глазки и красные губки аж масляные, эка дрянь!
– подумал профессор.
Он внимательно вглядывался из-за приоткрытой двери в новое, непрошенное, действующее лицо.
А вот мой Квотриус тоже имеет и чёрные волосы, и блестящие глаза, но не масляные даже в момент страсти, тогда они словно бы светятся, и рот у него целомудренный, но… какой же умелый! Да и я, оказывается, сам не промах – довёл парня до потери рассудка ласками своими черезчур уж страстными.
А вот мне хотелось бы испытать такую ласку, которую я подарил сегодня ранним утром – боги! Как же же давно это было! – моему возлюбленному…
Так, Сев, не о том ты думаешь, не за похотливыми мечтами ты сюда пришёл, погляди-ка на вощёные таблички – что там?

– Демон-искуситель являлся мне в отсутствие твое, отроче Габриэль, под видом невидимого глазу ангела Господня, искушал он меня встать и пойти, как говорил Господь наш Иисус Христос расслабленному, и поддался я искусу сему, встал, но вцепился в пюпитр, однако не удержался и упал. Только много времени спустя поднялся я на табурет свой, как делаю обычно, если засну, грешный, за работой, да и свалюсь на пол.
Потому поститься и молиться начну я прямо сейчас, а работа, так уж и быть, подождёт – душа важнее. Прошу, не искушай меня яствами, а съешь всё, что принёс для меня, да поскорее, не томи меня.
Ишь, нашёл, тоже мне, дьявола… Какие же они пустобрёхи, эти монахи! То им ангелы мерещатся, а как упадут с табурета – сразу дьявол. А, может, я – весёлый чертёнок, не более? Так ведь нет, подавай им полноразмерного дьявола, Адского Сатану, на меньшее они не согласны!
Так, посмеиваясь про смебя, думал Северус, стараясь разобрать скоропись, совсем уж нечитаемую на вощёных дощечках.
Он перебирал их, стараясь перекладывать из стопки в стопку аккуратно, как лежали они чуть правее.
Ладно, возьмём, к примеру эту, и постараемся вникнуть в титлы, о которых я только слышал, но их церковники, как видно, используют уже вовсю.
"Лта от Рства Г-ня И-са Х-а четыреста д-сят-о" Так, лета от Рождества Господня Иисуса Христа четыреста десятого, это можно разобрать. Вот бы сличить дощечку с хроникой на пергаменте, которую я читал!
Профессор с головой ушёл в изучение скорописной вощёной дощечки, через некотое время он почувствовал, что мозги его закипают, страшно разболелась голова, но Северус прорывался сквозь процарапанные на воске немногочисленные буквы и множественные титлы, пока не стал читать ясно о… Всё том же набеге Снепиуса Малефиция на уэскх`ке и трагедии, свершившейся во время переправы через Канал.
Он бросил читать, поняв, что сначала создавалась по "горячим следам" скоропись на воске, а потом она разворачивалась в более подробную хронику на пергаменте.
Больше в хранилище письменной мудрости делать было нечего, и начало, как-то подозрительно рано для июня, темнеть, и простая, ясная, как море, освещаемое закатом в штиль, догадка поразила профессора:
Я попал не в июнь, а в начало августа, поэтому такие длинные, тёмные, то душные, то грозовые ночи, поэтому так поздно светает и рано темнеет, поэтому солнце не доходит до точки зенита, а обретается довольно низко от него в полдень. От того и духота, что гроза одна уже была, но по этакой жарище придут и новые, более холодные, и погода сменится на обычную сентябрьскую. Только вот каков сентябрь в… этом времени?.. Вот поживём и увидим.
Толстяк Габриэль закрыл снаружи дверь в хранилище разума, если его можно так назвать, но это действительно самое "умное" место в монастыре, и Северусу ничего не оставалось, как сконцентрироваться на образе спальни Квотриуса, где сейчас должен был лежать недостающий ингредиент для Сыворотки Правды, и приготовиться к аппарации в опочивальню младшего брата.
Ульций Снеп в далёком десятом веке продиктовал своему сыну Корусу явную ложь, быть может, и непреднамеренно, если до самого почтенного старца и главы большого семейства лордов Снеп дошли уже искажённые факты, – думал Северус перед аппарацией.
Он старался превозмочь жуткую головную боль, терзавшую его мозг, рассуждениями на интересующую, насущную тему.
Но, быть может, у составителя "Хроники семьи благородных чистокровных волхвов Снеп" были и свои причины так резко изменить историю рода.
Скорее всего, недостаточно "чистое" происхождение Квотриуса тому виной или… внезапно, невесть откуда взявшаяся боевая магия и волшебная палочка у моего возлюбленного, вместе взятые.
В любом случае, искажение имеет место быть, а уж о способностях и волшебном оружии возлюбленного… брата я сам позабочусь.
… Да так ли уж линейно время?..

____________________________________________________

* Надпись означает : "Иисус Христос – Победитель".
** Один ярд равен трём футам и составляет девяносто одну целую, сорок четыре сотых сантиметра.
*** Палудаментум – пурпурный плащ полководца.

0

21

Глава 20

Тох`ым нёс хворост, прижав кучу веток к груди и от жутких видений, охватывающих его поражённый лихорадкой мозг, чувствовал, что сходит с ума. Эти воспоминания из прошлой жизни были настолько ужасны, что иногда Тох`ым выл, как зверь, и плакал, как неразумное дитя, в надежде на то, что станет легче.
… Вот он сидит на резном деревянном, изукрашенном хитроумными вкраплениями кусочков кости, высоком сидении, не опираясь на тоже высокую и изукрашенную также, как и сидение, спинку. Тох`ым знает, что всё это деревянное сооружение называется "тх`рон", и на нём имеют честь восседать только величайшие вожди.
И всё бы хорошо, но Тох`ым испускает луч из своей деревянной палочки, вполне подчиняющейся ему, произносит непонятно, что обозначающее, но такое знакомое слово: "Крусио", и маленькая девочка, стоящая перед ним, падает навзничь и бьётся в судорогах непонятной боли.
Да, ей больно, ужасно больно, но тут к Тох`ыму подходит бледный человек с чёрными, до плеч, волосами, и пустыми чёрными же глазами – омутами, но совсем непохожий на Истинных Людей, губы его бесцветны и тонки. Человек этот в чёрной одежде, ладно облегающей его стройное тело, подаёт Тох`ыму что-то маленькое, при ближайшем рассмотрении оказывающееся ёмкостью для жидкости с густым, пряным, горьковато-сладчащим, непонятным, ни на что известное Тох`ыму не похожим, ненастоящим каким-то запахом. Но Тох`ым,
отчего-то, очень доволен этим запахом.
Тох`ым принуждает человека в чёрном сделать что-то, ему не нравящееся, но тот отказывается и смирно встаёт перед Тох`ымом, склонив почтительно, как перед вождём, голову. Снова тот же луч и то же слово вылетают из палочки и рта Тох`ыма, и вот уже стройный человек молча корчится на странных изукрашенных четырёхугольниках, отполированных до блеска.
И Тох`ыму нравится смотреть на жуткие муки людей, которые страдают по его вине, нет, его воле!
Девочка кричит, захлёбываясь, а человек только прикусил губу, чтобы не издать ни звука – гордый! Тох`ыму… тому Тох`ыму нравится этот человек, но он продолжает мучать и его, и девочку. А ведь оба – и мужчина, и девочка страдают, это видно по их изломанным в муке телам, уже захлёбывающемуся, не проходящему через сжатое в судорогах горло крику девочки и… строгому молчанию мужчины.
Наконец, Тох`ыму надоедает смиренное, а, скорее, гордое, молчание человека в чёрной длинной одежде, он говорит: "Фините инкантатем", и человек быстро, словно такая боль ему не в новинку, приходит в себя и встаёт с изукрашенного пола, не земляного, но из больших, блестящих плит, невиданного Тох`ымом никогда прежде в этой, рабской жизни, но, почему-то, знакомого.
Тут только Тох`ым замечает множество людей, склонивших покрытые чем-то белым лица, в чёрных широких и длинных, до земли, одеждах, и один из них поднял голову, как бы желая выказать стремление услужить Тох`ыму, сделав то, от чего отказался и за что был наказан черноглазый, бледный человек, так мужественно, прямо, как Тох`ым сегодня, перенесший сильную боль.
И вот Тох`ым произносит, обращаясь к уже не кричащей, а словно бы умирающей девочке то же: "Фините инканкатем", странные слова, и почему только Тох`ым помнит их? Но девочка продолжает биться в судорогах, постепенно стихающих и жалобно стонет, вскрикивает, как раненый воин, и плачет. Однако тому Тох`ыму из видения совершенно не жалко девочку, наоборот, он доволен её мучениями и радуется.
Потом… тот, ненастоящий, злой Тох`ым, подзывает к себе того низкорослого плотного человека с невиданными, серыми, как небо зимой, глазами и пухлыми губами и даёт ему ёмкость с жидкостью. Тот становится на колени и целует край багряной, длинной, красивой одежды Тох`ыма, преклоняясь, как перед великим божеством. Затем неуверенно, словно ожидая наказания – за что?! – берёт ёмкость, не касаясь толстыми пальцами странно длинных, бледных до синевы пальцев Тох`ыма…
Но это же не мои пальцы, а конечности какого-то чудовища! У меня тоже длинные, но в человеческом понимании, пальцы, длиннее, чем у Истинных Людей, но примерно такие же, как у Х`аррэ…
Да, о Х`аррэ, привязанном к какому-то каменному истукану со странным орудием в руках, тоже пробивается видение. Х`аррэ, которому разрезают ножом руку для него, Тох`ыма. Руку кричащего, бешено и бесстрашно сопротивляюжщегося Х`аррэ… Нет, это слишком ужасное воспоминание.
Лучше уж вспоминать о незнакомой девочке и других людях, несомненно, свободных, его, прежнего Тох`ыма, приспешниках, хотя бы и против воли, как тот человек в чёрной облегающей одежде до земли из неведомой ткани.
И вот плотный человек взял ёмкость с жидкостью, подбежал к едва пришедшей в себя после рыданий девочке, умоляюще смотрящей то на Тох`ыма, то на подошедшего человека, а тот схватил её за голову, задрал её, умелыми нажатиями куда-то на щёки разжал девочке рот и влил жидкость, вернувшись на своё место и оставив пустую ёмкость возле девочки.
Наверное, это средство, помогающее забыть боль.
Но нет, девочка внезапно широко открыла глаза, раззявила рот в беззвучном вопле, на подбородок её скатились из ноздрей две кровавых дорожки. Потом кровь выступила вместе с густой пеной изо рта.
Девочка схватилась за живот, её стало трясти, как трясло сейчас самого, здешнего, Тох`ыма, раба Истинных Людей, подцепившего лихорадку и мучающегося страшными видениями из прошлой, свободной жизни, где человеческая боль свободных людей доставляла ему ни с чем не сравнимое счастье.
Но, вспоминая эту жуть, здешнему Тох`ыму становилось попросту страшно за свой рассудок. Если он потеряет его совсем, х`васынскх` убьют Тох`ыма, и Х`аррэ останется без поддержки единственного друга и защитника, а ведь Рангы хочет Х`аррэ, как покойный и улетевший к небесным богам Вуэррэ хотел самого Тох`ыма. Значит, Тох`ыму нужно немедленно вернуться из воспоминаний обратно.
Нельзя, нельзя терять рассудок. Изыдите, злые духи!
И вновь огромное, освещаемое многочисленными некоптящими факелами помещение, много большее, чем перевозной дом племени Истинных Людей, те же, теперь жадно смотрящие на муки девочки, люди с чем-то белым, скрывающем их лица и в чёрных, длинных, широких одеяниях, часть которых хитроумно накинута на головы людей так, что даже это белое на их лицах скрывается в тени.
Но в белом есть прорезь для глаз – как же жадно сверкают глаза этих злобных приспешников того, злого Тох`ыма – чудовища, словно эти люди едят чужие страдания и боль.
Пожиратели.
Девочка промучилась ещё недолго, отхаркивая прямо на полированные плиты какие-то окровавленные ошмётки, верно, внутренностей, она всё кашляла и кашляла, пока Тох`ым, здешний раб х`васынскх`, сам не закашлялся, да так сильно и сухо, что сотрясалось всё тело, и он инстинктивно прижимал к груди и животу охапку хвороста.
Сучья впивались в его плоть сквозь дыры в одеянии, полы его сверху разошлись, и толстая сухая ветка вонзилась в подлеченную колдовством друида рану, процарапывая запёкшуюся корку.
Тох`ым и не заметил в своём бредовом состоянии, как рана, сначала потихоньку, а потом сильнее, стала кровоточить. Он почувствовал только страшной силы раскаяние, обрушившееся на него, как ледяной водопад, окативший его неизъяснимым, до ломоты в костях, нездешним, невыразимым холодом, вымораживающим его изнутри, и… лихорадка вместе с болезненными видениями покинула его тело.
Так Тох`ым, жалкий раб, а в прошлом практически бессмертный волшебник лорд Волдеморт, силой раскаяния за содеянное в той, богатой, свободной жизни изгнал болезнь телесную… приобрнетя массу воспоминаний о прежней, свободной, но очень злой жизни.
И здоровый физически, лишь незаметно истекающий кровью, принёс к стоянке рабов полную охапку хвороста.
Тох`ым запалил его и сел немного поодаль, ожидая, когда соберутся все рабы, чтобы отогнать от себя надоедливый гнус, вьющийся вокруг грязных, потных тел и дождаться старухи Нх`умнэ с бадьёй запаренного овса, такого вкусного и сытного, несолёного, но очень сладкого. А после наступит ночь покоя…
… Северус удачно аппарировал в комнату Квотриуса, сейчас пустую. На ложе в изголовьи, завёрнутый, как драгоценность, в тяжёлую, затканную золотыми нитями, восточного происхождения ткань, лежал, как догадался Снейп, корень имбиря.
Жаль, что Квотриус, верно, трапезничает. Я так соскучился по нему, что и слов нет выразить, вот только почему? Мы же не виделись всего несколько долгих, но чрезвычайно насыщенных для меня часов. Сколько информации я почерпнул из источников молодого ещё совсем монастыря. Если раньше он и существовал, то в ином месте, и псьменных источников ранее начала пятого века не саохранилось. О недостроенности этого христианского поселения я прочитал достаточно, хоть и обрывками. Они – монахи – даже не успели принудить местных пиктов к новой вере, от того-то и страдают так, что им постоянно что-то "сожигаше" и "разоряше".
Но я желаю думать о Квотриусе, нет, я хочу Квотриуса, но не из-за похоти, а из любви большой и чистой. Я, право бы, сорвал тунику с его прекрасного тела и прижался к нему своим, зацеловывая лицо и шею, ну и грудь с такими наивными, розовыми, маленькими сосками, не забыл бы, конечно, и про соблазнительный, мускулистый живот с такой красивой впадинкой посредине.
Вот только я в пропылённой, потной уже одежде после спуска по той горной тропке, о которой не знала Нина, и корпения над свитками и табличками.
Странно, после аппарации голова перестала болеть. Неужели перемещение в пространстве помогло или, всё же, это из-за близости Квотриуса, возлюбленного?
Теперь, после путешествия, я всё же действительно уверился в том, что по-настоящему люблю его и не могу без него вовсе.
Ну, наконец-то, поздравляю, Сев, до тебя дошло, что всё, что было между вами двумя, случилось по любви, а не из грязной похоти.
Да, пусть он жестокий воин, пусть относится к рабам, как и положено патрицию – хоть и заботливо, но, как к вещам, сугубо по-хозяйски, не более, но он – твой любимый, сиятельный граф Сев.
Запомни уж это и не сомневайся больше – что, да как, да почему.
… Так, ладно уж, пора, пора, раз предстоит мне подзадержаться в этом времени, переодеться в подобающую мне по положению шёлковую тунику, приятно холодящую тело по такой жарище, и подпоясаться каким-нибудь красивым цветным поясом, которыми со мной с удовольствием поделится мой возлюбленный, а не париться в рубашке, сюртуке. О, да я ещё и жилет таскаю, сам не знаю, зачем – привычка, не более. Вот заношу одежду, в чём мне прикажете… возвращаться обратно в Хогвартс, хорошо ещё, если в свои апартаменты. А пройтись с голыми ногами в сандалиях и тунике с коротким рукавом по всему Хогвартсу не хочешь, Сев? Всю эту одежду надобно отдать рабам во всего лишь вторую стирку, а то сам вымылся, вернее, меня вымыли начисто, да и одел несвежую одежду, от которой уже разит.
Да-а, брат мой любит меня паче меры, иначе не стал бы даже приближаться к такой свинье, как я – любит сильно, не обращая внимания ни на что, а сам через день бегает в термы – чистоплотный!
– И вот осталась ещё загадка лесного ручья – может ли его живительная влага…

живой хоть и утомлённый, но ум Северуса мгновенно переключился на совсем иное.
… Переносить не только сквозь пространство, но и через время?
А что, было бы вполне удобно найти тех двоих недоумков, ставших, один – ребёнком, второй – лишь совершеннолетним магом – да какой из него маг? – просто пустомеля, не понимающий, что говорит, судя по хронике, а ей-то лгать незачем. Она, скажем так, сторона незаинтересованная. Привезти бывших, освобождённых рабов в Сибелиум, дать понаесться, понапиться, чтобы не такими страшными казались, вымыть их в термах по несколько разиков, чтобы четырёхлетнюю грязь смыть, препоручив их попечению рабов, благо я могу ими распоряжаться, как захочу. Вот пусть их и таскают по пыльному городку на их несчастье – они же должны всего бояться, даже обыкновенной воды в термах. Да, вот как их в эту самую воду затащить?Я подумаю об этом после как-нибудь, когда заполучу их обоих, дай Мерлин, живыми и не очень вредимыми.
Самому же в это время, освободившись от обузы и выполнив долг по спасению их никчёмных рабских жизней, поднатаскать Квотриуса в основных заклинаниях. Много знать ему нужды нет для этой эпохи – не учить же его, право,черномагическим заклятьям из раздела Тёмных Искусств?
Потом весёлою толпой сходить в лес, благо дорогу на полянку я нашёл бы и с закрытыми глазами, понасобирать бесценный гербарий с их помощью, не считая Квотриуса – ему можно просто рассказать о свойствах этих цветов и трав, он запомнит – светлая голова, потом… попрощаться с братом и возлюбленным…
Да, Сев, попрощаться – ему ещё семью заводить, а тут ты со своей неправильной однополой любовью…
Итак, попрощаться с Квотриусом на веки вечные, что разделят нас, а после набрать по пригоршне воды из ручья и на счёт: "три" её выпить и… оказаться в Хогвартсе, конечно, хотелось бы, в мирном две тысячи втором, "моём" году…
Да, ещё перед питьём не забыть бы отобрать у них обоих на фиг палочки, а то, вдруг эти неугомонные парни, как только окажутся в нашем времени, вспомнят, что они враги не на жизнь, а на смерть и снова здорово – начнут воевать, да ещё и возраст себе, и облик вернут прежний. Не приведи Мерлин! Да раздери меня Мордред и поцелуйте все Дементоры на свете, если я допущу такое!
Ах, да! Поцелуй меня Дементор, ой, прости, Мерлин,опять я про эту нелюдь,  им же сейчас по четырнадцать (или уже исполнилось пятнадцать?) и двадцать два (три? Всегда было как-то недосуг отмечать День рождения Лорда, тем более, что таких дней у него два) года, соответственно, а, значит, с "подросшими" недомагами будет сложнее… Вот, если бы меня занесло в начало их рабского тягла, тогда бы и разговор был короче и резче, а сейчас у Поттера гормоны играют, тоже мне, фокус, а Тёмный Лорд, наверняка, считает себя взрослым и самостоятельным самцом…
Ну не людьми же их называть, не магами, ведь познали они четырёхлетний изнуряющий, отупляющий рабский труд, унижения других рабов – бриттов, ведь наверняка мои-то слабее их будут, да и х`васынскх` поиздевались над слабыми рабами всласть, как бы без насилия не обошлось, а то Тёмный Лорд таким красавчиком заделался, что даже суровая хроника отметила эту его "лепость"… Да, если с ним "поигрались", то задачка-то моя будет посложнее – срочно подыскать ему жену, ну, или уж мужа на худой конец (это всего лишь шутка), а серьёзно – его надо будет избавить, причём срочно, от сексуального одиночества, иначе… Пропадёт Лорд. Ну, да с его красотами нонешними это, надеюсь и уповаю на помощь старины Альбуса, будет не проблема.
О! Неужели Квотриус идёт обратно, с общей трапезы? Ну да, вскоре, когда Папенька либо с Маменькой, либо со "счастливицей" – рабыней какой натешится, весь дом погрузится в глубокий сон, ишь, в комнате совсем темно стало, да и за окном сумерки непроглядные…
А спрошу-ка я у Квотриуса напрямик, какой сейчас месяц! Что толку гадать, может, в эту эпоху такии жаркими были сентябри, ведь и в "моём" времени я купался по жаре во время "окон" в расписании аж до конца месяца в прошлом году.
Только потом, как по мановению волшебной палочки у кого-то там наверху, заведующего погодой, проснулось чувство времени, и уже в первый поход в Хогсмид были слякоть, холодрыга и непрекращающиеся дожди, всего спустя, как сейчас помню, одиннадцать дней, после моего, как оказалось, прощального заплыва.
А как я в тот жаркий, солнечный, совсем не сентябрьский денёк играл с кальмаром!
Любо-дорого вспомнить…
Но что же он не входит в свою же комнату? Шаги удаляются. А, буду я ещё прятаться, аки тать, в своём "собственном" доме, сейчас выгляну и окликну Квотриуса. И, пока не поцелуемся горячо, да с премилым жаром,, что б по всему телу разлился, Веритасерум варить не пойдём.

Северус осторожно приоткрыл дверь опочивальни брата, не коснувшись ещё ткани, в которую был завёрнут имбирный корень, увидел удаляющуюся по сквозному тёмному коридору фигуру Квотриуса в лазоревой, ночной тунике, так приглянувшейся Снейпу.
Ведь столько приятных, нет, прельстительных, горячих, страстных воспоминаний было связано с появлением младшего брата в этой одежде в спальне Северуса по ночам, то душным, а в последнее время, грозовым, сверкающим.
– Квотриус! Не меня ли изволишь искать? – окликнул молодого человека Северус.
Да, и не забыть спросить у него, сколько лет он бы мне дал, – пронеслось в уме профессора.
Квотриус вздрогнул всем телом и обернулся, тотчас увидев возлюбленного старшего брата своего – высокородного патриция.
Потом резко развернулся, а ушёл он достаточно далеко, и бросился бежать к Северусу, а, добежав, прижался всем телом в своей безупречно чистой тунике, каждое утро отдаваемой в стирку рабыням, к запылённому сюртуку и грязным после ползания на коленях по заветной полянке, с отваливающимися кусками болотной грязи и пыльным после спуска с перевала варварским штанам возлюбленного. Он не замечал этих мелочей за главным – Северус вернулся!
Квотриус лишь нежно запускал руки в волосы брата и ласкал тяжёлые пряди его иссиня-чёрных, халдейских, околдовывающих рассудок, волос, несмело прижимаясь красными, как кровь на снегу, губами к узким, таким прекрасным сейчас, изогнувшимся в чистой, но немного лукавой, улыбке, порозовевшим – о, чудо! – губам брата.
И Северус, как это уже было однажды, начал покрывать короткими, страстными поцелуями пылающее лицо Квотриуса, даже не спавшего днём в ожидании возвращения возлюбленного, толком за весь день не евшего, вопреки настоятельному совету высокородного брата и Господина.
После скудной пищи, волнуясь за Северуса – ведь уже темно, а его всё ещё нет! – которую он запихнул себе, нехотя, в рот, направился младший брат по инерции в свою одинокую опочивальню. А вдруг брат придёт туда за драгоценной пряностью и дождётся бедного, изнывающего в отсутствии Северуса грязного полукровку?
Он и подошёл, но в комнате не слышалось ни шагов, ни дыхания живого существа вовсе, Карры возле двери не было. Поэтому, набравшись смелости, Квотриус направлялся в опочивальню брата, чтобы дожидаться его там, как вдруг неслышимый возлюбленный старший брат окликнул его. "Так оно и было всё, Северус, возлюбленный мой, целуй, лобзай меня горячее, ещё, ещё… "
Всё это, сбиваясь, с жаркими вдохами и выдохами розовой водой после умывания, без перерыва на поцелуи, лишь дыша страстно так, словно бы задыхаясь, высказал Северусу брат его младший.
– Молчи, постник, отдайся ласкам, кои дарю я тебе, почувствуй жар их, пока… пока мы не пошли чародействовать над Веритасерумом.
Северус, сейчас нежный до проникновенности, перебил горячие объяснения младшего брата своего.
– Гроза… будет… не время ли… отложить… приготовление зелья Доверия и Истины до утра? –спросил Квотриус, выдыхая слова с трудом, запрокинув голову и обнажив шею и ключицы, всё так же, задыхаясь от страсти, бьющей в голову не хуже молодого вина, привозимого из Галлии в начале августа,.
– Не-э-т, сначала я зацелую тебя, чтобы отплатить за то рвение, с коим ты ожидал меня, а потом, при блеске молний, да нельзя ли ещё… взять… факел? – пойдём приготовлять Веритасерум, а потом разойдёмся по опочивальням.
Да, Квотриус, разойдёмся и поспим, кто как сумеет, ведь уже с первыми петухами мы отправляемся к ближайшей кочёвке х`васынкскх`, на боевых квадригах, и Сыворотка Правды должна хоть несколько часов, но настояться, – рассказывал Снейп.
Он погрузился в милое его сердцу Зельеварение – тонкую науку, рассказывая о Веритасеруме растерявшемуся брату, стоящему с запрокинутой головой, но не получив в нежную кожу шеи и пары обещанных поцелуев.
А Северус гнул своё:
– Раздобудь факел где-нибудь в доме, мы закрепим его в кольцо, которое я заметил сегодня утром, и нам будет светло не только от волшебного огня, который я разведу под купленным совсем недавно, то ли вчера, то ли позавчера – из-за сегодняшнего путе… сегодняшних хлопот все предыдущие дни превратились в единый, бесконечный день.
Вот только ночи наши помню, – пролил бальзам на душу Квотрису Мастер Зелий.
Младший брат не на шутку всполошился идеей не заниматься любовью, но варить, пусть и важное, колдовское, но всего лишь зелье, как решил старший брат – опытный чародей, в отличие от Квотриуса, всего лишь старательного ученика великого мага Снепиуса Северуса. Не знал Квотриус истинного имени и графского титула высокорожденного брата – Северус, то ли по привычке, то ли, боясь допустить анахронизм, ничего не рассказывал брату о себе и своих занятих.
От высокорожденного брата одуряюще пахло свежестью ветра, болотными лесными травами, лесной водой и… библиотекой.
Снейп, в свою очередь, словно отказываясь замечать желание младшего брата и склонность его к продолжению хотя бы поцелуев, если речи не могло идти о большем, вновь говорил о ненавистном теперь для Квотриуса зелье:
– Некоторые … скажем так, составляющие его, надо мелко натереть, другие же порезать, третьи – истолочь. Есть у вас, то есть, у меня – о, Мерлин! – большая тёрка в доме?
– Не ведаю, брат мой, ибо посетил лишь раз в жизни своей кухню, и ты, надеюсь, помнишь, когда и при каких обстоятельствах.
– Ах, Квотриус – белоручка, сегодня, вот прямо сейчас, пойдём, разыщем кухонную утварь, а если нет, то подымем болтливых поваров сих, кои довели ненужными подробностями матерь твою до смерти.
Кстати, в отсутстивие моё распорядился ты рабами и рабынями, дабы приготовили они всё необходимое для христианского погребения Нины?
–О неутомимый Северус, ведёшь жизнь ты неразмеренную, не подходящую высокому сану патриция наследственного, уж не обессудь за правду, зато заботу имеешь даже о правильных похоронах нелюбимой твоей рабыни. Да воздадут прекрасные и справедливые боги по делам праведным твоим!
– Нина – отравительница, Нина – неудавшаяся, к счастью, убийца, вот та Нина была страшна и неугодна мне, как и всякому живому, которого хотят загнать за Стикс. А Нина мёртвая вызывает лишь жалость и желание поскорее избавиться от гниющего трупа её.
Пошли, Квотриус, на кухню, по дороге расскажешь мне, что уже сделано, а что – ещё нет.
– Уже не о чем беспокоиться тебе, брат мой возлюбленный, ибо сегодня же похоронили матерь мою, как и рассказывал ты, в грабовой цельной колоде и ткани необходимой, сотканной рабынями ещё к обдней трапезе, на коей не было меня, ибо терзался я без тебя. Видел я, как завернули окоченевшее тело её с головы до пят так, что стала походить она на мумию египетскую.
Но… разве не подаришь ты мне хотя бы ещё одно лобзание? Я весь горю, смилуйся, о брат мой возлюбленный.
Тотчас, услышав страстную мольбу брата, Северус переменился в лице и прошептал:
– О, какой же я жестокосердный истукан! За зельем, да мертвецом совсем позыбыл о тебе, возлюбленный мой.
Прости меня за недополученные лобзания, но путе… заботы мои сегодняшние были столь тягостны для рассудка, что я постоянно забываю сделать что-то важное, вот, например, хоть и с опозданием, но покрыть твою шею лобзаниями и поласкать твою грудь, хотя бы через этот лазоревый шёлк, коий навевает так много сладостных мыслей и воспоминаний расчудесных мне.
И снова покорно, как и прежде, трепеща от вожделения, запрокинул голову Квотриус, и старший брат начал покрывать её, тут же разгорячившуюся, прохладными, но страстными, то короткими, то долгими поцелуями, то целуя адамово яблоко, то спускаясь языком до самых ключиц, дуя, по своей привычке, в нежную кожу на них, а потом страстно и горячо целуя, прикусывая слегка тонкую косточку. От ласки этой замирало на несколько мгновений сердце у Квотриуса в груди, и время начинало течь то медленно, как ползает гусеница по стволу древесному, то, напротив, быстро, так, как бегают олени тонконогие, которых брат младший видел у водопоя на озере лесном. Туда ходили он с отцом и ещё одним всадником, чтобы убить дротиком лебедя или дикого гуся для гаданий авгура о проедстоящем походе, он уж и не помнил, на кого.
В это время руки Северуса, его нежного и страстного брата и Господина, двигались по скользкой, шёлковой ткани, разогревая кожу и прищипывая соски Квотриуса, такие чувствительные, то по отдельности, то одновременно. Молодой человек выгнулся, как лук тугой варвара, навстречу поцелуям и поглаживаниям-пощипываниям ловких, отчего-то таких умелых  рук высокорожденного брата.
Квотриус самозабвенно стонал и вскрикивал, иногда нараспев растягивая имя возлюбленного брата: " Се-э-ве-э-ру-у-ус-с!, а иногда трепетно шептал его имя, выдыхая вместе с жаром, пылающим в нём, в сердце и душе, совершенно потеряв рассудок от самозабвенных ласк старшего брата.
А Северус, наконец, отдал должное долготерпению и самозабвению младшего брата, ждавшего его с утренних петухов до ночной трапезы, надеявшегося увидеть его хоть бы мельком до чародейства ночного над зельем.
И так заждался Квотриус, что немедленно с ласковыми и жгучими поцелуями брата восстала плоть его, но он старался не думать сейчас об её неотложном удовлетворении, растекаясь, подобно воску, под теперь уже щедро расточаемой, осязаемой любовью Северуса.
Когда же боль в пенисе стала превозмогать ласки, расточаемые братом, Квотриус, не желая беспокоить брата возлюбленного своего, вскричал:
– Пойду поищу факел, возлюбленный брат мой, у рабынь, верно, всё ещё ткущих полотно суконное!
Не дав опешившему Северусу понять, что случилось, Квотриус выскочил в тёмную прихожую комнатку, где четырёх движений ему было достаточно, чтобы освободиться от подступившего семени, забрызгав весь пол в маленькой комнатке и собственные пальцы.
Как всегда, начав мастурбировать, Квотриусу было тяжело остановиться, но он сделал это ещё один раз, в надежде на то, что Северус понимает, до каких высот любовной горячки довёл бедного младшего брата, снова забрызгал пол и руку ещё больше так, что осклизлые капли свисали с пальцев.
Обычно он на ложе, совершая подобные действия, потом вытирал запачканную руку о шёлковое покрывало, а, делая это здесь, шёл после во двор, набирал немного ключевой воды в старинное, привезённое из римского поместья отца, кожаное ведро, и в ней обмывал руку.
Но сейчас нужно было торопиться, и Квотриус, поспешив обратно в опочивальню, на ходу облизывал капли тягучей, показавшейся ему слишком пресной, не такой удивительно вкусной и ароматной, как у высокородного брата, спермы и… столкнулся нос к носу с Северусом, ищущим его явно не на кухне, а по затаённым стонам, всё же сорвавшимся с губ Квотриуса во время пиков наслаждения.
Северус схватил за запястье ещё нечистую кисть младшего брата и строго взглянул на брата.
– Зачем убежал от меня, Квотриус? Или не любишь ты меня, как прежде?
Что-то не верится мне в сие – только что, до своего внезапного бегства был ты столь страстен, что твоя рука до сих пор сохраняет запах, да и…
Северус вдруг запустил один из пальцев Квотриуса, самый "грязный", средний себе в рот, тщательно обсосал его, отчего младшему брату почудилось, что вовсе не безобидный палец сосёт ему Северус, а… и стало опять жарко в паху, настолько жарко, что не совладать бедному ничтожному полукровке в одиночку, лишь опять и снова уединяться в прихожей, такой маленькой и тёмной, уютной сейчас, ночью, комнатке. А… может быть… высокорожденный брат понимает, что делает, обсасывая вот уже и указательный палец, и все за одним, включая незапачканный мизинец?
…– Вкус семени твоего сладкого.
Зачем укрылся ты от меня? Думаешь, был бы я настолько жесток, что отказал тебе в этих простых, но таких приятных нам обоим действиях? – произнёс он уже медленно.
Северус глядел излучающими любовь и свет чёрными зрачками, различимыми только на фоне ярких, молочных во тьме, белков в такие же чёрные, но одинаково матово блестящие и во тьме, и на восходе глаза Квотриуса…
… Зрачками, с которых где-то в глубине снова сбросили занавешивающую их днём плотную ткань, делающую мёртвыми прекрасные глаза.
У Квотриуса же не было этих ночных превращений чёрных глаз его в живительные источники любви и доверия – он всегда одинаково смотрел на окружающий его маленький мирок.
Ведь его мир, в отличие от того, что повидал старший брат, был очень узким, несмотря на частые нападения на ближайшие, разбойничающие пиктские племена и их истребление со взятием небольшого числа самых сильных рабов и рабынь.
Даже боевые походы ко внезапно отказывавшимся платить установленную со времени покорения уэсге отцом дань отдельными отколовшимися от заключённого перемирия племенами или родами этого народца были недальними…
… – Так… это было бы не противно тебе, вот так, без особых ласк, не говоря уж о соитии, в котором ты мне всё отказываешь? – обомлел Квотриус.
Он представлял, как брат своей узкой, всегда прохладной ладонью с длинными, тонкими пальцами…
– Представь себе, возлюбленный мой… брат Квотриус, мне было бы даже приятно доставить тебе такое скромное удовольствие, – ответил Северус.
– Нет, нужно остановиться, перестать думать об… этом, иначе либо мне снова бежать в уютную, тёмную прихожую комнатку, либо высокородному брату придётся, хоть и нехотя, мастурбировать мне, всего лишь грязному полукровке, – твёрдо решил Квотриус.
Но думать всё никак не мог перестать.
Хотя и об ином.
Тишина повисла меж братьями, они вернулись в спальню Квотриуса, и Северус повернулся лицом к окну, наблюдая, как лишь свет далёких ещё зарниц на западе, в землях уэскх`ке, всполохами играл в тучах, готовых уже пролиться дождём, холодным, осенним.
А Квотриус, присевший, словно гость или врач, в ногах ложа, вспоминал, что, когда входил в него старший брат, то всегда сам мастурбировал ему, а затем облизывал с явным удовольствием перепачканную семенем брата ладонь свою, словно смакуя неведомое вкусное блюдо, облизывал пальцы один за другим, запуская их по одному себе в рот.
… Но как же давно, уже ночи две целых не вводил нежный, осторожный брат предлинный, такой красивый, чуть пухлый, пенис свой в мой анус, вот и позабылось…
Ужели так скоро?
Что же станется с несчастною памятью моею о ласках, щедро расточаемых мне братом, когда не будут подпитываться они новыми ощущениями, чувствами, вызываемыми объятиями, поцелуями и соитиями? А через несколько лет? Неужели я изменю своей первой, взаимной и разделённой любви и женюсь, как хотел того отец? Как спокойно говорит о продолжении мною, ничтожным, грязным полукровкой, рода патрицианского, семьи  высокорожденного отца моего сам Северус?
Как это говорил он, что-то вроде: "Чтобы и я сам родился ", – или как-то похоже, но смысл именно таковым был…
Значит, брат всё-таки исчезнет неведомым способом из времени моего и окажется в своём, и любовь нашу навсегда рассечёт, оставив кровавые рубцы на сердце, время безжалостное, Кронос, как писали греки, поедавший в ярости детей своих.
И тогда всё здесь опустеет без Северуса, пока не решится несчастный младший брат исполнить заповедь возлюбленного высокородного брата, который вовсе и не брат ему, а дальний потомок – женится, заведёт сыновей и дочерей от нелюбимой женщины, к одному их детей, а, может, и к нескольким, перейдёт дар чародейства, ибо он, однажды проснувшись, не может уж боле исчезнуть, растворившись в природе, откуда пришёл он ко мне образом неведомым, случайным. А, может, сие есть поворот колеса Фортуны легконогой, что из простеца стал я кудесником?
И научу я детей сих, а должны они оказаться непременно сыновьями, всему, что узнаю сам от брата моего Северуса. Он обещал же учить меня, и ведаю я уже несколько заклинаний, то ли то, чему научил меня он, то ли то, что запомнил сам я из чародейства его. Соделаю первого из них Господином дома, перед тем, как самому отстраниться от дел… Так, как сделал это высокорожденный отец мой, поражённый чародейством вернувшегося, как в легенде, из небытия, законнорожденного "сына".
Но продолжать дело великого мага Северуса мне предстоит, и избранным богами сыновьям моим, которые также передадут свои знания, а, может, и новоизобретённые заклинания, своим сынам. И так и пойдёт далее, пока род не разрастётся, а сыновья – чародеи будут передавать друг другу, из поколения в поколение тайные ото всех познания и умения чародейские всеразличные…

… Наконец, гроза встала над Сибелиумом. В центре гигантской тучи, накрывшей и городок, и окрестные леса, и поселения полусвободных колонов с их пашнями и пастбищами, сверкнул разряд исполинской молнии, и почти сразу же раздался закладывающий уши гром. В воздухе стало свежо и даже прохладно, сильно запахло озоном, стало легко и чуть тревожно на душе, как бывает всегда при сильных грозах в сельской местности.
– Юпитер-Громовержец гневается на кого-то в Сибелиуме, – пробормотал еле слышно смутившийся Квотриус. – Уж не на меня ли?
– Да за что на тебя-то, брат?
Северус раздражённо бросил через плечо, словно ему помешали а сам жадно всматривался в окно.
Что он там высматривает, когда все обычные образованные граждане, не говоря уже о диких варварах и рабах, трепещут от столь сильной грозы, моля Юпитера или своих божков, дабы не покарал он их, ударом грома разрушив жилище или спалив в ярости небесным огнём каморы для рабов, кои у граждан обретаются? Сейчас только невежды спят, да богохульники, которые не боятся гнева страшного во гневе Бога Наиславнейшего, – с изумлением думал Квотриус.
Но задать вопрос, хотя бы коротко, не посмел – видел он, что не по нраву сейчас разговоры Северусу, и что он, кажется, да-да! – любуется грозой, нисколько её не пугаясь.
Когда отсверкали ослепительные, прихотливо изогнутые и ветвящиеся молнии и отгрохотали последние разрывающие полотно небес громы, гроза, стихая над Сибелиумом и окрестностями, продолжила путь на восток, к более далёким и потому необложенным данью х`васынскх`, которых уже с послезавтрашнего утра, ведь надо ещё добраться до них – а путь так далёк! – начнут легко побеждать и обращать в рабов.
Северус, потеряв интерес к погоде, обернулся и увидел подальше от окна, почти у двери, силуэт перепуганного Квотриуса и спросил внезапно ласковым, умиротворённым выходкой стихии голосом:
– Что, Квотриус, возлюбленный мой брат, совсем перепугался? А разве в походах своих с малолетства воины не привыкают к грозе и непогоде?
– Я перепугался только за тебя, высовывавшего во время страшного грохота голову из окна. Что же до меня, то да, я подумал, как и каждый чтущий богов гражданин Сибелиума, что именно я прогневил неведомо чем Юпитера, оттого и закалывать будет завтра жрец его агнцев и бычков – одногодок, всех непорочных и без единого изъяна у алтаря, посвящённого Юпитеру, в храме Юноны, главном храме Сибелиума, что за мостом, на месте священном, отдельно от жилищ людских.
А перед походом военачальник со знатными всадниками идёт, по обычаю, к авгуру, принося мёртвого лебедя или гуся дикого для гадания об исходе всего похода в целом и погоды, в частности. И если авгур предсказывает по внутренностям птицы неблагоприятность, исходящую то от коварства варваров, то от непогоды, то из-за внезапной болезни воинов, которые могут испить несвежей воды, но паче всего, от грома Юпитера и ливня, вот, как был сегодня, то полководец не идёт в поход, даже, если пришло тому уже давно время быть свершёну.
Военачальник же идёт, ведя за собою легион или больше, как пойдём мы на х`васынскх`, предварительно получив хорошее предсказание от авгура, который живёт при совсем маленьком храме Цереры. Возлюбленный брат мой, проходил ты мимо него не раз, идя в термы и обратно, но не изукрашен храм сей искусной резьбой, лишь по паре колонн стоят по бокам от небольшой двери, да дверь его всегда во время дневное распахнута, дабы могли граждане принести от злаков своих и от тельцов или агнцев своих приношения богине Церере Многоплодной ради приумножения богатств их или свадьбы ради.
Благородный отец наш с достойными двумя всадниками, по одному из каждого легиона – его и пришедшего, уж был сегодня у Премоцилиуса, так зовут авгура, а им положено иметь только одно имя – прозвище, от богини данное, и получил во всех отношениях благоприятное предсказание по внутренностям убитого отцовской рукой на водопое неподалёку в лесу лебедя чистого, куда высокородный отец… наш, да позволь мне называть Снепиуса Малефиция Тогениуса так, ушёл сразу после утренней трапезы, да не с рабами, а с избранными всадниками теми.
И рабов всадникам каждому достанется согласно положению его в обществе, больше же всего рабов будет у тебя, брат мой Северус, и ещё – приведёшь ты разыскиваемых тобою варваров, которые окажутся рабами одного из племён гвасинг, и в руках у них будут похожие на твою волшебные палочки, вот только скудоумие их не даёт им пользоваться ими, как не умел и я, но быстро ты обучил меня.
– Радуюсь я, брат мой Квотриус, от рассказа твоего подробного, ибо согрел ты мне им сердце и смягчил душу. Ди и разум мой ублажил. Скажи высокорожденному отцу… своему, дабы не пытал он пленных, но есть у меня чародейское зелье, заставляющее, если выпить его, рассказывать обо всём, что знаешь.
Посему допрашивать будущих рабов, своих ли, чужих буду я сам, а то лишнего наболтают они, а легионеры и забудут спросить про главное для меня.
А теперь, верно, Карра твоя уже пришла под дверь опочивальни твоей, пойди, спроси у неё факел из каморы для рабов или рабынь, пусть принесёт его в кухню и вденет в кольцо.
Тебя же хочу просить об одежде и доспехах ромейских, ибо одеяние многослойное моё слишком грязное, сегодня же побывал я в термах, а после был в лесу, на одной заболоченной полянке с предивными растениями, но туда я, а если захочешь, то и мы с тобой в сопровождении одних лишь рабов как-нибудь можем и отправиться, ежели не против ты такой прогулки.
Я есть не только обычный чародей, но и зельевар, а у вас в ближайшем к городу лесу произрастают травы, цветы и соцветия диковинные, каких во время "моё" уж и не осталось вовсе.
А какие они полезные, да нужные людям! Правда, не все они полезны, есть и те, кои беду человеку приносят, и все их должен знать ты – и полезные, и вредоносные. Но беспокойства не имей о сём – всему, что только знаю, обучу я тебя, мой добрый Квотриус, только после этого исчезну, да и то, если повезёт. А повезти мне, хоть как-нибудь, но должно же. Не может быть такового, что человек из времени иного останется жить навеки о времени, ему чуждом, как никакое
– Эх, что-то я не о том, – заметил Северус.
Только что увидел он, какой тоской подёрнулось лицо возлюбленного. Взглянув же в печальные глаза Квотриуса, совсем растерялся Мастер Зелий.
– Я… Я просто хотел попросить ночную тунику у тебя, а всю эту одежду, грязную, надобно отдать рабыням, чтобы постирали они её сейчас, а к третьим петухам выгладили бы, и я бы надел её чистую, свежую.
И, верно, есть у тебя доспехи, те, в которых ты ходил в свои первые походы на дикарей, когда было тебе семнадцать, и ещё не раздался ты так в плечах, как сейчас. Полагаю, они подошли бы мне почти совсем ладно. А лучшего мне и не надобно.
Квотриус открыл сначала один сундук, с доспехами, отводя глаза, стыдливо прошептал:
– Примеряют их на тело нагое.
– Так что ж ты смутился, будто нагого меня не видел?
… Через час с небольшим у Снейпа были вполне подходящий лорик*, и жемчужного оттенка шёлковая, немного коротковатая, чуть выше тонких коленей ночная туника, подпоясанная мягким лилейно-розовым поясом, так подходившем под цвет и мягкую, прохладную ткань одежды.
– Скажи Карре своей, чтобы передала она моё требование рабыням скроить из такого же шёлка тунику мне по размеру, но не торопись, не время сейчас.
Когда вернёмся из похода, тогда и займусь я одеянием своим.
Ну что ж, бери клубень, да разверни его сперва, и пойдём на кухню варить Веритасерум, брат мой Квотриус, возлюбленный мой.

______________________________________________________

* Лорик – кожаный доспех легионеров из двух половин – передней и задней, скреплённых кожаными, дублёными лямками, были ещё и завязки по бокам. На кожаную основу прикреплялись во множестве бронзовые пластины, отчего доспех казался цельным панцирем. На самом же деле, лорик был к этому времени так усовершенствован, что, в отличие от стальных средневековых панцирных доспехов практически не стеснял движений воинов в битвах.

0

22

Глава 21

Они шли по коридору, как вдруг Северус, внезапно остановившись и развернувшись всем корпусом в сторону брата, спросил его прямо, без обиняков:
– На сколько лет выгляжу я, о прелюбезный брат мой Квотриус? Смотри, не лги мне – сам знаешь ты, что годы украшают мужчину. Я уже мужчиною стал с тобою, посему говори – не будет мне страшно, каковой бы правда ни оказалась. Главное, дабы сие суть правда была, самая верная.
– О брат мой, теперь же посвящён я в тайну великую…
Брат заговорил еле различимым шёпотом, чтобы не услышал никто из камерных рабов, спавших мертвецким сном после страшной грозы и разбуженных внезапным появлением Господ, теперь трущих неистово глаза грязными кулаками, чтобы проснуться окончательно и разглядеть, кому это не спится по ночам в доме.
… – Что пришлец ты из времени иного, а не…
– Пойдём, Квотриус, на кухню, полагаю, Карра твоя выполнила поручение, и факел уж освещает один из кухонных столов, а то слишком много здесь… подслушивающих и интересующихся чужими тайнами ушей! – возвысил слегка голос Северус.
Эхом отозвались его слова на весь коридор, и рабы тотчас завалились на свои рогожи спать – узнали они голос Господина дома – чародея, а расслышали только со слов Квотриуса, неразумно оброненных им что-то о пришлеце, вестимо, о Господине Северусе, из какого-то непонятного рабам "времени". Для них, рабов, время измерялось лишь количеством кормёжек, да почти незаметной – уж всё полегче, чем воевать то с ромеями, то с соседями своими! – работы в господском доме и на усадьбе.
Они пришли на тёмную, большую кухню, где в углу коптил чуть ли  не выпадающий из кольца факел.
– А Карра весьма неисполнительна, делает всё кое-как, следует наказать её. Как думаешь ты, о Квотриус?
– О, нет, Господин и брат мой Северус, пойми –не защищаю я бывшую свою… утешительницу, скажу тебе так о ней, вовсе нет. Была она мне чем-то вроде игрушки живой, да к тому же, любила меня, пока не состарилась, и весьма сильно полюбляла она Господина своего. Да не отплачу злом ей!
Просто Карра – пиктка, да к тому же очень ленивая от природы, а, самое главное, она низкоросла весьма, так что вставить факел нормально в столь высокое для неё кольцо она не смогла бы, даже стараясь. А у неё нет и старания даже
– Отчего бы не сделать её вольноотпущенницей без выкупа, пускай возвращается обратно в своё племя – всё лучше, чем набирать жир на объедках господских блюд. Она же и неряшлива весьма.
– В том-то и дело, что однажды я осмелился сказать высокорожденному отцу… нашему, правда, недавно, – Квотриус стыдливо опустил глаза, – что она больше не нужна мне, но, напротив, вызывает лишь отвращение и попросил отца отослать её обратно туда, где её и заполонили много лет тому.
Но наш высокородный отец доступно объяснил мне, ничтожному полукровке, что племя её истребили полностью, а её – молоденькую девушку, оставили для развлечения легионеров, и оказалась она девственной – в свои целых двенадцать на вид! – лет. Такого же среди Нелюдей не встречается, уж думали, что была она уже брюхата, ведь знаешь ты, о Северус, Нелюди не заводят пар на всю жизнь, но расходятся, как только детям исполнится по пять лет.
И не быть бы ей живой, если бы на отчаянную, но бесполезную, борьбу её и громкие вопли, так как было ей страшно больно, не подошёл мой отец, и не вызволил обесчещенную человекообразную девчонку из рук солдат, сказав: "Да станет она моею рабою!", – и легионеры были вынуждены покориться полководцу своему.
Взяв же Карру в дом, отец так ни разу и не познал её, приготовляя для меня, зная, что не люблю я использованные отцом вещи. То касалось, в очередь первую, рабынь, коих присылал мне высокорожденный отец мой во множестве, дабы одна из них по нраву пришлась мне, и остановил бы своё внимание я на ней, и начал бы спать с нею, мужчиною став. Таково было желание высокорожденного отца… нашего.
Уже тогда, в шестнадцать лет всего, проявлял я характер свой злой, выгоняя отцовских рабынь, коих он присылал и устраивал он днём "смотрины" самых красивых, но принадлежавших ему, рабынь – бритток.
Но, несмотря на юность и крови бурление, и любовь мою к мачехе недоступной, и семени избыток во снах моих, не приливала у меня к паху кровь и не восставала плоть моя, когда приходили эти поистине красивые рабыни по ночам в мою опочивальню, и раздирал я одежды их в знак позора и выгонял вон.
Так всё и было, покуда однажды не пришёл ко мне отец мой – высокородный патриий и всадник с толстенькой, некрасивой, маленькой Каррой. А уж много лет видывал её я в… библиотеке, месте, для рабынь неподходящем, ибо неграмотны они, да и свитки дороги, и папирусы драгоценны.
И высокорожденный отец сказал тогда мне: "Вот, отроче, дарю тебе рабыню, в кою не вошёл ни разу, лишь ласкал целомудренно, чтобы обучить играм любовным. Но не может она похвастаться девственностью, которой грубо, второпях, лишили её легионеры мои вот уж десять лет тому.
Да, она старше тебя и познала то, что могло бы оказаться любовью твоей, но природа уж не раз взыгрывала в ней, и стоило мне большого труда отказаться в сии мгновения от неё, но ради тебя, сыне, отказывался я от утех с уже обученной всему рабыней, зная твои взгляды странные на тех, кого я познал – будто бы они есть лишь моя собственность.
Карра же эта, не будучи совсем уж дурищей, смекнёт, как всё это получше да пообольстительнее проделать с тобою.
Знаю, сыне, что девственен ты, так Карра лаской и умением, полученными от моего обучения, поможет на первых порах тебе преодолеть неловкость, возникнущую всенепременнейше меж вами."
С теми словами он поднял меня с ложа моего, я же, представив, что сия коротенькая, некрасивая, совсем взрослая толстушка есть… тогдашняя любовь моя, так и не смог обнять её тело мягкое, раскормленное, лишь поцеловал ради стараний отца в единственно красивые у неё большие пухлые губы.
В ту ночь я так и не почувствовал желания стать мужчиной с ней.
Она же, приготовляемая в камерные рабыни мне со дня того, как была привезена в дом отца нашего… моего, прости, о Северус, давно следила за мной и повадками моими, ещё, когда был я дитятей. И, к счастью для нас обоих, полюбила меня любовью великою, только и дожидаясь той ночи, когда призовут её ко мне для исполнения желания её и, как ей, видно, казалось, и моего удовольствия и радости.
Я же не мог прогнать её, как других рабынь отца моего, ибо сам привёл он эту женщину в опочивальню мою, и лежал я рядом с ней всю ночь напролёт без сна, не чувствуя вожделения к Карре.
Лишь на пятую, снова бессонную ночь, когда наутро уж хотел я отдать обратно отцу её, соблазнила меня ласками страстными, неуёмными Карра на совокупление нечестивое с нею, безобразною, как грации лишённой, так и стыдливости не имевшей. Ибо развратны ласки были её весьма и весьма.
О большем же рассказывать я не стану, ибо стыдлив.
– Да и так ты, вместо ответа на мой, казалось бы, простой вопрос, поведал целую жизненную историю никому из нас не нужной рабыни. Но и о себе хоть ты немного рассказал, и сие есть хорошо, а то уж и не знал я, что подумать о твоей страсти к этой зловонной, со спутавшимися волосами, старухе.
Или ты позовёшь к себе на ложе её, сразу, как только перенесусь я путями, ещё неведомыми мне, в будущее, чтобы предаться с жирной, страшной коротышкой сей утехам уж не знаю, каковой извращённой любви? Ведь любовию нельзя назвать еблю со старухой этой, – Северус от негодования перешёл на народную латынь, слишком грубую для ушей брата, но так ему и надо, знай наших!
– О брат мой Северус, молю – не злословь меня. Не скоро, совсем не скоро забуду я лобзания, ласки твои и то большее, чему не было места уж несколько ночей меж нами, и не позову я Карру, ибо ни одна, даже самая прекрасная женщина, не доставит мне ни грана удовольствия после того, что соделывал ты для меня…
Прошу, не будь так жесток к твоему младшему брату – бастарду, полукровке, с детства семьи не знавшего.
Я ведь задолго до твоего появления разлюбил Карру, ибо стала противно обрюзгшей она и старой для меня. Совокупление с ней, видимо, похоже на сношение с неодушевлённым предметом, нет в ней уж давно ответного чувства ко мне, хотя бы и малого.
В ночи, когда охватывало меня вожделение жгучее к… тогдашней возлюбленной моей, не звал я больше Карру, а обходился мастурбациями, но не будем больше об этом…
А отвечу я на вопрос твой, о, возлюбленный брат мой Северус, просто – выглядишь ты лет на двадцать восемь, большее – на тридцать, днём, когда глаза твои мертвы.
– О, боги, боги! – простонал Северус, закрыв лицо ладонями. – Зачем дарите вы мне вновь первую младость, когда достиг я во времени своём уже второй, последней? Боле же не будет ни единой!
Внезапно отняв руки от лица и взглянув прямо в поблёсквающие, отражающие свет факела, глаза брата, Северус быстро произнёс:
– Квотриус, возлюбленный мой, а не лжёшь ли ты мне ответом сим, стараясь истину приукрасить?
А сам осторожно проник в ближайшее воспоминание брата, не отводившего, к счастью, глаз, быстро "перелистал" рассказ о Карре, признаться, изрядно утомивший его излишними жестокими и безнравственными подробностями войны и мира ромеев, и вот оно – последнее воспоминание о словах, в которых упоминался возраст "здешнего" Северуса! – истинная правда в последней инстанции. Брат сказал то, что хотел, то, что видел ежедневно перед глазами.
В мозгу Квотриуса пронеслись картинки, сопровождавшие его ответ – вот Северус, нагой, совсем ещё – или уже? – молодой, лет даже двадцати шести – двадцати семи, прижимается всем телом к Квотриусу. Глядит на него сверкающими каким-то неотмирным светом глазами – да, так! – источающими невероятной силы и насыщенности серебряное блистание, идущее из глубин души.
Вот более "старший" Северус отчитывает за что-то Квотриуса днём, а глаза Снейпа пусты и мертвы, как и всегда, и не выражают никаких эмоций. Лишь рот его, изогнутый в недоброй усмешке, выказывает то, что говорит сейчас Северус, на вид действительно тех лет – в районе тридцатника. Об этом изменении и сказал Квотриус, когда брат старший вещает о чём-то неприятном для младшего брата.
Видимо, это было в самом начале присутствия Северуса в этом времени, когда он с резкостью, граничащей с банальной грубостью, относился к Квотриусу, как грязному, недостойному, но обязанному продолжить маггловский род  в общем-то, чуждых ему, Севу, Снепиусов, ведь они – всего лишь жалкие магглы – "полукровке". А тот всё глядел на Северуса расширенными от восхищения и, может быть, уже любви, глазами и старался при каждом случае поползать перед профессором на коленках, пытаясь облобызать его "сандалии", хотя это и было противно старшему, тогда ещё "брату", именно так, в кавычках. Граф Снейп, чистокровный маг, не хотел иметь ничего общего с, позорящим его древний род, каким-то образом затесавшимся в череду благородных предков, Квотриусом. "А вот так оно и вышло – всем смертям назло", – как пел Грегори Леттиус.
Снейп медленно и аккуратно разорвал ментальный контакт с братом, так, что тот, должно быть, ничего или почти ничего – но ведь он маг теперь! – не почувствовал, решив на словах выяснить этот вопрос.
– Квотриус, скажи мне, не почувствовал ли ты чего-нибудь странного, происходившего около минуты, не долее, в разуме твоём? – участливо спросил Северус.
– Да, брат мой Северус, почувствовал я, как невидимые, неизъяснимые нити связали нас посредством взгляда глаза в глаза. И признаюсь, что было мне страшновато, не по себе, да ведь и происходило со мною таковое вторжение мягкое в мозг непосредственно впервые, так что тебе, о, возлюбленный брат мой, не о чем беспокоиться. Словно искал ты что-то, перебирая невидимые свитки в разуме моём, кои, наверное, кажутся зримыми тебе, а, может, даже осязаемыми.
Как называется сие чародейство вхождения в разум другого мыслящего существа чрез глаза только?
– Легиллименция, умение читать чужие мысли, воспоминания, даже образы. К этому разделу магии нужно иметь прирождённый талант.
Как-нибудь после возвращения из похода я попробую узнать, есть ли он у тебя. Сделать это несложно, но нам надо, наконец, заняться зельем.
Скажи мне только одно слово – какой сейчас месяц на дворе? И тотчас приму я всё, как есть и успокоюсь в своих догадках.
– Конец месяца девятого, брат мой Северус.
Но вижу я, что смущён ты чем-то. Молю, поделись со мной тем, что волнует тебя, и станет легче нам обоим.
– Я… Просто думал я вначале, до гроз, что такой странный это, с тёмными долгими ночами, июнь. Представь себе глупость мою. Я не верил, что переместился во времени… на столько месяцев.
Ибо произошло сие недоразумение смешное и загадочное со мною, хоть и небольшим, но знатоком астрономии… Сие есть наука о…
– Ведаю я, что есть за учение таковое, астрономиею великою зовимое. Знаком даже я с картиной мироздания Птолемея Великого, по которой Солнце, Луна и все пять планид вращаются вокруг нашей сферы Земли на фоне Неба Неподвижных Звёзд*.
Северус проигнорировал неправду, решив не допускать анахронизма, рассказывая Квотриусу о настоящей, расширяющейся под воздействием энтропии Вселенной**, а просто продолжил начатую фразу:
… – От того произошло недоразумение сие, что прибыл я сюда из начала июня самого, коий лишь наступил во времени моём.
Снейп говорил, а сам срезал отточенными движениями кусочки кожицы с небольшой части – отростка неровного корня имбиря, отчего вся кухня вдруг пропиталась чудесным запахом специи.
– А вот видишь…
Он продолжал, согнувшись и раскрыв смазанные бараньим жиром тяжёлые дверцы отдельно стоящего подобия шкафа с блюдами на открытых полках, в поисках тёрки, столовых ножей, а не тех тесаков для рубки мяса, что попадались ему на глаза, какой-нибудь деревянной доски, и нашёл её, огромную, всю в пятнах глубоко въевшегося жира, пошарил поглубже, и на него с грохотом вывалились явно используемые для растирания специй – то, что нужно! – маленькие ступка и пестик, а за ними – и доска поменьше и почище, для нарезки овощей, но тёрка, на которой надо было измельчить кусочек очищенного имбирного корня и ещё парочку ингредиентов, всё не находилась.
Северус давно забыл, что вообще начал говорить что-то и теперь попусту ярился из-за отсутствия Мордредовой тёрки – Квотриусу не дано было услышать продолжение фразы гневливого профессора Зельеварения. А услышал он совсем иные словеса от брата высокорожденного:
– Что стоишь, братик? Помогай уже, или эта рабская работа, которой я тут занимаюсь, повергает тебя в ужас?! – вскричал зельевар специально, чтобы ранить Квотриуса, на вульгарной латыни. – Тогда ступай в опочивальню спать, можешь помастурбировать на сон грядущий, а ещё лучше – позови свою Карру. Какая-никакая, а всё-таки баба! Хватит тебе со мной в игры мужские играть.
Отрекаюсь я от того, что бы…
Квотриус ловко упал на колени и уткнулся лбом и носом сразу в видавшие виды туфли Снейпа, запричитав жалостливо:
– Увы! Увы мне! О высокородный брат и Господин мой Северус! Не говори столь ужасных слов преданному рабу своему, младшему брату твоему! Сжалься!
Опять гордыня взыграла в тебе, и только потому, что не возжелал ты объяснить мне, что так усердно ищешь. Вместо того, чтобы разбудить кухонных рабов, и они бы тотчас нашли всё тебе желаемое, сорвались с языка твоего слова гневные, неправедные, злые, страшные, несправедливые.
Посмотри на меня, Северус, видишь, умываю я лицо слезами от грубых слов твоих, от того, что чуть было не отрёкся ты от любви нашей, великой, разделённой, одной на двоих! Но успел я, успел прервать тебя на полуслове, видно, богам милостивым не по нраву пришлось отречение твоё, пусть и от мужчины, но мужчины, с которым ты дважды делил ложе и продолжаешь ласкать так, что теряю рассудок я.
Горячи лобзания и ласки твои, о, Северус! Уносят они меня в Эмпиреи, где никогда доселе, деля ложе со старой, противной Каррой, не бывал я!
Так буду я, как раб, делать всё, что сочтёшь… ты нужным, только не покидай меня сейчас! Покуда не пришло время твоё возвращаться в мир иной и во время иное, будь со мной, будь со мной, будь со мной всегда ты рядом!
– Вот ещё, из-за какой-то тёрки покину я тебя, возлюбленный брат мой Квотриус! Прости лучше меня, ибо несдержан на язык я, от того и произнёс грубые слова, чуть было не разлу… да нет, плевал бы я на слова, произнесённые в гневе и запальчивости, а вот ты, мой милый Квотриус, нежен и чувствителен, как благородная девица, несмотря на то, что ты – потомственный всадник с правом передачи звания своему первенцу.
Так что давай, перестань плакать, как слабая женщина, у которой слёзы да истерики – единственное оружие против сильных телом и духом мужчин, утри слёзы, пойди умойся колодезной водой и сходи в камору рабов, всполоши их всех грозным окриком Господина, да вызови сюда, как можно быстрее, кухонных рабов, а я пока перенесу из своей опочивальни остальные… составлящие части зелья.
О! Вижу я, как испуганно смотришь ты на меня, но беспокойству твоему нет причины – их немного, всего семь, включая одну часть, уже подготовленную для натирания на тёрке, которую я так и не нашёл, зато обнаружил всё остальное, могущее нам пригодиться, в этом… сооружении.
Ну, встань, отряхни землю с колен, и поцелую я тебя крепко и сладко, в знак того, что ни в чём ты не виноват, и люблю я тебя пуще прежнего за образумившие меня слова твои, словеса правдивые.
Подойди же, возлюбленный мой, не бойся вспыльчивости моей, прошу! От дурного моего, резкого характера, который и здесь остался со мной, хотя и возраст, и время года не те… там страдает множество людей, соратников моих и, вынужден признать, подростков тоже.
За это подростки награждают меня обидными прозвищами вроде "Ужас Подземелий" или "Господин Летучая мышь", но знаю я, что заслужил их, а продолжаю платить злом за зло или, хуже того, злом за безразличие к зельеварению, которому я… В общем, сие неважно и неинтересно.
Опять заболтался я. Иди же ко мне, в тёплые объятия мои, Квотриус, любовь моя вселенская, величайшая!
Квотриус несмело подошёл к брату, который столь непостоянен в словах и поступках, что у молодого человека разболелась голова, и упал на грудь своему возлюбленному старшему брату – своему дальнему, чрезвычайно дальнему потомку.
Тот ласково гладит Квотриуса по голове, прочерчивает дорожки тёмных бровей, целует веки – о, какая изысканная ласка! – потом своим сухим горячим ртом находит губы Квотриуса, лобзает их, очерчивая красивые контуры и проникает языком вглубь его рта, осушая его и вызывая выделение новой, такой сладкой, многочисленной слюны.
Она затапливает рот Квотриуса, имея какой-то странный железистый привкус, и Северус выпивает и её, а после, внезапно оторвашись от губ брата и шепча, словно здесь их могут подслушать:
– Квотриус, возлюбленный мой, откуда в твоей слюне кровь? Уж не прикусил ли я тебе язык? Пощупай его.
А, вот она – трещинка на кончике языка, солёное и железистое, как говорит Северус, кровь, выделяется оттуда, – определил Квотриус.
Он пересказывает это явно встревоженному брату своему, и тот быстро, как и всполошился, успокаивается.
– Ну, тогда за дело, любимый мой! Приводи с собою кухонных рабов, а я – за… составляющими зелья.
Да, и ещё – умеешь ли ты нарезать разные по составу травы и цветы равными долями? Обязательно потребуется сие умение.
– Не уверен насчёт трав и цветов, но сырое мясо только что освежёванного лесного зверя или овцы нарезать ровно точно смогу.
– Значит, и со стеблями, и с цветами справишься. Теперь спокоен я. Ступай же, Квотриус, да не забудь умыться и начисто вымыть руки водой из колодца и ничего и никого после не касайся ими – готовить зелье нужно только чистыми руками, а после пойдёшь за рабами. И оставь мне полведра чистой воды на краю колодца, чтобы умыть руки!
Северус тонким слухом, воспитанным студентами – а как ещё пресекать на уроке подсказки или ловить шалунов по ночам в запертых классах? – услышал, как набирает полное ведро воды непривычный к такому занятию Квотриус, и вдруг раздаётся радостный возглас его брата – белоручки: "Эврика!", шаги снова приближаются, переходя на бег, и в кухню врывается счастливый будущий Господин дома и наследник с чем-то весьма тяжёлым и громоздким на вид.
– Тёрка, о брат мой Северус! Нашёл я её в горе немытой посуды, оставленной рабами на завтра, вернее, уже на сегодняшнее утро – моют они её непосредственно перед тем, как начинать готовить, – пояснил непонимающему ситуацию Северусу младший брат. – Я только что слышал, как петухи поют, значит, полночь, и наступил следующий день.
– О, да ты молодец, Квотриус, теперь не нужно будить лишних свидетелей нашего ночного времяпрепровождения. Но скажи, ведь вымыл ты её тщательно? 
– О, молю, прости глупца, но нет, не вымыл. Северус, возлюбленный брат мой, не сердись, я сейчас пойду и сделаю это, уже иду.
И Квотриус выскочил из кухни. Северус же последовал за ним, чтобы самолично вымыть злополучную кухонную утварь – только так он мог быть спокоен за её чистоту, а "инструменты" должны быть предельно чистыми..
Во дворе было сыро и прохладно в одной тунике, подпоясанной красивым поясом. А ведь надо было отмывать Мордредову тёрку – поцелуй её Дементор! – в ледяной колодезной воде. Снейп зябко поёжился, но он же играл роль стоика, а философу, разделяющему это учение, никакой холод не страшен!
– Квотриус, отдай мне её и скажи, что натирали на ней? Сам я вымою её.
– О Северус, Господину дома не пристало заниматься чёрной работой! Я же – простой твой домочадец, и мне позволительно, думаю я, пока не видят нас рабы, сделать работу сию с превеликим удовольствием для тебя.
А тёрли на ней репу, чтобы подать к трапезе мягкую, варёную, сытную массу. Так что отмыть её не представляется сложным делом.
– Тебе же холодно, ты весь дрожишь, – говорил Квотриус.
Он болтал массивную тёрку в лохани, без труда удерживая её в одной руке, изредка проводя по ней другой, чтобы вычистить налипшие и уже успевшие засохнуть волокна, прежде пареного перед натиранием, овоща.
– Дай, Квотриус, проверю я, готова ли она для натирания кусочка имбирного корня, – нетерпеливо подпрыгивая от холода, сказал Северус.
– Здесь мы мало, что увидим, о брат мой возлюбленный. Пойдём в тёплую кухню, прогреем плиту, чтобы согрелся ты и не заболел перед походом. Там и посмотрим, как вымыл я утварь сию, а с собой захвачу на всякий случай я ведро воды, ибо и мне тоже уже прохладно, – рассудительно говорил Квотриус.
Северус подумал, что из брата выйдет превосходный, заботящийся и о хозяйстве, и о колонах, коих у Северуса, как теперешнего хозяина, было в избытке – они-то и поставляли еду Господам Снепиусам на стол, и даже о здравии и хорошей кормёжке для рабов, Господин дома. Значит, нечего бояться покидать это время. Всё равно, Северус имением своим не занимался, свалив все заботы на Фунну – управителя оного имения. Он сделал так не из-за жажды безделия, но от того, что просто не знал, как правильно должен вести себя Господин дома, вот и решил показаться ленивцем.
Да, покидать это время он будет ещё неведомым способом, но, скорее всего, при помощи волшебной водицы из найденного славного ручейка. Вот только… неутолённая любовь к Квотриусу будет мучать его и жечь его сердце, душу и занимать разум во внешне спокойной и размеренной жизни и в Хогвартсе, и дома, в Гоустл-Холле. Как же мучаться Северусу в одиночестве, после того, как познал он любовь мужчины, любовь плотскую, разделённую, одну на двоих!
А уж как Квотриус будет заботиться о будущей жене своей и детях, что народятся от Союза, да о простых домочадцах, вкушающих пищу вместе с Господами!
И будет он целомудрен с супругой своей, не станет Квотриус устраивать оргий за столом, упившись вина и задирая столу и тунику жены своей, как это делал Малефиций на его, Северуса, глазах.
Так думал Северус, рассматривая допотопную с затупившимися краями отверстий, начисто, без единого изъяна, вымытую Квотриусом на холоде, пришедшем после сильной грозы и первого холодного дождя в ледяной воде лохани, грёбанную тёрку.
И ведь не за себя убоялся брат младший, не за своё самочувствие, а за Северуса! Любит, ох и любит Квотриус брата старшего, такого же чародея, как и сам Квотриус теперь, только много более опытного и великое число ненужных здесь, в этом мире, заклинаний, знающего! Тех, что разум лишь тяготят.
– Квотриус, выполнил ты чёрную работу совершенно, но сначала хочу подарить я тебе поцелуй за то,что ты есть!
Пожелание вырвалось у преисполненного нежности к брату Северуса само по себе, из глубины сердца любящего.
– Целуй, о, дари мне лобзания твои горячие, Северус! – жадно откликнулся брат, подойдя вплотную к Северусу.
Северус поднял за подбородок, такой округлый и нежный, голову Квотриуса и жадно приник к его рту губами, вспомнил вовремя о ранке на кончике языка младшего брата и не стал предлагать ему страстную игру языков, а ткнулся своим под корень пораненного, видно, костью, языка Квотриуса, и тот жарко выдохнул Северусу в рот, обдав его лицо горячим дыханием, после чего крепко прижался к стройному телу старшего брата и потёрся возбуждённым от одного лишь поцелуя пенисом о бедро Северуса.
Сам затеявший всё это Снейп был уже не рад такому скорому возбуждению брата, ведь теперь ему надо обязательно получить разрядку, чтобы можно было спокойно и размеренно
начать-таки работу над ингредиентами будущего Веритасерума, а то уж и новый день наступил, а к процессу они всё ещё не приступали.
И ещё одно понял Северус – что не спать им обоим до третьих петухов, что брат возбуждается от одного лишь поцелуя, хоть и страстного, в укромное местечко потому, что неудовлетворён он полностью после всего двух, таких долгих ночей без соитий.
Решил Северус сегодня, после приготовления зелья войти в брата и удовлетворить его настолько, насколько тот сам пожелает, ибо не будет им иначе доброго пути, чтобы ни вещал старый авгур, в предсказания которого Северус поверил лишь в первую минуту, после же вспомнил из римской истории множественные случаи ложного вещания оракулов, гадающих по внутренностям птиц.
И вот Северус приподнимает тунику брата, под которой, естественно, по обычаям ромейским, к которым постепенно переходит и он сам, ничего нет, впрочем, как и у него самого сегодня – ведь всё отдал он рабыням стирать, даже бельё.
Старший брат нащупывает гордо поднявший влажную уже от смазки головку пенис Квотриуса и решительно, как себе делал всю жизнь, совершает несколько движений, следя, чтобы прольющееся сейчас, вот уже сейчас, семя не попало бы в ведро с чистой водой, отводит, не прекращая простых, таких естественных для мужчины, действий, Квотриуса в сторонку, совершает несколько особенно сильных, завершающих движений туда-сюда, обхватив кожу на головке, и вот она – сперма, брызнула на земляной пол, обильно смочила голые ноги Северуса и его ладонь.
Северус тщательно вылизывает ладонь и пальцы руки, и чувствует, что ему до страсти захотелось повторить утренние безумные ласки теперь уже прошлого дня, свершённые здесь же, в кухне, но… надо готовить Веритасерум. Потому он только наклоняется и впервые не произносит Очищающего заклинания, хотя волшебная палочка – она вот тут же, рядом, на столе – и втирает в кожу ног капли благословенной, ароматной, такой вусной, сладковато-солоноватой, как и весь Квотриус, жидкости, кроме его исключительно приятно сладчащей слюны. Потом старается осторожно одёрнуть, не касаясь, не приведи Мерлин, члена Квотриуса, его задравшуюся тунику.
Ведь только Квотриусу показалось его семя безвкусным и неароматным по сравнению с божественно вкусной, как нектар богов, спермой Северуса…
Но при виде совсем близко от себя соблазнительного пупка младшего брата, Северус языком теребит его, вызывая стон Квотриуса и короткий всхлип, сдерживаемые изо всех сил, чтобы не дать волю повторному возбуждению, не то высокородный брат осердится на несдержанность брата – бастарда своего в ласках, недопустимых перед таким важным занятием, как чародейство над отваром трав, цветов и клубня имбиря..
Вдруг Северус, сам с трудом переводя дыхание от страсти, его охватившей, медленно, словно задыхаясь, проговорил:
– Даю тебе слово высокородного патриция, коим я являюсь и во времени моём,  овладеть сегодня тобою… брат мой… возлюбленный… Квотриус и… познать тебя вновь… как делал это я дважды… и соделаю вновь, в раз… третий.
Высказав эти слова, он перевёл дух, словно после долгого бега, вдохнул побольше воздуха, шумно, всей грудью выдохнул и объяснил, теперь уже спокойным, ровным, таким… обволакивающим разум голосом:
– А теперь просто не обращай на меня внимания, как на возлюбленного, а относись ко мне, как к чародею главному, знающему. Ты же помощником будешь моим во всех стадиях приготовления зелья.
Северус вымыл руки в уже слегка согревшейся в помещении воде, и они приступили к работе над зельем…
– Режь вот так, нет, не то. Сейчас я покажу тебе, в чём твоя ошибка – смотри, нож следует держать вот так, почти, как бы это сказать, а, вот, почти также, как лежит каменная столешница на этом столе и резать надо с оттягом на себя, так…
– Брат мой Северус, вот, смотри, трава сия под названием: "Слёзы Анурии" нарезана, да так ли, как ты того требовал?..
– Как же вкусно пахнет имбирём, брат мой возлюбленный. Как намереваешься ты использовать оставшуюся, большую часть корня?
– Отдам, как подарок, матери своей, да расскажу, как использовать сей корень при приготовлении ароматных блюд. Себе же оставлю ещё несколько небольших выростов, не очищая их, вдруг Сыворотка Правды пригодится ещё…
– А сам, сам попробуешь ли блюда с имбирным корнем или будешь продолжать есть одни хлебы?
– Попробую. А сейчас, Квотриус, прошу – помолчи и запоминай – девять оборотов справа налево, как солнце ходит, со словами…
– Теперь добавляем в полчаса, как кипящее зелье с травами, видишь, я принёс из библиотеки клепсидру, натёртый кусочек около пятнадцати скрупулусов*** весом, и помешиваем уполовником, хотя и нужна осиновая веточка, но не припас я её – забыл, глупец неотёсанный, ну да дел у меня сегодня и без того много было – супротив движения солнца двенадцать раз, произнося Nortuum questum, запомнил?
– Позволь повторить всю процедуру, о брат мой возлюбленный Северус, ибо терзает меня страх, что неверно запомнил я её.
– Повторяй, брат мой Квотриус, кстати, вышел из тебя отличный, понятливый, схватывающий знания на лету, помощник. Мне бы таких сту… а, ладно, не будем об этом.
Северус говорил, опираясь копчиком о каменную столешницу и по привычке складывая руки на груди, а левую ногу, как во время нудных лекций о стадии Возгонки старшекурсникам, выдвигая чуть вперёд, но спину держа прямо, как учил его наставник Моальворус с десяти лет и почти до совершеннолетия.
Квотриус на удивление бойко изложил весь процесс приготовления Веритасерума – от подготовки и названия ингредиентов, до заклинаний, произносимых во время помешивания и ни разу не перепутал сторону, в которую надо помешивать зелье при добавлении новых компонентов.
Потом, получив в ответ изумлённую и радостную улыбку старшего брата, внезапно опустил глаза, сказав тихо:
– Теперь зелью предстоит настояться последние неполных два – о, всего два! – часа, брат мой Северус!
Он поднял голову и посмотрел на старшего брата совсем иным взором – зовущим, манящим, притягивающим, как магнит.
– Ты не… забыл… клятвы своей, о Северус?
– Нет, Квотриус,
Старший брат ответил тихо, словно боясь нарушить то предчувствие счастья, что переполняло сейчас их обоих в равной степени.
Только не будь груб с возлюбленным, сделай всё мягко, осторожно, но страстно, – напомнил Северусу его внутренний голос.
– Идём… сегодня…  к тебе.
Северус договорил так же тихо, приобнял растерявшегося от такого явного проявления заботы брата за бёдра, и они молча прошествовали по коридору.
Лишь Карра, проснувшаяся и подвинувшаяся в кажущемся полусне, чтобы Господа могли войти в опочивальню Квотриуса, тут же окончательно проснулась потому, что часто и подолгу спала днём, и привстав на мясистые, но узловатые по-старчески колени, прислонила ухо к двери, чтобы назавтра было о чём посплетничать с другими рабынями, убирающими опочивальни Господ.
Домочадцы же спали на втором этаже, рядом со складом ненужного, старого оружия и пробитых доспехов, которые Малефиций, которому все эти вещи и принадлежали, не спешил выбрасывать, изредка заходя в большую, загромождённую хламом комнату и предавался воспоминаниям вот об этом медном панцире, сильно вмятом в районе сердца рогатиной пикта, которому Малефиций за такое неуважение к собственной персоне проломил череп рукоятью спаты. Или вон о том гладиусе, неугодном богам, хоть и закалённом и обмытом кровью жертвенного петуха, а не каплуна, с которым Малефиция постигали сплошные поражения от когда-то объединённых в борьбе против ромейских легионов объединённых сил ненавидящих друг друга в мирное время народцев уэсге и скотарду.
Последний народец был почти полностью уничтожен, за исключением двух уже осёдлых родов, которые не явились на большую битву с легионерами Божественного Кесаря и их союзниками – кочевавшими неподалёку и обложенными данью, присмиревшими к тому времени уэсге – соседями и вечными противниками, как это заведено меж соседей, племенами и родами скотарду.
В итоге последние, за исключением упомянутых родов, которые просто обложили данью, были полностью вырезаны, и лишь всадники привели с собой немногих уцелевших, красивых рабынь маленького, но очень воинственного народца.
И такая судьба – полное исчезновение и ассимиляция, подчас насильственная – ромеями или более сильными соседями – постигла не только бриттские народцы Курдрэ и Скотарду, не говоря уже об истребляемых "Нелюдях" – пиктах.
… Тох`ым лежал на спине, глядя в звёздное, пугающее чёрной опрокинутой бездной, небо, а по груди его текла уже не тоненькая струйка, а целый горячий поток крови. Как только Тох`ым понял, что его рана открылась, он горько усмехнулся, подумав, что за ночь истечёт кровью до смерти, и кончится его страшная, гнетущая душу, три или четыре пальца, или уже пять пальцев раз лет кабала.
Тох`ым физически ощущал, как его тело покидают и без того немногочисленные силы, после сегодняшних пыток и издевательств только резко сократившиеся. Ни остальные рабы с Х`аррэ, ни Нх`умнэ не появлялись – он был один, совершенно один, и он умирал, не плача, не жалуясь, но, напротив, с радостью.
Умереть хотелось, очень, но в сердце осталась одна забота – Х`аррэ и неравнодушный к худощавому, низкорослому, зеленоглазому юноше, больше напоминавшему ребёнка, похотливый Рангы.
Как только навсегда закроются коричневые глаза Тох`ыма, и перестанет биться сердце, которому не хватит крови, чтобы работать хотя бы в пол-силы, Х`аррэ в следущую же ночь будет беспомощно биться и хрипеть, придавленный лицом и грудью к земле весом ненавистного Рангы, а тот будет раздвигать ему плоские, девственные ягодицы и, наконец, проникнет внутрь, причинив злейшую боль, но будет продолжать… Что бывает дальше, Тох`ым не знал.
О, если бы к Тох`ыму сейчас, пока он ещё в сознании и силах, подошли бы рабы с Х`аррэ и проклятым похотливым животным Рангы, Тох`ым, как ему казалось, собрав всю волю, поднялся бы с земли, на которой лежало давно скинутое багряное одеяние – и в смерти не хотел Тох`ым пачкать его, обрушил бы он кулак на затылок Рангы с такой неведомо откуда, но обязательно придущей силой возмездия, что раскроился бы толстый череп Рангы на куски, и вытекли бы глаза и мозги его врага, врага Х`аррэ.
Вот тогда и можно было бы рухнуть вновь на пропитанную уже кровью землю и продолжать истекать живоносной жидкостью, покуда не придёт милосердная Смерть, освободившая бы и тело, и душу Тох`ыма от такого тяжёлого, непереносимого, унизительного для человека с гордостью поругания, как рабство. Кабала у Истинных Людей, Правящих и Миром, и рабами своими одинаково жестоко.
И пришли уставшие и голодные, уже озябшие от выпавшей осенней росы, после разгрузки телеги и раскладывания на траве и земле дома Истинных Людей – гордого племени х`васынскх`, облепленные мошкарой рабы. И были среди них и Х`аррэ – милый сердцу Тох`ыма, и Рангы – ненавистный.
Вот только пришли они слишком поздно – в ушах Тох`ыма уже звучали похоронный шёпот и свисты из-за обильно уходившей в землю крови из развороченной раны.
– Что тут опять разлёгся? Где жратва? – спросил один из рабов.
Тох`ым в последний раз разомкнул пересохшие губы и ответил:
– Я умираю, люди. Забудьте обо мне. А Нх`умнэ ещё не было – можете съесть мою часть жрачки, мне она теперь ни к чему. К завтрашнему утру вас станет на один палец раз меньше.
Х`аррэ, друг мой, дай я попрощаюсь с тобой навеки. Знаешь, когда я горел в лихорадке, собирая хворост, мне было страшное видение – я был очень дурным, злым, свободным человеком.
Знаю, что и душам нашим не встретиться в мире ином – я отправлюсь к демонам страшным, которые отомстят мне за то, что без-душ я на самом деле, а ты – к Мерлину великому и Моргане пресветлой.
Помни, что бы ни произошло с тобой, – Тох`ым скосил глаза на дрочащего, как всегда, на корточках, Рангы, – поминай добром этих богов. Они спасут тебя даже тогда, когда, кажется, и выхода нет. Просто возопи: "Мерлин всеблагой и пресветлая Моргана!", и они услышат и помогут тебе.
Это говорю тебе я – человек, умирающий свободным в душе, но бывший злым и несправедливым, обуянным гордыней в той, иной, свободной жиз…
– Я знаю, Тох`ым, – просто сказал Х`аррэ, и глаза его опечалились пуще прежнего, – я же тоже много, чего помню, но ты ведь стал лучше. Так что я не дам тебе умереть.
Вурдэ, помнишь, ты говорил, что в своём роду лечил людей травами и плодами?
– Ну помню, только Тох`ым твой – уже не жилец. Это как пить дать.
– Сейчас я принесу ему и воды, а старуха Нх`умнэ принесёт всем нам поесть. Поесть надо и Тох`ыму.
Но скажи, Вурдэ, листья какого дерева связывают кровь? Прошу,  расскажи мне о нём много пальцев раз как хорошо..
– Да ладно, малыш, совсем заебал ты мне мозги, пойдём, оно растёт на опушках, здесь недалеко. Только рвать листья будешь сам – у меня руки-ноги совсем отваливаются после сегодняшнего денёчка.
– Хорошо-хорошо, Вурдэ, благородный хозяин, как скажешь, так я и сделаю, только покажи мне дерево.
– Да, и листья нужно брать зелёные, а не цветные, как на многих уже деревьях сейчас. Осень ведь же.
Последнее, что запомнил Тох`ым до глубочайшего обморока, в которой он провалился, была пригоршня одуряюще свежей воды и вкус разжёванных кем-то вяжущих листьев, которые этот кто-то упросил Тох`ыма проглотить это месиво, что он из последних сил и проделал.
– Х`аррэ… – выдохнул он.

__________________________________________________________

* Описана действительная геоцентрическая Птолемеева картина мира, согласно которой человечество существовало до открытия Коперника о гелиоцентрическом мироздании Солнечной системы (т. е. с центром вращения – Солнцем, а не Землёй)
** Расширяющаяся Вселенная с разбегающимися от центра мира галактиками – одна из принятых на сегодня астрономических картин мира.
*** Один скрупулус равен примерно одному грамму.

0

23

Глава 22

"Господину Директору
Школы волшебства и
магии
"Хогвартс"
Альбусу Дамблдору
от министра магии
магической Британии
Р. Дж. Скримджера

Господин Директор!

Сим уведомляю Вас о крайнем сроке личного разговора, к моему глубочайшему сожалению так и не состоявшегося, с преподавателем школы "Хогвартс" сэром Северусом О. Снейпом, графом, Мастером Зелий и т. д. , а главное – "бывшим и раскаявшимся" по Вашим неоднократным устным и письменным заверениям, Пожирателем Смерти в сроки, не большие… "

Так, сколько бы отвести старикану времени на выколупывание из укрывища этого несносного Снейпа? – решительно подумал министр магии. – Полмесяца? Нет, и не потому, что я такой добрый, просто мне времени не хватит для осуществления своего плана. А планов  у меня ну просто громадьё.
– А-а, наверное, полутора месяцев будет достаточно, но следует припугнуть Дамблдора, этого зарвавшегося "Господина Директора", пока ещё так следует величать его, ну а потом, после того, как я… Не примусь за его директорское кресло вплотную, а у меня ведь все козыри – денежки – на руках.
Ладно, не вслух, лучше я напишу – "месяца", пускай трепещет, жалкий старикан, затеявший игру лично со мной, мини-и-стром ма-а-гии.
Так, продолжаем писать:

"… одного месяца, начиная с сегодняшнего дня.
Иначе, клянусь Мерлином всемогущим, Вас, Господин Директор, будут ждать очень большие непрятности, связываемые с занимаемой должностью.
С сим остаюсь,
министр магии
Руфус Дж. Скримджер.

P. S. : Настоятельно прошу Вас, Альбус, не отвечать на мой ультиматум, если Вы, конечно поняли, что послание, Вам адресованное, представляет собой именно его."

Пока стоит на недельку затаиться, чтобы хитроумный и изворотливый старик не заподозрил меня в тех махинациях, которыми я собираюсь заняться,
Скримджер отослал министерскую сову в Хогвартс и, вольготно откинувшись в кресле, радостно предвкушал обязательную будущую расправу и над Пожирателем Снейпом, процесс над которым будет окрытым, и над неуправляемым Дамблдором, которого тихо и мирно уберёт Попечительский Совет.
Ведь, войдя в кабинет министра, неугодный ему сэр выйдет из него уже в магических наручниках, и его препроводят в камеру в подвале министерства, где, имеются в виду подвалы, конечно, с ним "поработают" доблестные, знаменитые на всю магическую Британию министерские Ауроры.
Нет, особого насилия не будет, просто Веритасерум и парочка-троечка Tormento, чтобы подписал нужный, заранее составленный протокол допроса, где будут изложены "истинные" намерения подсудимого. Это обыкновенная необходимость для того, чтобы склонить судей, уж и не помнивших, когда проводили процессы над Пожирателями, к вынесению правильного вердикта.
Да, наверное, ещё в войну, когда некоторых собратьев по оружию графа Снейпа брали в плен, – вспоминал Скримждер с ухмылкой.
Он тщательно прожёвывал, наслаждаясь вкусом, кусок тёплого круассана с заварным кремом, такого сладкого. Министр магии был изрядным сладкоежкой и излюбленной выпечкой были именно круассаны.
Так вот, этот протокольчик понадобится, чтобы склонить правосудие к "правильному" приговору – пожизненному заключению графа Снейпа в Азкабан.
Вся эта муторная процедура, займущая, в зависимости от действительных намерений Снейпа и его выдержки, – продолжал раздумывать Скримджер, попивая крепкий, сладкий чай, – если он окажется крепким орешком, и подпись придётся физически выбивать, неделю, две – максимум, больше он не продержится, всё-таки "белая кость", граф и всё такое, одним словом, аристократ, которому сломай лишь разик его длинный нос, тут же всё подпишет.
Они ж трусливые, эти аристократы… Одним словом, крысы. Все они, в отличие от нас, волшебников с небольшим "стажем", белоручки, и как его только не тошнило на вечеринках у Волдеморта!
А вот пройдёт неделька, и я займусь вплотную многоуважаемыми членами Попечительского Совета Хогвартса – это удобно и практично – по крайней мере в нём есть двое хорошо себя зарекомендовавших после так называемой Последней Битвы, послужившей, по иронии судьбы, началу гражданской войны,развязавшейся ровнёхонько через полгодика. Меня интересуют не ввязавшиеся в неё, а срочно вышедшие из игры следующие именитые, в своём роде, так сказать… зарекомендовавшие себя, персоны.
Первый, это лорд Люциус Малфой – тёмная лошадка.
У меня есть агентурные, неопровержимые доказательства, он питает уже давно более, чем дружественные, но неизвестно, разделённые или нет, чувства к носатому графу. Чего стоят только драгоценные подарки, которыми лорд Люциус Малфой старается задобрить графа Снейп.
И второй – простой, как вышедшая из употребления метла, на которой теперь не долетишь даже до ближайшей пекарни, как гласит пословица, недалёкий, туповатый – то, что нужно! – сын мясника, магглорождённый Уолден МакНейр, сумевший затесаться аж в сам Ближний Круг.
Думаю, они быстро поведутся на простой подкуп против старикана Директора, до сих пор, будто в стране война, возглавляющего свой подпольный кружок под громким названием "Орден Феникса", вот, правда, незадача – неизвестно ничего об этом самом грё… Ордене и его количественном, да и что тут говорить, качественном составах ёбаных подпольщиков. И вообще ничего о его теперешней деятельности. А мне-э, мини-и-истру ма-а-аги-и, о-очень бы хотелось знать… чем занимаются подпольщики в мирное-то времечко.
С остальными членами Попечительского Совета нужно будет работать строго индивидуально, может, они сейчас и не настроены против Дамблдора…Но будут, будут обязательно!
Моя же задача, как политика,
– Руфус принялся за следующий круассан с шоколадом, – предоставить им абсолютную, слегка, конечно, подправленную, как надо мне, правду об укрывании да и вообще, содержании на должности профессора Хогвартса Пожирателя Смерти, позорящего своей чёрной тенью – он ведь всегда ходит в чёрных мантиях – честь всего остального, не находящегося под каким-либо подозрением в нелояльности власти преподавательского состава школы.
Ведь почему я так уцепился за этого, Мордреду его в зад! – Снейпа? Вот если бы сидел он тихо в своём замке, говорят, весьма приличном, питался бы из собственных закромов, а говорят, они весьма обширны, ну, может и в свете появлялся – это на его разумение, а не лез бы учить
уму-разуму детишек неиспорченны… А я верю в их целомудрие и невинность – сам расстался с девственностью только после Хогвартса, чтобы не писал этот зазорный старик о настоящем поколении студентов – ну вот не правда всё это!
– министр шумно отхлебнул из чашки. Скримджер на пять минут, не больше, ибо время политика дорого, погрузился в приятное воспоминание об избавлении от невинности в дорогущем борделе, позабыв о своей малопривлекательной внешности с мелкими, будто смазанными чертами лица.
Так вот, я бы и не взялся за графа-то нашего вовсе. На фиг он бы мне тогда сдался!
А сейчас, имея в запасе приличное количесво галеонов из бюджетного фонда государства – а кто их считает – мои же бухгалтера! – не своё же жалование тратить,  и около полутора месяцев времени в запасе, можно кого угодно убедить в том, что белое – это чёрное и наоборот. Так что, все они моими будут, голубчики – Попечители, никто даже от лишнего сикля не откажется, тут же речь будет идти о тысячах, ну, или сотнях, галеонов, в зависимости от сговорчивости того или иного типчика. Но казённые, а не свои деньги тратить легко. Тем более, что на святое дело избавления самого Хогвартса от пачкающей его тени Пожирателя и укрывающего его, злостного нарушителя всех законов об образовании Директора!
И пойдёт старина наш Дамблдор, изгнанный подавляющим большинстом господ Попечителей, далеко и надолго, да в свой маленький домишко – доживать, коротать годы свои старческие,
– размечтался Скримджер
Он расслабился, вытянул ноги и запрокинул руки за голову, сцепив их и потягиваясь после вкусного перекуса.
И перестанет мозолить мне глаза своей – да! – подрывной деятельностью и препирательствами.
А на его место место хоть кого хочешь из Попечительского Совета назначай, то есть, тьфу, типа выбирай. Я бы предпочёл Малфоя – он и хитёр, и изворотлив, как старикан, но прошлое его нечисто, что не даст ему права быть Хозяином Хогвартса без моего на то дозволения, а я такого дозволения, уж не дурак, не дам, и станет Хогвартс управляемым непосредственно мной.
Малфой ведь – такой красавчик, хоть и, говорят, изрядно поцарапанный в своём же имении во время Войны! Хоть и не был, и не принимал, и не участвовал ни в одной из военных операций Пожирателей – дружков своих.
И кто его так?..

… Они стояли в тёмной холодной опочивальне не как молодые, страстные, преисполненные огня в крови, тянущиеся друг к другу, как магнит и железо, любовники, а как целомудренный жених и невинная невеста, чуть поодаль, всматриваясь в лица, словно ожидая некоего сигнала, позволившего бы им любить.
Почему они не обнимались и не целовались жгуче, а стояли вот так и ждали? Никто из них не знал. Шли минуты, прошло, по внутренним часам Северуса, около получаса, а они всё стояли, всматриваясь – один – в матово поблёскивающие, а второй – в сияющие, изо всех сил сдерживаемой страстью, в остальном одинаково чёрные глаза. Глаза, которым одним только и позволено было любить.
Наконец, первым не выдержал Квотриус и встал в пол-оборота к Северусу, теперь было видно на фоне окна, как он дрожит – мелко, нервно, словно призывая брата положить конец его внутренней муке. И Северус на одеревеневших от долгого, неподвижного стояния ногах, подошёл к брату сзади, прижался к нему и обнял его за бёдра. Квотриус тотчас же затрепетал ещё сильнее.
– Что с тобой? Ты боишься… той боли? – спросил Северус.
– О, нет! – горячим шёпотом заверил его Квотриус. –Не боли боюсь я, да и она должна быть слабее, но не о ней речь…
– О чём же?
– О ком! – яростно и страстно выкрикнул брат. – О тебе, душа моя, лунный камень, жемчужина! Отчего так долго не подходил ты ко мне?! Стал я вдруг противен тебе?! Отчего?! Отчего ты так мучаешь меня?
– Нет, возлюбленный мой, вовсе не противен ты мне, отнюдь, но желанен свыше меры, – всё так же, на ухо, прошептал Северус. – Я ждал, когда… ты подойдёшь ко мне, вот и всё. А ещё любовался тобою, просто, как прекрасным изваянием из плоти и крови, с чудесными живыми глазами.
– Ты… Ты жесток, о, душа моя. Ты же знаешь, что никому не положено приближаться с… такой целью к Господину дома против его на то изволе…
– Помолчи, Квотриус, и подумай – откуда мне – пришлецу из далёкого будущего знать все тонкости обхождения с тем, кем я не по праву считаюсь, – шептал Северус.
А сам, быстро сообразив, в чём дело, коснулся источника раздражения молодого человека – его давно уже восставшего мужского достоинства.
Несколько, всего пять или шесть движений, и семя пролилось на землю, а Квотриус словно бы обмяк в объятиях Северуса, сейчас просто снова обхватившего брата за бёдра и всё так же жарко прижимавшегося всем телом, упираясь восставшим пенисом ему в ягодицы, что вызывало чувства и смущения, и стыдливости, и желания, сжал их ему и начал целовать его шею сзади, проводя кончиком языка прихотливые дорожки из-под корней коротко подстриженных волос к выступающему позвонку. Затем Северус довольно чувствительно прикусил мочку младшего брата, отчего тот сначала дёрнулся, а потом застонал грудным голосом, каким-то пряным от очень сильного желания, вновь охватившего его с большим жаром и необъятностью.
Северус только сейчас почувствовал, как возбуждён сам и как горит всё тело – оказывается, ему давно уже стало жарко, как… как в первый раз. И он, разомкнув руки, легко развязал пояс и скинул тунику на ложе, а затем повернул Квотриуса, как неподвижную куклу, к себе лицом и раздел его тоже.
Тут брат словно ожил и страстно вжался в тело Северуса, целуя его опущенную голову, лаская его лицо нежнейшими прикосновениями подушечек пальцев, обрисовывая черты, брови, веки, как это делал сам Северус совсем недавно – этой же долгою ночью, всего пару часов назад, не больше.
Забыв напрочь о саднящей ранке на кончике языка, он облизывал им губы Северуса, а потом, словно бросившись в ледяную реку, так горела кожа под руками ласкающего Квотриуса брата, погрузил язык в глубину рта Северуса, обвёл контуры его зубов, таких странно неправильных, подлез под корень языка брата и поласкал только им обоим известное местечко, выпил слюну Северуса, горьковато-сладкую, дурманящую разум, отдающую неведомыми, словно бы очаровывающими всего младшего брата ароматами, пьянящими не хуже неразбавленного вина и затеял игривую борьбу языков.
Северус ввязался в неё с большой охотой и победил Квотриуса, оказавшись теперь в его влажной пещерке, облизывая изнутри щёки, такие мягкие и скользкие, безупречнейшие зубы, и также отблагодарил брата интимной лаской под языком, выпивая, глотая выделяющуюся сладкую, как дикий мёд, но непротивную Северусу – известному ненавистнику сладостей, а, напротив, весьма прельстивую и даже вкусную слюну. Слюна Квотриуса имела и небольшую солёность, приятно гармонирующую с зашкаливающей, горячей, растворённой сладостью его интимного местечка во рту.
Квотриус по привычке запрокинул голову, подставляя шею спереди для поцелуев и ласк, но успел увидеть, что Северус смачивает в слюне указательный палец и задрожал от нетерпения – он знал, что сейчас будет происходить, но, кроме секундного трепета и тихого стона, ничем не выказал своего ожидания. Северус же поцеловал, захватив много кожи с правой строны шеи Квотриуса, и стал посасывать её, впервые решив поставить метку страсти на возлюбленном, сам же введя уже второй палец в его анус. За вторым пальцем с небольшой задержкой из-за весьма ощутимого поцелуя с благодарным Квотриусом, последовал и третий. Младший брат захрипел от предвкушения чудесной предстоящей, а, впрочем, уже начавшейся захватывающей игры пальцев Северуса внутри.
Пока старший брат вновь увлечённо занялся прерванным поцелуем, засосом на видном месте – шее Квотриуса, его пальцы уже вовсю поигрывали с простатой брата младшего. Квотриус громко вскрикнул и дёрнулся задом, насаживаясь поглубже на пальцы, выполнявшие столь сладостную миссию.
Вдруг он стал так покачивать бёдрами, что пальцы с натираемым "орешком" стали плавно кружить в его сфинктере и там, внутри. Младший брат почти закричал, но остановился, перейдя на тот же хрип, что и несколько минут ранее. Это подсказало Северусу одну идею, которую он возжелал реализовать, оказавшись в Квотриусе.
Покружить там, внутри, но не пальцами, а пенисом. Что-то из этого получится и выйдет ли эта задумка, ведь анус брата так узок.
Пора, – решился Северус.
– Ложись на ложе, как женщина, на спину, а ноги немного разведи в стороны – я лягу сверху, почти прижавшись к тебе.
Изумлённый, даже встревоженный взгляд матовых глаз был ответом Северусу, но тот успокоил брата, сказав:
–Сие есть только начало, поверь мне – это… э… должно быть, прекрасная поза для соития двух мужчин. По крайней мере, наслышан я о ней весьма много.
И опять Северус, разумеется, умолчал о своём информаторе – Люпине в состоянии большого подпития, рассказывающем очередной похабный анекдот, как перепились два мужика, а потом не смогли трахнуться в этой позе потому, что тот, кто лежал снизу, стукнул ногой по плечу верхнего так, что тот сначала заорал благим матом, который Ремус тщательно воспроизвёл, так как в этой непечатной фразе и была суть анекдота, а потом мужики заснули и с утра не смогли понять, как оказались в одной постели, потому как оба были чистой воды натуралами.
… Образ Люпина, даже Ремуса-из-так-напугавшего-Северуса-видения почти померк в сознании Снейпа, а зря – Ремус-то очень даже скучал по своему другу и собутыльнику, и оставалось всё меньше надежды, что тот вернётся до следующего полнолуния, а, значит, ему придётся аппарировать из обжитых апартаментов в Хогвартсе, с окраины Хогсмида – их с Северусом заветного, безлюдного переулочка – в свой маленький домик с большим подвалом и прочной клеткой в нём. Но, может, профессор Слагхорн изобразит нечто похожее на Аконитовое зелье Северуса? Ведь специально учился старик Гораций у Сева…
… Квотриус, объятый желанием поскорее заполучить внутрь себя пенис брата, кажется, готов был на всё. По крайней мере, он беспрекословно выполнил то, что сказал Северус, лишь расширенные от изумления происходящим, словно во сне – сейчас его будут брать, как женщину! – выдавали тревогу и волнение Квотриуса, сейчас более обычного объятого жаждой соития и вожделением, ей сопутствующей.
Северус осторожно опустился лёгким, тонкокостным телом на пружинящее от через день, при посещении терм, подкачиваемых на стадионе мышц, и впервые подумал:
– "А смогу ли я подняться на вытянутых руках, удерживая тяжёлые ноги Квотриуса на плечах? Да ведь ещё и двигаться надо активно."
Но потом страсть от близости мгновения единения с братом, превращения в единое целое четырёхруко-ногое чудо овладела его рассудком, вытеснив ненужные сейчас, слишком рациональные мысли вон из головы. Даже блока ставить не потребовалось – они ушли сами по себе, расстаяв бесследно в огромном желании доставить брату наисладчайшую радость от близости.
– А теперь, возлюбленный, забрось ноги мне на плечи так, чтобы колени твои оказались бы согнутыми на них. Видишь, я вовсе не собираюсь овладевать тобой, как женщиной. Разве пробовал ты… так овладеть Каррой своей?
– Нет.
Квотриус выдавил короткое слово сквозь зубы от одного упоминания ненавистной ему женщины, которую они, входя, к тому же ещё и забыли отослать, а это – большая ошибка братьев.
Теперь эта негодная старуха, наверняка, подслушивает каждый их шёпот в надежде расслышать хоть что-нибудь из-за тяжёлой буковой двери, и ведь обязательно услышит, как уже слышала вскрики, хрипы и стоны его, Квотриуса, а не молчаливого даже в страсти брата Северуса – стоика.
– Прошу, нет, молю, Северус, возлюбленный брат мой, не сдерживай пыл свой, как не делал ты сего вчера утром ранним, пускай старуха слышит наши голоса, слышит, что оба мы – понимаешь? – оба, не боимся злословия рабов, но презираем их.
– Так разве грязной рабыни ради должен я вскрикивать, стонать горячо и кричать имя твоё на пике страсти, о, неразумный мой Квотриус? Что ты такое говоришь? Иль обидеть ты хочешь меня?
Да, буду, буду я делать сие, но ради нас тобой, и только. Такой ответ устраивает тебя?
Да закидывай же ноги поскорее – я так хочу овладеть тобой, и представить себе ты даже не можешь.
– Представь, могу, но хочу я точно с такой же страстью отдаться тебе.
Так?
Закинув ноги точно и сразу спросил Квотриус, и легли они на плечи Северуса, но, вот странное дело – он не почувствовал тяжести мускулистого, довольно широкоплечего младшего брата, хотя тяжесть должна была быть неимоверной.
– Так, а теперь держись за меня ногами крепче, я начну подниматься на руках.
– Прошу, не говори больше, а то, словно бы, учишь ты меня, как дитя несовершеннолетнее, а ведь я всё уже понял.
Северус молча проглотил угаданную Квотриусом – любящим сердцем – свою должность и привычку, иногда, действительно, вот, как сейчас, совершенно неуместную, и, внутренне коря себя за допущенную слабость, довольно быстро встал на руки, уперевшись пальцами ног в скользкий шёлк, которым покрывались ложа Господ. Это было состояние неустойчивого, но всё же, равновесия, так необходимого Северусу, чтобы можно было раскачиваться всем телом, входя в Квотриуса и на мгновение покидая его. К тому же, хотелось бы воплотить задуманное вращательное движение.
Северус посчитал, что во время прелюдии достаточно хорошо растянул брата, в чём тот активно помогал ему, даже слишком активно, а потому вошёл в его подходящее непосредственно для прямого вхождения в такой позе отверстие, но не сразу на всю глубину, а лишь на величину головки. Той самой "шишечки", которая так часто фигурировала в анекдотах Ремуса но сейчас, как и в первый и в последовавший разы, было не до пошлых историй и не до смеха. Северус с братом творили магию любви, оба будучи магами, а это значит, что и удовольствие друг от друга они получат поистине волшебное. Опять же Ремус рассказывал байки о соитии с мужчиной – магом, от которого теряют голову даже самые прожжённые в амурных делах магглы – и мужчины, и женщины.
Квотриус заёрзал и застонал, отрывисто дыша.
Старший брат вошёл глубже, на половину ствола, слегкая вращая из стороны в сторону своё орудие внутри брата – у него получалось… кажется.
Да! На этот раз раздался глухой двойной стон – Северус и не думал, что это лёгкое вращение внутри брата придаст настолько ослепительный в буквальном смысле слова эффект даже ещё и не соитию – у него перед глазами заиграла вспышка ветвящейся многими корнями от главного ствола, ударившего в землю, молнии той поздней вечерней грозы, самая яркая вспышка, после которой небо словно бы разорвал, как плотную барзатную ткань, раскат закладывающего уши грома. Так явственна была эта картина, что Северус, любивший сильную грозу сверх меры, вновь словно бы ощутил запах озона, наклонился и впился в рот Квотриуса страстным, сжигающим их обоих поцелуем. От Квотриуса удивительнейшим образом пахло послегрозовым воздухом.
Во время поцелуя Северус почувствовал, что брат его расслабил кольцо мышц и ловко проскользнул внутрь, в горячую, уже ждавшую его влажную, скользкую, податливую, манящую  глубину.
… Он совершал невозможное, доводя обоих до грани, но не давая так скоро эту грань переступить, продлевая изощрённое удовольствие.
Оба брата совершали плавные полукруги бёдрами, а потом Северус дошёл и до полных кругов. Брат бился под ним, словно в горячке, широко раскрывал рот, из которого не доносилось ни звука, только странные хрипы, что было так непохоже на обычно громко стонущего или кричащего Квотриуса.
А Северус, наоборот, и стонал, и кричал, словно бы против собственной воли, и выкрикивал долгое, как эхо:
– Кво-о-три-и-у-у-с!
И не зазорно вовсе было Северусу выкрикивать имя единственного своего за всю долгую жизнь возлюбленного. Теперь сердце его пело, и хотелось бегать нагишом по Сибелиуму и кричать на каждом перекрёстке:
– Я-а лю-у-блю-у-у те-э-бя-а, Кво-от-ри-и-у-у-ус!
И, кажется, он и вправду несколько раз прокричал эту фразу потому, что ответил ему предательски дрожащий от подступивших слёз наслаждения голос Квотриуса, непривычно сиплый и тихий:
– Я люб-лю те-бя, Се-э-ве-э-р-у-у-с-с!
Северус тут же наклонился и стал зацеловывать прекрасные глаза брата, высушивая их губами, проводя языком по еле различимым дорожкам на щеках, уходящих к вискам, а потом с силой пососав мочку уха Квотриуса, чтобы утешить его этой лаской, прикусил, заставив того забыть о слезах – так вот, что хрипело в груди Квотриуса, когда не мог он издать ни звука! Это были первые с раннего детства слёзы никогда не плачущего воина, потом легионера, потом всадника Квотриуса. Он не плакал даже, когда получил тяжёлую рану в пах, незащищённый лориком, рану от копья пикта, оружия с тупым, рвущим внутренности, каменным наконечником. Это было просто очень больно. Очень, но он не заплакал, а убил того Нелюдя, проткнув его насквозь тяжёлой спатой.
А теперь это были слёзы от невыносимого, удивительного в своей прелести вращения пениса высокорожденного брата, его превосходного орудия внутри, приносящего не боль, не смерть, но состояние, схожее с полётом человека – птицы Такого высокого, что люди и не видны вовсе, лишь городок Сибелиум весь, как на ладони и разноцветные четырёхугольники разных цветов и форм. Квотриус догадался, что так выглядят поля колонов. А ещё он видел золотистые леса, ещё с прозеленью, и леса эти простирались во все стороны до самого горизонта.
О, что это мелькает там, далеко на западе? Неужли Внутреннее море? Неужли он, Квотриус, взлетел так высоко? Как же было не расплакаться от такого зрелища и сводящего с ума сверления где-то в теле, постоянно задевающего простату при вращении их обоюдном с божественно прекрасным сейчас, таким молодым, страстным, источающим запах неведомых трав и цветов, Северусом.
Теперь же, освободившись от слёз, и младший брат добавил свои стоны, вскики и выкрикивания любимого имени, составив прекрасный дуэт Северусу.
Голоса их не были истошны или звероподобны, даже, когда они рычали от страсти, нет – они были похожи меж собой, безыскусны и искренни, в них не было ничего от грязной похоти разврата в термах или лупанарии, ибо были полны неизбывной, прежде всего, любовью и, конечно же, утроены были страстью, волнами попеременно, то приливно подкатывающей почти до самого края скалистого брега, то отходящей, давая передышку им обоим, чтобы были силы на продолжение любовного действа, словно бы в вечерний, прекрасный, отливающий всеми цветами заката, нежный отлив, обнажающий, одуряюще пахнущие морем, его естеством, водоросли и раковины..
Наконец, изнемогли оба брата от любовной лихорадки, и Северус взял в руку головку пениса брата, а сам ещё продолжал двигаться в нём без остановки, рука же его двигалась вместе с телом, и Квотриус излил семя себе на живот и грудь, а Северус в тот же миг кончил внутри брата и свалился без сил на ту сторону ложа, что ближе к стене опочивальни.
Квотриус, всё это время не давая ногам беспомощно повиснуть на щуплом брате, удерживал их прессом, не сдержавшись лишь в момент семяизвержения, отчего и упал Северус, словно серпом жены колона подкошенный.
Только сейчас, с уже завалившегося на бок Северуса, младший брат снял ноги и, отдыхая, с преогромным удовольствием вытянул их, давая волю мышцам живота. Но тяжесть в мышцах живота прошла почти мгновенно и незаметно – таким полным сил физических был Квотриус даже после долгого напряжения. Всё его тело приятно дрожало от уже отступающего оргазма, занёсшего его в Эмпиреи, так, что взлетел он над землёй, птице уподобясь, но оставаясь человеком.
Несколько минут, всего несколько долгих минут, таких приятных и лёгких, словно бы скинули с братьев невидимую, но очень ощутимую тяжесть, отдыхали они, лёжа на спине. Квотриус втирал в кожу семя, а Северус, внезапно повернувший голову и взглянувший на то, чем так сосредоточенно занят брат, успел найти несколько нерастёртых ещё капель, быстро повернулся лицом к Квотриусу и, шутливо пригрозив тому пальцем, слизнул капли ещё тёплой, несмотря на довольно ощутимую теперь потными телами прохладу в комнате, сладковато-солоноватой спермы.
Но одеваться братья не торопились – обсохнув от пота и продрогнув, бросились они снова в объятия друг к другу, торопясь с заново вспыхнувшей, но не такой томящей страстью, какую чувствовали оба до соития, а лёгкой, весёлой, целоваться и ласкать необласканные ещё тела – шеи, грудь, животы.
В этих действиях большую сноровку имел, как ни странно, ещё недавний девственник Северус, а не познавший женщину в шестнадцать лет Квотриус. Воображение Северуса – образованнейшего человека своего времени – века уже двадцать первого – было развито лучше, чем у хоть и начитанного, но в остальном необразованного Квотриуса.
Поэтому-то и знал Северус эрогенные места на теле мужском лучше Квотриуса, также часто ласкавшего, по-юношески, без прелюдии – сразу теребя пенис свой и мастурбируя. В этом заключалось отличие его простых, неискусных ласк пениса от зрелого уже в "своём" времени Северуса, которому нужно было возбудить себя для достижения оргазма
Квотриус и в этих ласках шёл на шаг позади старшего брата, сначала просто тая в его таких умелых ("И откуда? Неужели все маги знают об этих приятных местах с самого рождения?") руках, ведь его Северус не был ни с женщиной, ни с мужчиной, как он сам говорил, а Квотриус верит каждому слову своего брата, потом повторяя каждое движение за ним вслед, отчего Северус так соблазнительно говорил: "Ах-х!" или стонал, иногда даже взрыкивая от вожделения.
Заключением же их ласк был внезапный, самостоятельный, сделанный Квотриусом, но по образу сегодняшнего сотворённого Северусом перед варкой магического зелья, поцелуй в пупок, отчего произошло воистину неожиданное – Северус прижал изо всех сил голову Квотриуса к своему животу, поощряя того на повторный, более долгий поцелуй, который был незамедлительно свершён.
Квотриус по наитию добавил ещё от себя посасывание нежной плоти и под конец, когда Северус уже почти кричал, прикусывание нижнего края кожаного углубления. Северус отпустил руки, а сам выгнулся дугой, выкрикивая нараспев: "Я люблю тебя, мой Квотриус! Пуще жизни люблю!".
Потом в неистовстве страсти от одних только ласк высокородный брат перешёл на совсем непонятный Квотриусу язык с очень мягким, почти не произносимым "Р" и полным отсутствем "Ц". В остальном же язык был и мягок, и резок одновременно, в зависимости от интонации, с которой тщательно выговаривал слова Северус.
Наверное, это родной язык Северуса. Странен мир, в котором не говорят на ромейском языке, – подумал Квотриус.
Самому ему, тогда, на кухне перед варкой магического зелья до крайности возбуждённому, хотя и кончившему минуту назад, но не смеющему в те мгновения и мечтать о большем, поцелуй в пупок показался хоть и странным, но возбуждающим, однако не до такой, казалось, неестественной степени.
Надо запомнить – это – любимое место Северуса на его теле, а вот мне больше нравится, когда он пощипывает, сосёт и прикусывает мои соски.
И Квотриус напомнил о себе самым непосредственным образом – положив оба напряжённых кулака Северуса себе на соски. Мол, вот они – для тебя одного – в полное пользование. Делай с ними, что тебе угодно.
Северус мгновенно пришёл в себя, а заодно и понял, где эрогенная зона у Квотриуса, начав теребить розовые, маленькие, напряжённые пуговки, прокатывать их между пальцами, пощипывать и вообще совершать всё то, о чём Квотриус и мечтать не смел, ведь у него не было привычки ласкать своё тело. Потом стал Северус, улёгшись на живот брата младшего, посасывать их, прикусывать и сводить с ума Квотриуса уже в который раз за эту ночь. Но у Северуса появилось желание отблагодарить брата за поданную идею, которая, воплотившись, поринесла им обоим столько наслаждения.
Пока Квотриус летал в видении пришедшем к нему от необычайного соития, Северус наблюдал грозу. И так ему была приятна её нескончаемость, грозы, которую вызвал он сам, как заклинатель дождя. Сверкали молнии и били в землю, невысоко над которой парил сам Северус, и он купался в освежающих горячее тело струях, и гром постоянно звучал в ушах потому, что молнии – прекрасные, ветвистые, сильные били в бескрайнее тёмное поле постоянно, озаряя его фрпагменты с полёгшей под дождём травой и цветами, небольшими кустиками.
Молнии приносили с собою грозовой озон – яд, но Северус, кажется, испивал его до дна, как привык это делать, но ему от этого яда становилось только всё легче дышать грозой, питаться её вспышками и громами, как невиданным, неведомым, неиспробованным ещё, недоступным ничему, кроме обоняния, лакомством.
И снова переплелись двое братьев в объятиях, и стал целый мир тесен им, так велика была сила их обоюдного чувства, любви разделённой, одной на двоих.
И пропели третьи петухи, знаменуя, что пора уже было встать, умыться и поесть, облачиться в доспехи, препоясаться мечами и помолиться перед Пенатами и Ларами за счастливое возвращение в дом.
Уже наступила пора попрощаться с Вероникой Гонорией, остающейся, как временная Госпожа дома, за главу семейства – своего сына – чародея и взойти на квадриги.
… К сожалению Вероники, ни разу ни словом, ни жестом не проявленному, высокородный сын и Господин дома связался с этим полукровкой – сыном сдохшей рабыни, ненавистной любимицы мужа – на протяжении двадцати двух лет! – лучших лет жизни самой Вероники – её расцвета, как женщины. Наверняка, наложница была колдуньей, решившей, чтобы уйти от гнева богов, сменить религию, имя даже сменив, дабы не нашли демоны Аида душу её,  всего лишь погрузившись в большом чане в воду с головой – подумаешь, подвиг!.. А вот теперь терзается она в своём христианском Посмертии за колдовство своё, ко супругу моему применив его, околдовав красотой кажущейся её самой и сына её – выблядка, коий оказался столь гнилым изнутри, что с братом – высокорожденным сыном моим! – ложе делит вот уже третью нощь.  Да и вряд ли в походе отойдёт бастард от сына моего драгоценного, вернувшего меня супругу моему, колдунью же изогнав восвояси. 
… Но, несмотря на столь долгое опоздание, неохотно разошлись братья, всё целуясь и не выпуская друг друга из объятий, столь крепких, что, казалось, никогда братья не насытятся близостью обоюдной.
… До трапезы торопливо одеваюсь в неизменные рубашку, сюртук и брюки, оставляя жилет, как совершенно ненужную в походе тряпку, в опочивальне. Наполняю до горлышка большую кожаную флягу кипячёной, хоть и затхлой, водой, из ведра, где осталось ещё с половину ёмкости.
Так, эту воду надо приказать рабам вылить и вымыть ведро, не то будет в опочивальне разить болотом. Со второй флягой, поменьше, спешу на кухню, где вливаю в неё худо-бедно настоявшийся Веритасерум, ну да же ещё ехать и ехать до этих х`васынскх`, вот и настоится получше.
Труба уже зовёт, мы с братом, страшно голодные и усталые одновременно, наскоро съедаем лишь немного хлебов, но я, разумеется, ем его всухомятку, не запивая такой соблазнительной, свежей, вкусно пахнущей, ключевой водой. Папенька, уже в сияющих новых латах и палудаментуме, о котором я читал в монастыре Святого Креста – вот, даже плащ в хронику попал! - подносит мне большой рог с вином из Галлии, из которого я, не морщась, отпиваю небольшой глоток. Видно, это обычай или закон такой ромейский для воинов, покидающих родной дом и уходящих в поход – не знаю, не читал.
Квотриус, зная, что губы мои касались рога, с удовольствием выпивает невкусное, кислое, зелёное вино, которое для младшего брата слаще мёда – ведь отпил его и Господин дома, что б меня Мордред побрал!
Папенька выглядит настолько внушительно, что поневоле думаешь о нём, как об "отце", да он ещё и со шлемом в руке, украшенном перьями лебедей – до привоза африканских страусовых перьев в Сибелиуме и даже в Вериуме никто не догадался – видно, слишком неприбыльно дело это и опасно.  "Отец" вызывает красивых рабынь лет по тридцать – тридцать пять с фирменными носами, впрочем, небольшими. У них в руках – чистая одежда и воинская обувь – кроваво-красная туника для Квотриуса и высокие кожаные ботинки со шнуровкой, на толстой подошве.
"Отец" опять недовольно смотрит на мою чистую, но многослойную, в его понимании, как у женщины, "варварскую" одежду. Ещё на руках у рабынь – алые короткие плащи – сагумы – с серебряными, отчищенными песком до блеска, фибулами.  Женщины с поклоном до земли отдают нам их. Квотриус делает рабыням полупоклон, и это рабыням! Верно, они его любимые сводные сёстры, и он таким образом выказывает своё почтение к более старшим его женщинам – полукровкам.
"Отец" призывает сильных рабов уэскх`ке, которые в опочивальнях помогут нам надеть лорики и поножи, пока что шлемов не одеваем – тяжёлые очень, но войлочные подшлемники вскоре облекут наши головы и шеи…
Послеоблачения в доспехи, которые не кажутся мне тяжёлыми, но я знаю, что это только пока, Малефиций внимательно осматривает амуницию сыновей.

– А что это за меч такой невиданный, о сын мой законный Северус?
"Отец" спрашивает меня, пристально глядя, как я достаю и снова убираю в кожаные ножны, проверяя, легко ли вынимается меч. Моя тонкая, изящная, трёхгранная рапира, скованная по всем правилам закалки дамасской стали простым, но исполнительным колоном с обычным мальчишкой – подмастерьем, да благословит их Мерлин всемогущий!
Ножны к рапире были сшиты рабынями по размерам, которые передал им вчера Квотриус во время отсутствия высокородного брата, как он и просил, расставаясь с младшим братом перед чуть не сведшим Квотриуса с ума длительностью неведомого путешествия в лес и… некую очень дальнюю, чужую библиотеку.
– Это рапира, о, высокородный патриций и доблестный полководец, удостоившийся золотой фибулы и палудаментума от самого Божественного Кесаря…
… Вдруг Квотриус поворачивает голову, и на шее его виден знак любви страстной, которые ромеи не ставят свободным людям на заметные места.
Кто посмел?.. А-а, Северус развлекается с братом-бастардом.
Но почему он отметил Квотриуса, как раба? Ладно, не время сейчас выяснять интимные подробности их похабных случек, тем более, что рабская отметина будет скрыта подшлемником, и никто из легионеров, которые и сами не покойной Нины – Нывгэ, как бишь их, а, аггелы, и слова сказать не посмеет…

… – Итак, да поклонимся и помолимся Пенатам и Ларам, дабы оберегли они дом Господина нашего Снепиуса Северуса Малефиция! – пророкотал голос "отца".
И вот мы трое, уходящие в поход на х`васынскх`, в земли восточные, до кочёвки ближайшей которых ехать не менее четырёх часов без перерыва, стоим в отцовской опочивальне.  Но добираться будем значительно дольше, ведь так и лошадей запалить можно, хоть и едут легионеры не на обычных колесницах, а на боевых квадригах. А ещё меня давно развлекал вопрос – что изображено на фреске в комнате Папеньки? Оказывается, я был прав в своих догадках – изображён Гименеус, Крылами Осеняющий Союз. Это я такой умный, что догадался об изображении бога Союза, он же такой страшный здесь, на стене. И как только Папенька спит спокойно, да не один, под изображением такой страхолюдины? Да, с художествами в этом доме явно плохо.
В дорогом, изукрашенном резьбой и инкрустацией золотыми пластинками с драгоценными камнями, раскрытом ковчежце стоят вырезанные очень древней, неловкой ещё рукой грубые истуканчики в подобиях туник и тог из настоящего шёлка, такого истлевшего, что вообще неясно, как они ещё держатся на божках с захватанными молящимися по обычаю головами, на которых было уже не различить лиц, да и были ли они вырезаны?…
Боевые квадриги давно уже стоят на главной дороге, повёрнуты их дышла и морды лошадей на восток, внутри каждой – по заждавшемуся военачальника легионеру с некстати задержавшимися сыновьями – любовниками ("Что б их души ламии… да ладно, не буду проклинать…").
Легионеры в полном вооружении, с пилумом*, двумя короткими метательными копьями, спатой** или гладиусом и большим четырёхугольным щитом за спиной. Всё, вроде, как всегда, все вооружены нормально – не пропили, значит в таверне, казённое оружие, и на том – слава Марсу – Воителю Грозному и покровителю воинов ромейских! Возничие на местах, и тоже при оружии.
… Я вспоминаю из прочитанных книг, что солдаты Божественного Кесаря попросту отбрасывают тяжёлый щит, если в нём засело варварское тяжёлое копьё с длинным, почти с два кубикуса*** длиной железным наконечником, но вражеские дротики и стрелы, попавшие в щит, обрубают, не стремясь так скоро остаться без него.
Возничие, тоже в доспехах, вооружёны пращами, луками и дротиками для метания в толпу, чтобы расступались наглые варвары перед благородными животными, не раня их, как это наблюдается в дикарских обычаях. А позади должен поехать обоз – тяжело гружёная запасами продовольствия телега, в которую впряжены быки, так те быстро уж никак не побегут, а не оставлять же обоз поодаль? Несколько лёгких колесниц в арьергарде – прикрывать продовольствие.
Вот и придётся добираться целый день, с двумя привалами – в полдень и ввечеру, а к ночи подойти к кочёвке на относительно безопасное расстояние – всё равно"отец" ночной дозор выставлять будет, да и встать на ночь лагерем, раскинув шатры, по обычаю пугая варваров заранее своей организованностью да многочисленностью.

– Да здравствут Император!
Дружный хор мужских голосов прозвучал и отозвался эхом от стоящих по всему Сибелиуму вдоль кирпичной дороги усадеб. Дороги, сейчас запруженной небольшой армией с настоящим обозом и авангардом. Первыми стояли три квадриги без воинов, в первой из которых дюжий возничий удерживал испугавшихся возгласа сотни голосов, коней, обеими руками натягивая поводья. Ну да ему не впервой удерживать здоровенных, откормленных жеребцов, ведь во время битвы кони бесятся значительно больше, а сдерживать их ярость надо только поводьями и длинным кнутом..
– Да здравствует Император!
Малефиций громогласно выкрикнул, выбрасывая правую руку вперёд и вверх, по древнему обычаяю ромеев ещё периода Сената.
– Идёмте, сыновья, мы поедем первыми, ибо должны показывать пример всем легионерам, и мы будем это делать.
"Отец", оказавшись в привычной ему среде, был неподражаем – он словно помолодел и постройнел.
Следом за Малефицием на свою квадригу взошёл, правда, не так изящно и легко, как последовавший за ним младший брат, Северус, и возница отпустил поводья почти полностью. Раскормленные, застоявшиеся в конюшне лошади, понеслись галопом.
Сначала долго ехали по кирпичной дороге, потом свернули на пустошь и поехали по лугам в объезд таких неприветливых для ромеев лесов.
Что на дороге, что, пуще того, на пустошах и лугах, трясло неимоверно, но лошади мчались дружной четвёркой вдаль от такого маленького городка Сибелиума у моста через большую реку Кладилус.
Взошло солнце и осветило колонну мчащихся во весь опор квадриг, бронзовые доспехи отозвались лучам светила пронзительными, ослепительными бликами, а на шлемах уже отражалась самая близкая, даровавшая Земле мирную жизнь, звезда.
Люди в доспехах и шлемах ехали супротив солнца, на восток, на войну…

_______________________________________________________

* Пилум – среднеевропейский вариант бесперового копья.
** Спата – большой рубящий меч, в отличие от более старинного оружия – гладиуса. Гладиус короче спаты, и значительно. Является не только рубящим, но и колющим оружием.
*** Около одного метра. Одни кубикус ("локоть") равен сорока четырём сантиметрам.

0

24

Глава 23

Тох`ым проснулся на рассвете вместе с зашевелившимся под их общим покрывалом – багряным одеянием – Х`аррэ, всю ночь впервые спавшего в обнимку с Тох`ымом рваным, беспокойным сном – остановилась ли кровь? – и согревавшего его ледяное изнутри, неживое какое-то, почти окоченевшее тело.
Первым, что увидел Тох`ым в новой, подаренной ему Мерлином и Морганой жизни, были удивительно огромные, обычно сильно прищуренные, зелёные глаза Х`аррэ.
– Здравствуй, Тох`ым, благо тебе прийтить во второй палец раз жизнь – везунчик ты, благодари мудрого целителя Вудрэ за своё спасение.
Жрать хочешь? Я оставил тебе немного вчера в глиняной плошке, которую сам смастерил –  представляешь? – впервые в жизни! Так там остаток овсяной похлёбки, что принесла вчера Нх`умнэ, когда ты уже… Ну, в общем, отрубился, как же это выразить поправильнее, а, просто спал.
– Хочу. Спасибо Вудрэ и тебе, ведь это ты разжевал для меня горькие, вяжущие листья и дал воды, правда?
После этих, произнесённых вполне живым голосом слов, Тох`ым бессильно закрыл глаза и, шумно вздохнув, опять провалился в сон, схожий с летаргическим. Только ни Х`аррэ, ни Тох`ым не знали такого мудрёного названия.
– Х`эй, Тох`ым, проснись же – тебе срочно нужно пожрать, а то ты не сможешь работать. А мы ставим дом для Истинных Людей – им уже холодно, как и нам, рабам, лежать по ночам даже на овечьих шкурах. Хоть и не на земле, как мы, но они же – не ничтожные рабы. Вот они и торопятся забраться в свой, такой тёплый, дом, где будут гореть очаги у каждой семьи, и никакой холод будет им не страшен.
Везёт же х`васынскх`, – внезапно, по-мальчишески, вырвалось у Х`аррэ. – Как, наверное, это здорово – быть свободным человеком, даже женщиной. Её ведь ласкают, делают ей детей, с которыми она возится, одевают её, приносят из набегов на чужаков украшения, снятые с тех женщин, которых понасиловали всласть и поубивали потом, как и их мужчин, и даже детей…
Иначе почему великий вождь Х`ынгу не приводит с собою сильных, здоровых рабов, не то, что мы – замученные
– Эк размечтался, Х`аррэ. Ты что же, хочешь окончательно превратиться в бабу? – раздался голос Рангы. – Мало того, что тебя ебёт этот твой Тох`ым…
– Между мной и Тох`ымом никогда… такого не было, да и не может быть! Мы – друзья, а не то, что ты думаешь.
Голос Х`аррэ дрожал от негодования и одновременно от страха перед хотящим его всё сильнее Рангы.
А Тох`ым, как назло, слаб, даже глаз открыть не может, и некому Х`аррэ защитить.
– Думаешь всю свою никчёмную жизнь прятаться за спиной худосочного дружка? – подсаживаясь поближе, поинтересовался вкрадчиво Рангы.
Остальные рабы с напряжённым ожиданием думали, что произойдёт дальше – изнасилует Рангы этого маленького Х`аррэ прямо сейчас или подождёт до ночи? Нет, скорее всего, Рангы сейчас побережёт силы, да накопит злости во время работы – вот тогда парню не сдобровать, изнасилует и жестоко, невзирая на мольбы "не делать этого", "отпустить" и истошные крики о помощи.
Разумеется, все рабы станут безмолвными наблюдателями, а ввязываться никто не станет – Рангы прибьёт каждого, кто сунулся бы помогать Х`аррэ, вот только не бросится никто из них.
А что, кому-то больше всех надо получить в рыльник? Да и было бы за кого, а то за этого странного, не расстающегося с деревянной палочкой, как дитя с любимой игрушкой, да и хилого – совсем плохой раб! – паренька.
Никто, даже Х`аррэ, да и Тох`ым вплоть до последних воспоминаний и, наконец, видения, терзавшего его ночь напролёт наряду с пронизывающим до костей холодом в обескровленном теле, не знал… зачем нужна эта на вид простая палочка, правда, с рукояткой, у Тох`ыма – искусно украшенной резьбой в виде змей, у Х`аррэ – простой, гладкой, немного более тёмной, чем остальная деревяшка.
Вот только Тох`ым не рассказывал другу о разноцветных лучах, исторгаемых палочками при произнесении непонятных, но запавших в память слов и жестов, их сопровождающих.
– Х`аррэ… Пить, прошу, – раздался слабый голос пришедшего в себя Тохыма.
– Сейчас, сейчас, ты только сначала пожри, а я в эту плошку налью воды, много воды для тебя, Тох`ым, из лесного ручья, свежей, холодной. А то, понимаешь, слепил-то я вчера только одну только глиняную посудину, на вторую сил не хватило – очень много пальцев раз как спать захотелось.
Вот я и накрыл нас тобой твоей одёжей и всю ночь боялся за тебя – не откроется ли рана вновь, не бежать ли мне за зелёными, такими мало… не знаю, как сказать. В общем, мало сейчас зелёных листьев- для-остановки-крови, на деревах тех. Вот я и боялся, что в темноте нарву не тех, а цветных. Да ладно, хватит о грустном – ты жив, вон, разговариваешь, глаза свои красивые снова открываешь. Снова мой красивый братец со мной. Ты ведь ближе, чем брат мне, Тох`ым, знаешь ли ты это?
Так пожрёшь ли?
– Да, знаю и пожру, – выдавил Тох`ым.
Он много пальцев раз больше хотел пить, а не есть, но, выслушав сбивчивую исповедь друга, решил не огорчать его отказом.
– Только я не могу сесть.
– Можешь, Тох`ым, можешь, эти листья ещё и сил придают больному. Мне Вудрэ рассказывал, – солгал Х`аррэ.
Он сделал это из лучших побуждений, надеясь, что Тох`ым поверит другу и, вроде как, знаниям мудрого Вудрэ, и соберётся с силами, чтобы сесть и пожрать, а от жрачки и настоящие силы придут.
– Давай же, друг, Тох`ым, ну давай, – продолжал хныкать Х`аррэ.
Но с ужасом видел, как друг, заменивший ему старшего брата, даже с его, Х`аррэ, помощью, не может оторвать голову от земли, не говоря уж о теле, которое было холодно, как лёд, и всё перепачкано высохшей кровью, которую нечем уже отмывать – слишком много воды надо. А Тох`ым не захочет мыть свежие раны в грязной воде бочага. А в лес, на ручей, с такой маленькой плошкой не набегаешься. А надо ещё умыться и напиться самому, пожрать, да снова идти на проклятую работу – такова рабская доля.
Понял Х`аррэ, что, если бы не согревал ночью Тох`ыма, тот умер бы от холода, это уж точно, раз ему и на солнце, всё ещё жарком, так холодно, и не может он согреться от светоносных лучей его, уже согревших всю землю на стоянке рабов и палящих немилосердно . Лучи его не то, что согревали, а жарили.
От охватившей Х`аррэ тоски на него, как это бывало обычно, нахлынули воспоминания – вот он в широкой чёрной, праздничной одежде, сидит за чем-то высоким и плоским, среди таких же, необрезанных ещё юношей и девушек на выданье – рабынь и рабов в таких же одеждах, а перед ним на этом плоском лежит птичье перо, белое, как снег и пушистое, как лисий хвост, которыми Истинные люди украшают свои плащи. Их жёны обшивают плащи хвостами и становится… прихвостато.
Вот он произносит непонятные слова: "Вингардиум левиоса", взмахивая повелительно над пером палочкой, той самой, деревянной, которую затыкает Х`аррэ за набедренную повязку во время работ, поглядывая, чтобы не выпала она из-под ветхой тряпицы, а ночью всегда сжимает её в кулаке и так спит. На всякий случай – вдруг кто из рабов позарится на его оберег, как говорил о палочках Тох`ым.
И вот в третий палец, пятый палец, много больший палец раз произносит эти слова Х`аррэ, одетый в чистую, без дыр, одежду, и, наконец, перо взлетает ввысь! Х`аррэ с гордостью оглядывается по сторонам, но у всех юных рабов, кроме одного – толстенького юноши лет два раза по пять и один палец, смущённого своей неудачей, но продолжающего размахивать палочкой, перья летают уже вовсю. Да высоко как! Парят, словно маленькие птички на приволье.
Значит, и там, в той жизни, котроую Х`аррэ, должно быть, придумал себе – уж больно там хорошо кормят ни за что! – он был плохим рабом. Ведь на то, чтобы заставить пёрышко взлететь, пришлось потратить больше времени, чем остальные рабы и даже более тупые, как все женщины, рабыни. Потому-то и не держат Истинные Люди рабынь, а захваченных женщин и детей убивают.
А что, если попробовать, раз уж Х`аррэ из той жизни умел заставить пёрышко летать, помочь таким образом сесть Тох`ыму, лишив на время его тело веса?..
– Вингардиум левиоса.
Повелительно говорит Х`аррэ, направив деревяшку на Тох`ыма и взмахивая ей также, как и во сне, и тот… взлетает невысоко, но ведь остальные-то рабы видели ж это! Что он, глупый Х`аррэ, опять натворил?!
Нет, на счастье Х`аррэ, все ушли умываться и пить к бочагу с затхлой, тинистой водой, но рабам не всё равно ли, какой водой набить пустое брюхо, да продрать глаза после недолгого сна перед ещё одним тяжеленным днём?
Тох`ым без особого изумления отреагировал на свой кратковременный "полёт", лишь с толикой уважения взглянув даже не на Х`аррэ, как тому хотелось бы, а на его деревянную палочку.
Приземлившись, он снова начал заваливаться, но вовремя подставил локоть и теперь полулежал на боку.
– Скажи: "Энэрвэйт" и взмахни палочкой вот так, нет, смотри… А-а, лучше я сам.
Как же я, дурак, сразу не догадался, что вместе с тем видением ко мне, а, значит, и к тебе, Х`аррэ, вернулась сила управления этими… деревянными палочками. Ведь ты лежал, обнимая меня, целую ночь…
Он достал из-под своей набедренной повязки, менее ветхой, чем у Х`аррэ, и вообще выглядевшей бы, как новенькая, если бы её не порвал сзади Вуэррэ, деревяшку и произнёс, направляя её себе в грудь, то самое труднопроизносимое слово, сделав при этом сложное движение рукой с палочкой. Тох`ым резко приободрился, потом повторил пять пальцев раз то же самое, и спокойно сел на жопу, уже не опираясь, а держа спину неестественно для раба, прямо.
– Я почерпнул силы из собственной гордости. – сообщил Тох`ым. – Видишь, как много её у меня теперь? Благодаря ей, я снова могу работать – я оживил себя сам.
Давай горшок со жратвой, друг мой Х`аррэ.
И Тох`ым жадно выпил скудные остатки ужина, предназначавшиеся сперва самому Х`аррэ, но тот решил поголодать, ведь он верил, что Тох`ым очнётся и тогда ему больше, чем Х`аррэ, понадобится жрачка.
– Скоро придёт старуха с бадьёй, а мы ещё не пили и не умыты, а солнце так и палит. Хочется мне искупаться в том ручье.
После хоть и скудной, но всё же еды проговорил Тох`ым каким-то изменившимся голосом, словно бы гордость – неведомое Х`аррэ чувство – не давала покоя его единственному другу Тох`ыму.
– Последовать примеру этих скотов и пить из лужи? Нет, Х`аррэ, побежали всё-таки к ручью, в лес. Мы обязательно успеем, и нашу хавку не сожрут эти… тупые, дрочущие, похотливые  твари.
И они действительно успели прямо к приходу старухи, практически выкупавшиеся в лесном, бодрящем, ледяном ручье. Окатываемый брызгами весёлого купания Тох`ыма, Х`аррэ, не понимая, что вдруг случилось с Тох`ымом и отчего он так оживился, не лез в ледяную воду и всё время спрашивал друга:
– Тебе и вправду не холодно, Тох`ым?
– И вправду не холодно, – смеялся тот в ответ.
А сам плескал водой на присевшего на берегу, умывшегося и попившего "братца" – больше Х`аррэ ничего не надо было.
Ведь скоро пойдут ледяные дожди, тогда Х`аррэ и вымоется, как и другие рабы, которых Тох`ым, почему-то, стал оскорблять, будто он свободный человек, а не такой же раб, как Х`аррэ и остальные бедолаги. Стал обзывать их обидными, хоть и правдивыми прозвищами. Но зачем говорить о том что Х`аррэ и так знает? Что все они – дрочеры со стажем, но Рангы – первый среди них.
Пока они жрали, а жрачки им сегодня принесли вдосталь, видно, хотели Истинные Люди, чтобы всю осень, зиму и начало весны крепко простоял их дом, и не заливались бы в него ни дождевая вода, ни подтаявший снег, Тох`ым, на которого остальные рабы глядели, как на привидение, вернувшееся из мира иного, чтобы пугать живых людей, окочательно обсох и одел свой багрец перед тем, как идти на работу.
– И вот что, друг мой Х`аррэ, не показывай ни перед скотами бессловесными, ни перед этими дикарями, которые зовут себя нашими хозяевами, своих умений в обращении с волшебной палочкой. Той деревяшкой, что заткнута у тебя за набедренную повязку всегда, той деревяшкой, которую ты сжимаешь в руке, когда спишь. Я ведь видел, как ты с ней бережно обращаешься.
– Так она вол-шеб-на-я, а не простая деревяшка? – воскликнул восхищённый Х`аррэ.
– Говори тише, Х`аррэ. Да, она волшебная, а мы с тобой – волшебники, что-то вроде друида, заговорившего мои раны или колдунов, но всё же немного иначе. Пока не знаю, как объяснить тебе разницу – бедного, ничтожного, убогого, говённого языка х`васынскх` не хватает для этого разговора. Да и времени нет – пора за нашу рабскую тягость приниматься, уж солнце совсем встало. Мерлин и Моргана, придайте нам сил для работы в этот жаркий денёк! Без помощи вашей, божественной, не справиться нам! Подайте сил не мне, "Энэрвэйт" насытившемуся, но Х`аррэ бедному!
Знай же, что, если меня вдруг не окажется поблизости, а Рангы… станет приставать к тебе, просто пожелай, но очень сильно, уверившись в своём намерении, чтобы Рангы скрючила жуткая, почти невыносимая боль и скажи: "Крусио", направив на него палочку повелительным движением.
Когда вволю натешишься страданиями этого похотливого животного, скажи: "Фи… "
– "Фините инкантатем", правильно?
– Да ты делаешь успехи, Х`аррэ! Вижу, что и к тебе возвращается память.
– Уже с две полных руки и дня один – два пальца как, я вижу иногда множество странных, словно бы, кусочков собственной жизни. Там я, правда, тоже раб, но меня красиво одевает невидимый благородный хозяин, а уж какая там жратва! – нет слов, чтобы описать это жареное много.
И всё это только за то, что я развлекаю свободных людей. Прикинь, они сидят много пальцев раз как высоко от земли в каких-то узких домах, не знаю, как сказать. А я, так ваще обалдеть можно – летаю, представляешь, сидя жопой на длинной прямой палке без единого сучка с какими-то ветками позади. Всё бы хорошо, только вот яйца мешают. И зачем они мне? Всё равно, жены у меня нет.
– Ты не был там рабом, а развлекал людей, таких же свободных, как и ты, от того, что у тебя хорошо получалось летать и, главное, тебе самому это очень нравилось. Я знаю, ты был хорошим летуном.
А ещё тебя там, знаю точно, потому что сам учился в том каменном огромном доме сам, тоже учили.
– Чему? Стрелять из лука или загонять овец, как учат детей Истинных Людей? И потом, всё, что я помню, было, когда я был уже мужчиной лет с два раза по пять и один палец лет до двух раз по пять и четырёх пальцев лет. Больше ни хера не помню, да и не могу вспомнить – ведь мне, наверное, сейчас как раз столько пальцев лет.
– Тебя учили, как правильно колдовать, скажем так.
– А кто меня учил? Я их совсем не вижу. Наверное, это те-кто-не-умер-вовремя с длиннющими бородами. И если, как ты говоришь, я был свободным… то ведь никто не обрезал мне в нужные пальцы лет крайнюю плоть и не дал бабу. Как же это – надо же ебаться, чтобы детей наплодить… Да, а ещё и пробовать оружие в руках, чтобы быть хорошим воином… А они и вправду все старые, как наши, ну, учителя детей Истинных Людей? А почему я там видел девушек? Им-то незачем учиться.
– Потому, что это ведьмы. Такие же волшебники, как мы с тобой, только они бабы молодые совсем ещё.
– А если я не хочу мучать Рангы и наслаждаться его мучениями? Что тогда?
Вопросами и домыслами Х`аррэ сыпал так часто, что Тох`ым не всегда успевал отвечать, пока они не пришли к разложенному на траве, ещё хранившей капельки росы, шатру – дому Истинных Людей…
… Альбус Дамблдор сидел над пергаментом, полученным от министра магии, глубоко задумавшись и перечитывая написанное раз за разом, хотя, кажется, уже выучил весь текст письма наизусть и изучил даже все завитушки витиеватого почерка достославного министра Скримджера.
Разумеется, он понимал и без ядовитой приписки министра, что это был ультиматум, причём Дамблдору некоторое время назад, после, кажется, третьего прочтения стало ясно, как в облачный день, когда дождь вдруг перестаёт, и прорезается скромный одинокий луч, а потом всё расширяющееся окно солнечного яркого, высвечивающего все тёмные уголки, света, что Скримджеру захотелось попросту порулить Хогвартсом, подкупив большинство членов Попечительского Совета – лиц крайне ненадёжных и молящихся только одному божеству – мешку с золотыми галеонами.
– А вот насчёт Севочки, моего мальчика, у министра далеко не такие безобидные намерения, как в отношении меня, и, в общем-то, в любом случае могущие повернуться к министру, извиняюсь, задом же ж, а ко мне, опять прошу прощения за выражение, передом, не подумайте ж чего плохого – енто всего лишь парафраз поговорки.
А хочет же наш Руфус посадить мальчика моего Северуса в Азкабан – тюрьму, из которой практически ж не убежать.
Конечно, был же побег Сириуса – так тот же ж ведь в собаку превратился. Потом тюрьма была напрочь разрушена силами этого бяки, Тома, вскоре после того утащившего с собой невинного ещё, несмотря на свои семнадцать лет, парнишку, Гарри, аж в пятый век – всё это его происки – я ж уверен. Чтобы легче было один на один сражаться, чтобы Гарри не помогал никто, ни Ремус же, ни Северус ж. Но вот, как супротив них обстоятельства места ж и времени повернулись – стали они рабами дикарей, магическую ж силу потеряв где-то во время перемещения. А всё Лордушка со своими экспериментами ж!
Вернусь же ж мыслями к моему мальчику. Севочка, конечно, при его-то способностях, анимаг, в ворона ж превращающийся. Видал же ж я ентого ворона ж – аг`хигромадная штуковина, летучая крепость, как поговаривали магглы – союзники Геллерта – вот, что такое ентот чёрный ворон..
Нет, так ему из Азкабана не удастся бежать, значицца, что? Значицца, то, что в него не надо и попадать!
Альбус глубокомысленно поднял вверх узловатый, старческий указательный палец, словно поучая невидимого и неслышимого министра.
– А вот как же избежать ентой ситуёвины?..  Мордредову мать, прости, Морганушка, но сама ж такое чадо народила! Да, как?
Положим, Севочка вернётся с победителем в свой год, какой он у нас, а, Фоукс? – а, две тысячи второй уж, а не в девяносто же восьмой, в разгар Битвы за Хогвартс или же ещё куда-нибудь, да занесёт Северуса, а вдруг же?
Ну, предположим, вернётся он сюда, откуда его и затащило вглубь веков, но при этом не с Гарри, а с подъевшим его Лордушкой. Так же получается, что плохому гонцу не сносить головы, как это было заведено у восточных деспотов, о которых нам история сведения ж сохранила же.
Ну, а предположим, будет он гонцом хорошим – притащит на плечах или на ручках Гарри, тогда разве ж отвяжется от моего мальчика Северуса проклятый Скримджер?
Нет!
Престарелый маг так ударил кулаком по столу, отчего многочисленные, как их все считали, "безделушки" на столе начали, вращаться, тикать, жалобно дребезжать, пинькать, жужжать и вращаться в разные стороны.
– А ну, Silencio desanimamorphus!
Волшебник, не заикнувшись, прикрикнул на расшалившиеся артефакты и прочие, в основном, измерительные приборы.
Ему хватило всего одного пасса палочки, чтобы в кабинете вновь воцарилась тишина, способствующая мыслительному процессу, которому предавался маг. Тишина, какая же гнетущая тишина заткнула уши Дамблдора, словно ватой, ненужной сейчас, ведь за окном не производится прощальный салют выпускников – куда там, только с месяц, как отгремели, а отоспались они после бессонной ночки, похмеляясь сливочным пивом, уже  в Хогвартс-Экспрессе.
Эльфам всегда достаётся выгребать из гостиных и спален сто-о-лько бутылок из-под дрянного огневиски, раздобытого, вернее, уже по всем правам купленного, в подавляющем своём большинстве, совершеннолетними волшебниками в этой гнусной "Башке Борова". Что б её Мордред ко всем демонам собачьим разнёс!
– Так-с, будем же ж рассуждать заново. Итак, кого бы ни притащил мой мальчик из глубины веков, ему, Севочке, придётся на время надёжно укрыться и притаиться, покуда Скримджер будет заниматься подкупом Попечительского Совета для моего смещения с моей дрянной должности.
Но я-то не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым потому, что знаю, как с этим бороться – у меня на всех голубчиков – Попечителей по толстенькой папочке компромата, да какого отменного-то! И они, голубчики, это знают, поэтому и деньги от министра возьмут, и я на своём месте останусь. Так что, за свою, извиняюсь же, задницу, я спокоен, а вот мой, обязательно и вскоре уже вернущийся, мальчик Северус действительно ж в опасности.
Значицца, остаётся только штаб-квартира Ордена!
Ну и старый же я пень, аж перепсиховал малость – куда бы мне Севочку спрятать, да куда ж укрыть? Разумеется, на Гриммо, двенадцать!
Да и Северус же тоже член Ордена с незапамятных времён, просто последние четыре года, после таинственного исчезновения Тома, мало участия принимал в заседаниях фениксовцев.
Ну да ему простительно – ведь главным его врагом был же ж именно Том. Мальчик мой Севочка ж даже обет дал себе насчёт волос-то его необныкновенных, уж столь запускал себя, что студенты, ух, и жестокий же они народ, над Северусом как потешались, считая его простым грязнулей. А он, хоть и действительно выглядел тогда, прямо же скажем, не очень, сам страдал от данной себе клятвы потому, как чистоплотный он же ж очень, мой мальчик, дюже воду любит.
Значицца, решено – Грммо, двенадцать.
Да, но на какое время? Пока не сменится министр магии? Похоже, что да.
Помочь, что ли, Скримджеру уйти с позором в отставку? И таки, похоже, опять же, что да, помочь.
Пора собирать и на него толстенькую папочку, а потом обменять её содержимое на уход министра с поста по собственному, значицца, желанию, и на свободу, соответственно ж, и независимость деятельности профессора моего Северуса Снейпа.
Я же уверен, что мой, временно, будем считать, пропавший мальчик Севочка, снова вернётся в Хогвартс для преподавания любимого предмета, ну давайте ж не будем о ЗОТИ, ведь мой мальчик Северус любит и Зельеварение и, особенно, читать старшекурсникам курс азов Алхимии, весьма основательный, кстати, курс, включающий даже несколько законов Великого Делания.
Что уж тут говорить, если он у нас в Хогвартсе такой разносторонне образованный преподаватель, он и так подменяет же ж Люпина Ремуса в его "немощные" времена, а это ведь кажный месяц, а то и по…
О-па, Мерлинушка, с чего же я начал мыслю-то?
А-а, собирать компромат на министра, вот только кого из фениксовцев распределить бы на енту работёнку?
Пожалуй, сперва Тонкс, она же Аурор, у неё же довольно высокая степень доступа к секретным документам Аурората. Вот, может, и сыщет же кого-нибудь из невинно осуждённых или ж
что-нибудь про применение, к примеру, насилия к подозреваемым по приказу Скримджера, ведь были же подозрительные процессы над Пожирателями и даже членами их семей во время войны…
Эх, жаль-то как, что Кингсли в той атаке пошёл впереди, да и попал под зелёный, проклятый луч! Ведь он главой Аурората был, а, значицца, имел доступ к любым материалам из архивов его ведомства… Но, что было, того уж не изменить. Да, жаль Кингсли, а как он с покойной Молли любил позаигрывать!..
Однако, на одну Тонкс полагаться нет смысла.
– Так, кого же ж ещё подключить к делу, – нервно забарабанил пальцами по столу Дамблдор. – А, и того самого Люпина же, у него же есть приятели, ну знакомые, так правильнее, среди оборотней, которыми он обзавёлся незадолго до Последней Битвы, выполняя моё поручение по вербовке этих несчастных в наши ряды, обещая им практически равные с остальными гражданами магической Британии права, но дело кончилось только обзаведением некоего круга знакомств, да переходом на нашу сторону четверых, наиболее сознательных, обездоленных вервольфов.
А Скримджер так затянул гайки в отношении этой, говорят, что нелюди, но я же ж в енто ни капельки не верю, всёж-таки, людей, что теперь стыдно в глаза тем двоим, уцелевшим после войны, "нашим" оборотням, да и Ремусу, в глаза-то смотреть. И ведь те двое тоже скрываются в штаб-квартире Ордена потому, как, появись они в Министерстве на "медкомиссии", сразу же их, извиняюсь за выражение, за загривок, да в резервацию, а там им – смерть, как изменникам народа оборотней, поддержавшего-таки в итоге Тома с его приспешниками.
А вот репутация Люпина среди оборотней осталась незапятнанной – не связали оборотни его пропагандисткую деятельность с уходом из той же стаи четверых её членов, не додумались почти звериными уже мозгами.
Значицца, Люпин направится в одну ж из резерваций, где сейчас его знакомые обитают, да и порасспросит местный народ, как над ним издевались министерские-то перед заключением в резервацию.
Так-с, кто ещё сгодился бы?..
… Первый привал состоялся в полдень, не по-сентябрьски жаркий и здесь, на половину итер педестре* к юго-востоку от Сибелиума.
Сначала послали лазутчиков посмотреть окрестности на предмет кочёвок неизвестных варваров, не х`васынскх`, до которых было ещё далеко, а произносили ромеи название этого народа как "гвасинг", а других народцев или племён, но никого в округе не оказалось, всё было пустынно и чисто от варваров. Но ни дорог ромейских из жёлтого кирпича, ни даже крепостей на горизонте, строившихся в безлюдных местностях, полных только варварами, не было видно. Вокруг была полнейшая, необъятная дичь.
Легионеры шумною толпой повыскакивали из квадриг, оправились, не сходя с мест, возницы распрягли и стреножили лошадей, все выпили из фляг, кто вина, кто ышке бяха, просто так, за здравие и предстоящую жратву. Потом начали эту самую жратву ждать, а, дождавшись прихода обоза, готовить. Все были согласны зажарить на вертеле только бычка – трёхлетку, тогда хватит всем основательно похавать. Баранов не хватит, а солдаты Божественного Кесаря с раннего утра уже изрядно оголодали.
Неподалёку протекала река, небольшая, с извилистыми, поросшими рогозом, заболоченными берегами, и двое солдат ушли с большим железным чаном, почему-то, на верёвке вместо нормальной дужки, за водой. Они залезли в реку, намочив низ туник, добрались до чистой, проточной воды русла и уже собирались погрузить чан в реку, как один из них сделал лишний шаг и… ухнул в оказавшуюся глубокой протоку, в одно мгновение скрывшись под водой под тяжестью доспехов.
– Дурной знак.
Малефиций проронил хмуро сыновьям, стоящим на почтительном расстоянии от полководца рядом друг с другом.
– Та-ак, найти другой источник! Быстро и без паники.
Должно быть, Лагитус Сципион чем-то прогневил богов, что они забрали не только душу его, но и тело. Да будет добрым его посмертие!
Ну, что встали, будто смерти такой глупой не видывали?!
Четверо остаются жарить быка, так, нужно ещё человек десять для охраны стоянки! Кто вызовется сам?!
Так, молодцы ребятки! Разойдись по сторонам и взять дротики, на всякий случай. Смотреть в оба и не спать! Рога при себе? Отлично. Чуть что, трубите громче.
И смотрите у меня, не пить больше – выпили с устатку и хватит, нам ещё сегодня ехать и ехать, и далеко не везде будет так пустынно, как здесь.
– Может, на вечерней стоянке придётся варваров покрушить, чтобы место освободили легионерам Божественного Кесаря.
Малефиций пробубнил себе под нос, явно расстроенный потерей бойца, да ещё такой глупой, да ещё в самом начале похода, когда и воевать-то ещё не начали.
Но братья услышали его.
На счастье, боги, взяв человеческую жертву, смилостивились над солдатами Кесаря – воду нашли быстро.
Это был вполне безопасный родник, из которого яркими, переливающимися на солнце сотнями красок, брызгами била ключевая вода, обжигающе холодная. Нашедшие источник легионеры протрубили особым образом, давая знать всем остальным, что вода есть, умылись сами и напились из источника, а после вернулись на привал, оказавшийся, если идти прямо, а не блуждать, весьма близко и взяли злополучный чан, доложившись военачальнику об удачной находке.
Они ушли с тем же чаном, на котоый боги не разгневались, раз не утопили вместе с ромеем Сципионом за водой, а остальные легионеры, разбредшиеся по луговине и некоторые, даже зашедшие в ближайший лес, конечно, недалеко, ведь лес – прежде всего опасность, стали стягиваться к привалу. Подошли все довольно скоро. Толпа шумела, дожидаясь такой желанной воды.
Бык был уже прожарен настолько, чтобы его можно было есть – на привалах никогда не прожаривали крупные туши до конца потому, что это заняло бы вдвое больше времени, а надо было поторапливаться с трапезой.
Наконец, дотащили чан с водой, стали наливать её друг другу в подставленные ладони, чтобы напиться и смыть дорожный пот с лиц.
Двое "поваров" легко разделали острыми пуго тушу быка на примерно равные части, но большие достались Малефицию с сыновьями.
Квотриус, изголодавшийся после непривычно скромной домашней трапезы, в отличие от мерно, как лошадь, жующего Малефиция, впился зубами в исходящее соком и кровью мясо, жадно отрывая от своей доли большие куски и не особо-то и разжёвывая их крепкими белыми зубами, быстро расправился с едой, закусив лепёшкой.
Северус пообкусывал прожаренное, мягкое мясо, потом от голода принялся за менее приемлемые, жёсткие для его вечно больных зубов и слабых дёсен, куски плоти с кровью и понял, что это далеко не то же самое, что бифштексы с кровью, которые так хорошо готовили домашние эльфы в Гоустл-Холле. Поэтому Снейп принялся опять за хлеб, съев три лепёшки, к неодобрению Малефиция, который видел, что сын практически остался голоден – ну что такое для воина какие-то три лепёшки и огрызки мяса?
Квотриус жадно смотрел на несъеденное мясо, но Северус был поглощён хлебом и не замечал его взглядов. Тогда Малефиций спросил у наследника и Господина дома:
– Сын мой высокородный Северус, ежели ты предпочитаешь еду колонов еде воинов, то не отдашь ли ты остальное мясо брату твоему – бастарду?
– С перевеликим удовольствием. Вкушай, Квотриус, ежели не противно тебе обмусоленное и обслюнявленное мною, непрожаренное для моих кариозных зубов, мясо, – подколол возлюбленного брата Северус.
Сам он при этом встретился с благодарными глазами Квотриуса и неожиданно улыбнулся "бастарду", послав ему явно игривую улыбку.
Квотриус шумно вздохнул в ответ, стыдясь выказывать свои чувства при отце и, молча, встав с земли и поклонившись Северусу, принял обглоданный кусок.
–О, от тебя, брат, даже сама кость покажется мне сладкой, – вполне серьёзно ответил Квотриус.
Северус же, видя смущение брата, послал ему ещё одну, многообещающую улыбку, а потом указательным пальцем, глядя прямо в глаза жующему брату, обвёл контуры своих губ, отчего Квотриус не сдержал полувздоха, полустона, даже перестав есть. Он томился страстью, неизрасходованной за два – о, всего два часа любви – и предшествующих ей лёгких, но многочисленных  ласк и лобзаний.
Он и в пути старался не смотреть на брата лишний раз, чтобы ненароком не восстала плоть его, неудовлетворённая до основания предутренними занятиями, но спина Северуса в квадриге постоянно маячила перед глазами, напоминая о том, что проделывал высокородный брат с ним, когда Квотриус закинул ноги на этой прямую, гордую сейчас спину.
Сейчас же сам Северус затеял жестокую игру с ним, Квотриусом, и он возбудился, встал, прикрывая руками выпуклость на тунике, выглядывавшей из-под доспехов, неловко поклонился отцу и брату и скрылся в ближайших кустах, но было в них лишь лёгкое шевеление, будто бы прошли их насквозь и… тишина.
Квотриус вернулся со счастливыми глазами на сдержанном, спокойном лице, нагло возлёг на покрывале, расстеленном, вообще-то для отца, и только тут Малефиций с удивлением заметил, абсолютно мокрый подол туники, видневшийся из-под доспехов и, видимо, немного выше панциря, и такие же мокрые ноги младшего сына в защитных поножах и высоких ботинках. С туники и ног на покрывало весело стекала речная вода, пахнущая ряской и немного отдающая по жаре приятной свежестью.
– Что это с тобой, сын мой – бастард Квотриус? Неужто после всего случившегося тебе захотелось залезть в реку, где утоп твой собрат по оружию? И как ты не подумал о том, что
из-за твоей… невоздержанности войско лишилось бы не простого легионера, но всадника наследственного?
Недоволен я опрометчивостью твоей, сын мой незаконнорожденный, ибо утопнуть мог ты также, как и…
А-а, что говорить с тобою, помеченный, как раб.
– Молю, не гневайся на меня, высокородный патриций, полководец и отец мой. Я хотел лишь омыть руки в реке, стоя на берегу, но оказался он скользким, и провалился я по пояс, а ноги мои были все в тине. Я потом долго смывал её.
– Да ты просто перегрелся, Квотриус, так и скажи что тебе захотелось помочить ножки.
Северус снова подпустил шпильку, невзирая на то, что Квотриус полез в холодную воду, чтобы избавиться от преследовавшего его пол-дня и всё долгое утро возбуждения, тихого, терпеливого, зудящего, ноющего, а когда Северус стал заигрывать с ним, Квотриусом, внезапно вспыхнувшего с новой силой.
Квотриус посмотрел на старшего брата счастливыми и немного пьяными от этого счастья освобождения от вожделения к брату без ненужной сейчас мастурбации, всё вспоминая ночь, когда Северус так возбуждающе стонал, вздыхал, даже кричал, всё время двигаясь в нём, брате, и доставляя им обоим неописуемое, божественное наслаждение. Таковым было оно, что он, брат – бастард, взлетел высоко над землёй без крыльев, видел и небо, которое становилось близким, и далёкую землю внизу и даже море на горизонте.
Теперь, после "купания", Квотриус мог позволить себе роскошь вспомнить об этой ночи, равно, как и о других, менее пламенных, но всё равно прекрасных, начиная с первой. Тогда Квотриус впервые взял в рот пенис, и этот пенис принадлежал его высокородному, такому горделивому и неприступному днём старшему брату, ночью же оказавшемуся нежнее шёлка и прекраснее, нежели парча – всё привозные ткани драгоценные из стран восточных, далёких, каковой, далёкой, неромейской, была и внешность высокорожденного то ли брата, то ли наследователя рода… там, во времени дальнем.
Ах, жаль, всё же не брату вовсе, это они так только продолжают называть друг друга, а, трудно себе представить, далёкому потомку из неведомых веков, где брат, о, опять брат, так вот, где его потомок, видимо, учил недорослей искусству волшебства, но почему-то тщательно скрывал это своё занятие, о котором Квотриус давно уже догадался по недомолвкам брата. И всё же, пусть всё пока возможно остаётся как есть – относиться к Северусу, высокородному патрицию… того времени, как к брату.
Северус не отводил взгляда от глаз Квотриуса, счастливого и неразумно подставившего свой разум опытному легиллименту, считывая все эмоции и беспорядочные воспоминания Квотриуса об их любви. Любви такой удивительной и, наверное, уже близящейся к концу, не успев ещё расцвести, яркой и быстрой, как летящий метеор из созвездия Персея августовской двенадцатой ночью.
А впереди у Северуса, нет, не как пел Грегори Леттиус: "Долгая, счастливая жизнь, такая долгая, счастливая жизнь, отныне долгая, счастливая жизнь – каждому из нас, каждому из
нас… ", а, напротив, долгая, несчастная жизнь отдельно взятому волшебнику с когда-то непомерными амбициями, дурным, язвительным характером и странной внешностью, теперь же только и мечтающему, что о вечной любви до гроба. Пусть и любви даже с другим мужчиной, да, пусть это будет обязательно он, уже в своём времени – сиятельному графу Северусу Ориусу Снейпу. И, если любовь та, будущая, состоится, то и возвращаться в "своё" время не так уж и страшно, но… Как забыть эту, первую любовь?
Невозможно передать страдания Северуса, терзавшие его время от времени, пока не забывался он в объятиях Квотриуса, по поводу обязательного расставания с возлюбленным – простым магглом, которому хватило двух половых актов с волшебником и пары заклинаний, пущенных в него, чтобы самому стать таким же магом.
Но каким же потенциально сильным!
Вот и сейчас, после привала, стремясь в дальний путь, он думал всё о нём же, о Квотриусе, и об их отношениях, заходящих, кажется, в тупик – ведь всё, что между ними было, этот… секс… Что ж, он был обязателен для инициации будущего мага. Квотриус стал Посвящённым, как сказали бы алхимики, из Посвящаемого. И плевать, в конце концов, что эта любовь – первая и единственная, что никогда не найти ему, Севу, полноценной замены возлюбленному "младшему брату".
И пусть не будет между ним и Квотриусом более ничего, ведь незачем завязывать Гордиев узел, напротив, его надо развязать, а так как это невозможно, то разрубить.

______________________________________

* день пути (лат.) – мера расстояния, равна двадцати восьми километрам

0

25

Глава 24

Квотриус отчаянно не понимал поведения Северуса – то он откровенно заигрывал с младшим братом на первом привале, на втором же, вечернем, хотя ещё не стемнело, но сумерки уже надвигались, явно сторонился ничтожного грязнокровки.
Путь от первого привала до второго был достаточно спокоен, только единожды, разумеется, около самого опасного места – леса, который они объезжали по тряской луговине на полном скаку, дабы миновать скорее, на них напали из-за деревьев меткие лучники какого-то варварского племени. Но квадриги неслись с такой скоростью, а солдаты защищены бронёй так хорошо, что на втором привале, рыская по округе в поисках воды, несколько затянувшихся, все только и обсуждали неловкость и недалёкость дикарей. Больше говорить пока было не о чем, и легионеры, уже подуставшие от тряской езды по бездорожью и стояния весь день на ногах, теперь ходили, разбившись на пятёрки и ища хоть какой-нибудь чистый источник, а лучше – реку.
Все уже забыли от усталости об утопленнике, только его близкие друзья ещё горевали потому, что пропало тело.
Это значило, что нельзя заключить привезённый обратно в Вериум, легионер был из тамошней казармы, прах мертвеца, собранный в его воинский плащ, чтобы упокоился бы он в специально заказанной родственниками из самого Лондиниума красивой погребальной урне. А уж коли прах не позволяет обычай возить с собой, кроме, как в походе, а не в мирной жизни, то на урны с заключённым в них прахом обычай не распространялся.
Вот почему эти солдаты, как раз составившие четвёрку, уже переговариваясь на тему: "А кто из нас был более достоин отвезти урну с прахом Сципиона Лагитуса Вегоруса в Лондиниум, а заодно и город, такой громадный, вновь посетить?", не обращали особого внимания на последнего в из пятёрке. А вот зря…
Пятым был этот странный наследник и, поговаривают, несмотря на свои ранние лета, уже Господин дома полководца Снепиуса, ничем, кроме, пожалуй, носа, да и то – более тонкого и изящного, чем у отца, не походящего на военачальника, да был он ещё и в штанах, и в необычного покроя тунике, облегавшей тело без единой складки, украшенной множеством мелких, тёмных, круглых фибул. Он был молчаливым, печальным, хилым и очень бледным молодым мужчиною с пустыми, страшными, словно бы, мёртвыми, чёрными, но не как у дикаря или полукровки какого, глазищами. А ещё его голову окутывали неромейские иссиня-чёрные, не подстриженные кружком волосы, волнистой, а местами кудрявой гривой спускавшиеся до плеч.
Оружие его и смешило, и, почему-то, вгоняло в ужас, граничащий с паническим, но приходил этот ужас не сразу, а постепенно. У этого щуплого молчуна был трёхгранный, тонкий и гибкий, как язык змеи, ещё длиннее, чем у варваров, меч – а уж куда длиннее-то! Он был подстать хиляку – много тоньше спаты легионеров, которая немного короче варварских мечей. Но орудуют солдаты  и спатами, и короткими гладиусами будь здоров, да помри скорее! А в левой руке у чёрного человека с бледным, как у ламии, лицом – обычная на вид полированная деревянная палочка – вот она-то и внушала ужас, хотя такой тонкой палочкой если только глаз дикарю выколоть, на большее-то её и не хватит. Игрушка, что ли? Но куда ему, этому Снепиусу Северусу, в его-то двадцать восемь – тридцать играть! Значит, оружие ещё одно, тоже невиданное.
Но, всё же, солдаты Кесаря держались тесной группкой, а наследник дома Снепиусов уверенно шёл в одиночестве, будто бы видя в сгущавшихся сумерках так же хорошо, как и при свете садившегося уже солнца.Он и был-то похож на рысь перед броском – такой же гибкий, такой же собранный, с мягкими кошачьими повадками, но не домашней, а дикой кошки, и, похоже, как кошка, видящий в темноте.
Он-то, этот Снепиус Северус Малефиций, а он сразу сказал, чтобы называли его только так, своим нечеловеческим зрением и нашёл невидимый солдатам источник, но, странное дело, рога у него не было, а вместо него висела на поясе вторая фляга, поменьше. Поэтому он просто посмотрел пустыми, холодными, замогильными глазами на легионеров, не обращаясь ни к кому лично, хоть они и назвали свои имена, и повелительным, властным голосом, таким, коему нет сил сопротивляться, сказал:
– Дай сигнал, что вода есть. И вы, вот вы, двое, ступайте за чаном – воды сейчас будет много, довольно и для умывания, и для питья, а вы можете идти сразу на привал.
И вот ещё что – ни один из вас четверых не побывает больше в Лондиниуме. Не бойтесь, это не значит, что в этом походе и вы умрёте, как товарищ ваш, но сражаясь.
Просто пути судеб ваших разойдутся вскоре после похода.
Снейп попросту заглянул в глаза одного из легионеров, а тот не сумел отвести взгляд, пока этот странный, очень хрупкий на вид мужчина не отпустил его, как-то приказав без слов, восвояси.
– Одним словом – сытый голодного не разумеет, это-то вам понятно?! – прикрикнул вдруг рассердившийся странный наследник такого правильного, отличного полководца, как Снепиус.
– Ступайте же все прочь, а я достану воду, – произнёс он неправильные, странные слова.
– Да есть ли сейчас вода? – скромно поинтересовался взявшийся за рог солдат.
– Сейчас увидишь, Фома неверующий, – непонятно выругался наследник Северус Малефиций Снепиус. – Только в обморок не падать, а то всё равно вода ключевая, подземная, в чувство быстро приведёт.
Он пробормотал какое-то полузнакомое слово, вроде "Отворись" или "Покажись", после легионеры и не упомнили точно, но одновременно со словом Снепиус Северус Малефиций сделал сложное движение деревяшкой. Из конца её, направленного вниз, выскочил и ударил в землю строго наведённый какой-то небесной, а, может, силой Аида, очень сильный порыв ветра, в этом солдаты могли бы поклясться даже самому Божественному Кесарю, допусти их кто к нему. Земля под этим сильным, но каким-то ненастоящим, как им всем потом показалось, ветром, расступилась и странный наследник – чародей, теперь в этом не было сомнения, отбежал десятка на два шагов, а вот солдаты замешкались, и их тут же окатило целым фонтаном ледяной воды, бьющим прямо откуда-то из-под земли.
Когда содаты, наконец-то, пришли в себя, они разбежались, кто куда, главное, подальше от этого невесть откуда взявшегося колдовским образом источника – да можно ли пить из него, не отравишься ли, не ядовита ли чародейская вода для кожи и плоти, не разъест ли, не покроются ли они лишаями?!
Трубач изумлённо смотрел на почти сухого – не то, что он и его парни, мокрые до нитки, наследника Снепиуса и не позавидовал своему военачальнику, имеющему в сыновьях, да ещё и законных, колдуна.
– А можно ли простым смертным пить эту воду? – спросил он, самый смелый и безбашенный из четверых.
Да и неподалёку шастающие солдаты подошли посмотреть на чудо – видели же, что никакого фонтана не было и вдруг стал.
– Вот, смотрите, я умываюсь этой водой – да, она холодней, чем из реки, зато не пахнет тиной и ряской. Вот, глядите – с моей кожей ничего не случилось. – говорил Снейп.
Но солдаты обступили его группкой, к ним подтягивались другие, более дальние пятёрки подходили поближе потому, что фонтан заискрился в последнем, ярко-красном луче уже зашедшего под горизонт солнца. Казалось, что это кровь, а не водица хлещет бурным потоком – кровь Гайи*.
Среди легионеров передавался такой ужасный слух о том, каким именно образом был получен источник подземной, не имеющей такого естественного выхода на поверхность, как родник или ключ, воды, несомненно, чародейской, магической, что в толпе солдат началось несанкционированное волнение.
Снейп почувствовал себя сейчас очень одиноко, посреди враждебно настроенных, вооружённых колющими не хуже его рапиры гладиусами и рубящими спатами, солдат Кесаря. Всё-таки он зря продемонстрировал этим недоумкам, о которых был большего мнения, своё особое искусство лозоходца. Вот только вместо обычной лозы была у него волшебная палочка, не только указывающая на ближайший и доступнейший пласт артезианских вод, но и с помощью заклинания открывающая этот источник.
Поэтому Северус решил сразу положить конец слухам, рассказав почти-что-правду:
– Да, я – Снепиус Северус Малефиций, – произнёс он без запинки, – чародей, маг. У меня в руках вол …
– Подожди, о высокорожденный брат мой Северус! – раздался взволнованный голос Квотриуса, тоже поспешившего со своей четвёркой к источнику, прежде невиданному, а, значит, сотворённому его возлюбленным братом. Он видел толпу, слышал взволнованные голоса солдат и понял, что не к добру всё сие.
– Не рассказывай недостойным невежам сим… всего сокровенного! Молю! Они же готовы растерзать тебя!
Квотриус локтями проделывал скорый путь сквозь толпу, и вот он уже встал рядом с почему-то обидевшимся на него братом, но сейчас он спасёт своего возлюбленного Северуса, и обида уйдёт. Главное – спасти жизнь высокорожденного брата! Да, всё же брата! И никакие времена их не…
Он вырвал из некрепко зажатой в не той, левой руке, волшебную палочку, а так как злости на весь этот проклятый мир, в котором теперь нельзя жить – ведь отвернулся от него брат старший! – было достаточно, он сделал те самые отточенные пассы, мастерским выполнением которых поразил Северуса ещё дома, ещё до… той, последней, самой прекрасной, ночи, произнося коротко, зло и отчётливо, направляя палочку на первых попавшихся под горячую руку к "раздаче":
– Crucio! Crucio! Crucio! Cru…
– Остановись, брат мой, прости, прости меня. Эти скоты тут ни при чём – это я, только я так решил! Между нами всё…
Квотриус, не обращая внимания ни на корчащихся жертв его ярости, ни на остальную гудящую в страхе и негодовании толпу легионеров, своим ртом залепил произносящие такие страшные и, главное, незаслуженные слова, губы Северуса; которыми тот улыбался ему, Квотриусу, ещё в полдень; которые, дразня беспомощного младшего брата, так соблазнительно обводил тонким, длинным пальцем, одним из тех, что были внутри Квотриуса ещё этой ночью, даря ему упоение и счастье…
… О, Северус, стоик мой – Северус, видно посчитал ты, что нас связывает плотская любовь и взаимное удовлетворение только, так на, смотри, Северус, до чего, до какой степени ярости довёл ты бедную душу мою, сердце и разум, сделав их разом жестокими, всего лишь сторонясь меня, не замечая. За долгий путь весь с самого полудня не обернулся ты и посмотреть на меня! А ведь ночью кричал ты о любви ко мне, Северус, вспомни, также, как и я кричал о чувстве ответном.
Зачем, зачем решил ты раньше времени, срока раньше, который – о, жестокое, неумолимое время! – всё равно ведь настанет – время разлуки нашей на век вечные – прервать любовь нашу, вспомни, разделённую, одну на двоих?!..

… Весь этот немой монолог мгновенно пролетел перед мысленным взором Северуса – не нужно было быть легиллиментом, чтобы прочитать всё это в отчаянно распахнутых и, наконец-то блестящих, как звёзды, а не матовых, глянцевито, равнодушно поблёскивающих что во тьме, что на свету, глазах возлюбленного брата – да, брата! – Квотриуса, единственного, любимого так, что и сказать не можно.
И Северус впервые за всю жизнь уступил не обязанностям, не долгу, ни желанию позлословить, а чувству, такому, как ему казалось раньше, и не бывающему, эфемерному.
Чувству, в которое он ни на кнат не верил раньше – любви.
Понял он, что не в силах отвернуться от возлюбленного, пока Квотриус рядом, разрубить проклятый Гордиев узел их неправильной, не должной бы и вспыхнуть, мужской любви между предком и потомком.
Квотриус тоже внезапно обессилел от откровения, осознания всей немеряной глубины той сладостной и затягивающей бездны чувства, что называется любовью, большей, чем та любовь, которую он чувствовал доселе, и во многом, нет, далеко не во всём, но с примесями плотской страсти и вожделения
Перед ними обоими одновременно – глаза в глаза – отворился источник любови истинной, связавшей их судьбы, их жизни, да всё, что имели они из тех ценностей, кои непреходящими зовут.
Но и страсть, и желание быть с любимым вместе никуда не исчезли с приходом этого осознания, просто видоизменились, отодвинулись вглубь, где им и место по праву и происхождению.
Северус подхватил падающую из пальцев Квотриуса волшебную палочку и прокричал куда-то в толпу:
– Finite incantatem!
Тут же раздались глухие стоны пострадавших, приходящих в себя и не потерявших рассудок только по причине его отсутствия, и громкие выкрики легионеров:
– Наш полководец! Снепиус скачет!
– Всем разойтись! – кричал на скаку полководец.
Малефиций нёсся на неосёдланной лошади, как маленький ураган, размахивая длинным бичом и оставляя на лицах попавшихся солдат долго потом незаживавшие рубцы, стремясь попадать именно по незащищённым сейчас головам в одних только подшлемниках – воины на привале снимали тяжёлые, к тому же практически полностью закрывающие нижнюю челюсть и не позволяющие нормально есть, шлемы, а не по закованным в панцири телам, тогда удар бичом не возымел бы должного воспитательного эффекта. Малефицию было не впервой разгонять солдатские волнения. Зачастую возникали они из-за несвоевременной выплаты денег, кои позволили бы молодцам разгуляться в городе. В остальном легионеры содержались на казённый счёт.
Он гарцевал так уверенно, словно сидел в профессиональном скаковом седле жокея, приближаясь поближе к фонтанирующему источнику. Толпа легионеров мгновенно пожухла, поникла, пряча головы, зажимая их руками и споренько расступилась, пропуская полководца вперёд.
– Что, давно в Лондиниуме не были, ребятки? – уверенно пророкотал Малефиций, сдерживая лошадь одной левой. – По чародеям да магам так соскучились, будто век целый их не видали? Что, есть такие, кои и не видывали вовсе? Дурачьё!
Ну да, сын мой законнорожденный и наследник Северус – великий чародей, а в руках его – жезл магический, коим вытворяет он чудеса всеразличные.
– Полководец Снепиус Малефиций, разреши слово вымолвить.
Вперёд вышел мужчина лет сорока – ровесник "настоящего" Северуса,  только не нынешнего, помолодевшей версии. Это был один из самых преданных полководцу опытных потомственных всадников, чистокровный ромей, но бедный патриций, из-за чего и пошёл Родине служить, Артиус Малестий Нерекциус.
– Позволяю. Тебе, Артиус Малестий, всегда доверял и буду доверять.
Снепиус ответствовал, вроде, как успокоившись с вида, но будучи ещё настороже. Лошадь под ним выписывала ногами круги и восьмёрки от возбуждения и неожиданного наездника. Ведь боевые кони привыкли к упряжи, но не к человеку на спине.
– Ты, верно, не знаешь, равно, как и я, что тут произошло в начале – об этом ведают лишь вот эти мокрые ребятушки, но не было на сём месте источника такой силы, чтобы бил он в небо, это я тебе правду говорю – сам видел, врать не стану.
А мы с моими-то четырьмя солдатиками недалече были и поспешили сюда, едва заметив струю воды, но к нашему приходу здесь уже пять пятёрок было, не считая тех, что с сыном твом, наследником Северусом, пошли.
И тут воскричал наследник твой, Господин дома Северус, что чародей он есть, и восхотел он что-то ещё проговорить про деревянное орудие, невиданное ни у одного мага, а много я их повидал и в Лондиниуме, и в своей родной Массалии**, что осталась лежать в руинах после прихода остготов, ну да не буду об этом, сам всё знаешь.
– Знаю, Артиус Малестий, ещё бы мне не знать, ведь после вестготы пришли в твой город мимо земли моей, пограбив её, но немного, слава милостивым богам. А вот Массалии досталось по-крупному. Ибо осаждали варвары, что те, что другие город сей, но, только взяв измором горожан и легионеров, сумели ворваться внутрь стен неприступных Массалии великолепной. Бывал я в ней не раз, но множество, и дивился я убранству площадей её и храмов великих богов милосердных и грозных.
Но продолжай об источнике сём, прошу.
– Благодарствую за истинный реквием по Массалии моей, но продолжу, ибо не о ней хотел я говорить с тобою.
И примчался тут, аки молния, Квотриус, второй сын твой – бастард, и стал ну… эта, целовать сына твоего наследника, да в очи его пристально так вглядываться, словно чуда или команды коей добиться хотел от сына твоего – чародея и наследника. Но перед тем, как лобызания братские расточать, выхватил сын твой Квотриус это орудие и как закричит, да с ненавистью такой, воистину необузданною и грозною на нескольких солдат Божественного Кесаря: "Распять!". Три раза прокричал, после его на полуслове наследник твой Северус законнорожденный заткнул, уж извини. А после сыновья твои поцеловались, а солдаты те, на которых палочкой этой Квотриус показал, заорали, да на землю стали падать и корчиться, словно бы от неимовер…
– Понял я всё, Артиус.
От такого известия ошалевший Малефиций даже забыл про обычаи вежливости, установившиеся между всадниками – называть друг друга двумя именами, и добавил тише, словно для себя одного:
– Это дела семейные. Что ж, вместо одного сына-чародея боги даровали мне двух.
И разве это плохо? – зачем-то совсем тихо добавил он, верно, обращаясь к своим невесёлым думам…
… Да и какому отцу понравится, что и второй его сын – хоть и бастард, но любимый, не в пример всем остальным многочисленным бастардам, коих наплодил я почти каждой рабыне своей, раз моя любимая Госпожа наложница Нывгэ – Нина не могла больше зачать, стал таким же загадочным и невероятно опасным магом, как и первый сын, законный, наследник и Господин дома.
Вот только не пришёлся Северус своей внешностью и одеянием мне по сердцу – странный он, да и повадки у него… те ещё.
Отчего не расстаётся он с одеждой невиданной, да ещё и с позорящими род Снепиусов штанами?
Отчего вдруг возлюбил его Квотриус, до того знавший только Карру одну, уродливую толстуху сию, с которой последние два года почти и не спал?А, может, не спал и вовсе, мастурбациями обходясь. Часто слышал я по ночам шаги его мимо опочивальни моей, а наутро рабы прибирали, подметая, пол в прихожей комнатке. Облюбовал он её, верно, для занятий своих мужских, телу младому столь необходимых.
Ведь не помышлял Квотриус о любви к мужчине – это ж ясно, да хотя бы, из совместного посещения терм мною с тогда ещё единственным сыном – чурался Квотриус всего зазорного, и мужеложества в том числе, аж голову красивую свою отворачивал, ежели кому вдруг приспичит делом этим заняться поблизости в бассейне с иноземными массажистами развратными, всегда готовыми.
Вон, даже заказанная специально для него красивая, возбуждающая порнография, и та лежала забытая, словно бы и нет её, покуда в доме не появился Северус, вдыхающий воздух через тлеющие белые трубочки какие-то, да сорящий остатками их в библиотеке и преводящий воздух в ней в дымовую завесу, как при пожаре, не приведи Юпитер-Громовержец могучий! Испускает изо рта Северус горькие, едкие испарения, кои – странное дело! – по нраву пришлись вдруг Квотриусу, сыну любимому, из тех неведомых колдовских штуковин, рассматривая подолгу и с явным удовольствием эту самую порнографию.
На что она ему, коли он сам мужеложец и совратил брата своего, хорошо хоть, что не родного, а всего лишь сводного.
Всего лишь! Мало, что ли, одного отца им на двоих, чтобы сметь совокупляться с такими криками, что даже рабы в каморах своих слышат! Вот послали боги позор дому Снепиусов! И за что?
А теперь оказывается, что совсем испортил старший брат младшего – ворожбу творить научил, ну куда годится сие?
Выпороть обоих хорошо было бы за дурость и разврат, что в доме учиняют, так ведь нет, дёрнули меня демоны передать Господство над домом этому развратнику и чародею! Теперь ведь и не накажешь, как подобает отцу сына воспитывать – через задницу мозги вправлять, побивая её нещадно…

… Толпа, пошумев, разошлась – все пошли на привал в ожидании, когда кто-то самый смелый, а надо бы парочку, не подойдёт к колдовскому, словно бы и ненастоящему, но со вполне настоящей, ледяной, даже сладчащей водою, как почувствовали на себе окаченные ею легионеры, фонтану. Он всё с такой же силой бил из подземного источника некоего, а нужно набраться решимости по-настоящему, подставив пригоршни, попробовать на вкус странную воду.
Первым вызвался ходящий в чьём-то плаще, без одежды и лат, чтобы те просыхали, трубач, так и не протрубивший в рог, а протрубили тем временем за него, и сделал это сам Квотриус, когда увидел, как, словно стадо тупых баранов, избивает бичом легионеров, здоровых, наетых мужиков его отец, воистину великий полководец.
Квотриус и хотел пойти вторым, но его удержал внезапно сам подошедший, взявшийся, кажется, из воздуха, как он умеет это делать, Северус, сказав:
– К тебе, о Квотриус мой драгоценный, любимый больше, нежели радость жизни моей,  показавшему чародейство своё, а, значит, тоже магу, бывшие собратья по оружию и славным былым походам теперь будут относиться по-иному, не так, как прежде. И не стоит больше сегодня тебе, любовь моя, привлекать излишнее внимание к себе, ибо толпа вся видела и могла бы сообразить, что чародеев двое, а волшебное оружие у нас одно.
Теперь те трое, окончательно пришедшие в себя солдаты, к которым применено было тобою, прекрасноликий, звездоокий мой, Распятие – мука презлейшая – могут подстеречь тебя, о Квотриус, когда будешь один ты и учинить над тобою, только с гладиусом и пуго, но одним против троих, жестокую шутку некую.
– Что же посметь могут соделать солдаты простые супротив всадника потомственного, о Северус, говорящий обо мне, недостойном полукровке, слова таковые, от коих сердце бьётся чаще и дыхание останавливается?
– На большее, чем простое избиение они не пойдут – всё-таки, Квотриус, ты – сын их полководца, но избить могут сильно и без следов, синяков там всяких, царапин и прочей ерунды, просто отбив почки или сломав пару рёбер, а потом не докажешь ты, что напали на тебя здоровяки те.
Скажут они, что не ведают ничего, а сам ты с обрыва в овраг свалился и покалечился. Ведь бритты они, попросту дикари, почти как и те, кого идут воевать, убивать и насиловать, ну и грабить, разумеется.
Тем временем нашёлся и второй доброволец, вода была признана ими изумительной, и они принесли чан на привал, постепенно превращающийся в лагерь – ведь куда ехать впотьмах, да на ночь глядя? Ничего, завтра наверстают – поднимутся пораньше и ещё до полудня будут у ближайшей кочёвки гвасинг.
Первым поставили шатёр для полководца, затем Квотриус, глядя пристально на брата всё ещё сияющими глазами, спросил с замиранием:
– Северус, высокородный патриций и брат мой, не соблаговолишь ли переночевать в одном шатре со мною, братом – бастардом твоим? Не… побрезгуешь ли? Или прикажешь тебе шатёр иной поставить, и предпочтёшь ты ночевать с кем-нибудь из всадников – ромеев, нежели со мною, полукровкою?
– Что за глупые вопросы ты задаёшь, брат мой возлюбленный Квотриус, звезда моя нездешняя? Северус ответил нарочито громко, чтобы слышал и Папенька, и солдаты, бывшие поблизости и продолжил на едином дыхании.
– Как делили мы ложе в доме нашем, так разделим его и здесь.
– Бесстыдный сын мой Северус, как можешь вслух ты такое говорить, да так громко?! – не выдержал Папенька.
Он был особенно зол сегодня на Северуса, наследника и законнорожденного сына своего за открытие чародейских умений у Квотриуса, сына любимого. Но Северус направил на негодующего "отца" волшебную палочку, злобно глянув на него исподлобья сверлящим взглядом, ненавидящим сейчас всех и вся, кто посмеет вмешаться в его решение быть с Квотриусом и в походе.
Малефиций же срочно пошёл узнавать, скоро ли бараны будут прожарены и сколько шатров ещё осталось разбить для солдат, да как там обоз – пришёл ли, а, да пришёл, не много ли едят сегодня его легионеры, чтобы оставили еды и на завтра, а потом награбленными овцами гвасинг питаться будут…
В общем, занялся хозяйственными хлопотами, чтобы скорее забылось ему собственное унижение перед развратным наследником – чародеем.
Северус был физически вымотан путешествием до предела, стоя весь день на ногах в тряской квадриге, нёсшейся по бездорожью. Но, прощённый братом неведомо за какую вину и вновь приближенный к Северусу, практически спасший его Квотриус горел желанием скорее оттрапезничать и заняться прельщающей его любовью с братом, о чём ему и заявил со всей прямотой и открытостью. Он так и глядел на высокорожденного брата – с нескрываемым вожделением.
Тогда Северус, шумно вздохнув, сказал, что пойдёт в шатёр и поспит, покуда не придёт сытый брат. Квотриус не понял, из-за чего брат старший так безрадостно встретил его желание и решил даже не есть.
– Как же ты будешь любить меня, если не поешь и на найдёшь сил в пище? – действительно изумился Квотриус.
– Стоикам, звезда моя, Квотриус, – горько усмехнулся старший брат, – не стоит есть на ночь, даже если будет она полна любви.
Сон много более подкрепляет мои силы, нежели хлеб, да и не спали мы с тобой две ночи напролёт, а тяжело даётся мне сие, ибо дни мои насыщенны едва ли не более, чем ночи наши любовью разделённой, одной на двоих, прекрасной, всепоглощающей, всеробъемлющей, но… утомительной для тела весьма.
Заботами и делами всеразличными наполнены дни мои, а не любовью, конечно, – поспешно добавил Снейп, видя, как округлились глаза брата.
– Не изволь беспокоиться, возлюбленный мой брат, – шутливо поклонился Северус, –не имею я привычки изменять тебе днём с какой-нибудь прекрасной патрицианкой, буде найдётся такая в Сибелиуме, создавая ей хвост.***
– Признаться, думал я не о женщине, с которой ты мог бы мне изменить. Зачем вводить столичные нравы развратного Лондиниума в скромный город наш? Для… сего есть термы и лупанарий, коий, наверное, не обошёл ты вниманием – отец говорит, там есть очень, как бы это сказать, а, он называет их… нет, не скажу, ибо стыдлив. В общем, там умелые и даже красивые путаны.
– Разумеется, братик, не бывал я в нём. Там не место стоикам, да и любящим, к тому же, мужчину.
Северус заметил язвительно, действительно оскорблённый предположением брата, таким нелепым, злым и… простым. Действительно, Квотриус думал, что Северус пребывает в городе, развлекаясь и наслаждаясь всеми представленными в Сибелиуме благами ромейской цивилизации.
– Прости, о, молю – прости, брат мой. Не имел и в помыслах я оскорбить тебя, поверь, умоляю – прости.
– Прощён ты, но знай – не настолько развратен я, как ты обо мне подумал, – холодно ответил старший брат. – Уж если кого люблю я, то не побегу изменять возлюбленному своему с путанами бесстыжими.
Да и не до женщин мне, ибо глубоко противна мне даже мысль о совокуплении с девицей ли, женщиной ли.
Просто я стал законченным геем с тобой, братишка. По нраву мне неправильная любовь, которой мы предаёмся, и ночь без тебя не ночь для меня, но мука тяжелейшая. Как было это однажды, после дождя того, под которым я старался искупаться, но и тогда пришёл ты, несмотря на запрет мой. А как же я был рад, что ты нарушил его! Зато после ласками своими бесстыжими – и как только… такое мне в голову приходит! – распалил я тебя так, что и сознания ты лишился, – подумал Северус.
Но его эмоциональная исповедь перед самим собой были проигнорированы явно желавшим поговорить Квотриусом. И слова брата пролились бальзамом на измученное за сегодняшний день сердце Снейпа и смягчили думы его.
– Не думаю я, брат мой возлюбленный Северус, что любовь развратна наша. Сие же не просто дань похоти и вожделению, а единение, причём полное, слияние двух тел в экстазе, сердец, душ, уносящихся в небеса от неземного блаженства, которое мы дарим друг другу, даже разумов соединение.
Нет, действительно, – оживился задумчивый доселе Квотриус, мечтательно смотревший на брата, – ведь и я теперь больше думаю о времени, нам оставшемся, дабы любить друг друга, а ещё хотел бы я сложить стихи в честь твою, о Северус, солнце моё, но, к сожалению и стыду своему не научен я правилам стихосложения.
Вообще ничему не научен, – горько добавил он, – только читать и писать сам научился, да привёз как-то в дом отец наш толмача египетского, зачем – не ведаю, ведь было мне от силы лет девять-десять, и научил меня толмач тот читать по-египетски символы сложные, да понимать иерархию их богов…
– Так ты можешь читать те папирусы, которые я с любовью держал в руках, рассматривая лишь изображения на них? Они весьма прекрасны, но сложны для понимания, ибо знаю я, что египтяне и в рисунки свои закладывали мудрость символов, а в нашем вре… в общем, у нас египетские письмена, названные иероглифами, научились читать сравнительно недавно – около ста пятидесяти лет тому, да и то лишь потому, что чародей один франкский занялся ими.
Вот магией своей он и проник в суть их значений, доселе неведомых человечеству со времён сих. Со временем погибли или скончались все те, кои знали ключ к пониманию иероглифов, – оживился в свою очередь Северус.
Теперь он глубоко сожалел, что не узнал, зачем в библиотеке папирусы, если их никто, вроде бы, в доме прочесть не может, а у Квотриуса, у родного Квотриуса, в чьих глазах отныне поселился звёздный свет, спросить не догадался, полагая его недалёким и не умевшим читать их.
– Да, и как же ты сам, без помощи взрослых, научился читать? А писать как ты нучился самостоятельно?
– Там к трапезе зовут, о брат мой возлюбленный. Так что поспешу я. Так не пойдёшь ли со мной или принести тебе сюда немного мяса и хлеба?
– Нет, Квотриус, не голоден я, а раз ты предпочитаешь хлеб насущный беседе духовной, в
кои-то веки меж нами состоявшейся, но желаешь превать её на полуслове, что ж, иди. Я тебя не удерживаю.
Северус сказал эти горькие слова глухо, опечалившись и расстроившись, прерванный на полуслове какой-то там едой, не оборачиваясь и заходя в шатёр – маленький, грязный, держашийся на столбе – простой толстой палке и наружных верёвках, натянутых на колышки.
Войдя, Снейп в изнеможении опустился на покрывало и накрылся вонючей шкурой. Проваливаясь в сон, он решил, что ни за что не разденется в такой грязи, и что Квотриус сам, своими силами уймёт своё желание, без его, Сева, в этом участии, ну разве что совсем небольшом, да и то, если Квотриусу удастся разбудить его…
… И вновь пришёл сон:
Хогвартс, родные комнаты, вот я брожу по ним, ёжась от сырости и продирающего до костей холода, удивляясь, как вообще можно жить в подземелье, не видя ни солнечных лучей, ни живого ветра, ни синих туч и дождей, ни такого редкого, но снега.
Хожу, не как хозяин, а как гость…
Вдруг – каменный мешок – тюрьма и воспоминания о нашей любви с Квотриусом – самое светлое, что было, да, уже было и закончилось, в жизни моей, словно высасывает кто-то, а, скорее, что-то, из головы, выматывает душу, изводя её непрошеными слезами, опять холод – Азкабан, Дементоры…

– Не-э-э-т! – кричит Северус в отчаянии и… проваливается в кошмарный сон опять.
… Люпин, неведомо как оказавшийся в моей камере с ещё двумя оборотнями, все они безмятежно спят вповалку, и сам Ремус с ними.
По коридору идёт кто-то живой, наверное, охранник…
Кто-то знакомый – да это же голый, двадцатилетний на вид, Поттер! Вот чудо-то – пришёл, значит, поглумиться над ненавистным профессором, спасавшим его разум во время Последней Битвы от атаки Тёмного Лорда. Экий молодец, что голым пришёл – дай-ка я тебя разгляжу получше…
– О, да Вы красавчик, Поттер!..
– Я люблю тебя, Северус, ты знаешь. Прости, что не сумел сразу избавить тебя от этой злой участи, но вот я пришёл, и со мной охранник. Сейчас он освободит всех вас, невинно осуждённых бывшим министром магии.
Северус, да Северус же! Почему ты… так смотришь на меня?! Не прощаешь?
Как же мне без тебя жить?!..
– Прощаю… Гарри. Да и как мне-то без тебя? Я тебя…

… Снейп просыпается от того, что кто-то трясёт его за плечо, почему-то без этой идиотской, врезающейся даже через несколько слоёв одежды в тонкую кожу, лямки, соединяющей переднюю и заднюю части лорика.
– Кто здесь? Lumos!
А-а, это Квотриус, беспечно напевающий что-то, какую-то простенькую мелодию и говорящий спокойно:
– Ты кричал во сне, Северус. Я подумал, это потому, что ты заснул в доспехах, а ночью тело долно дышать, отдыхая от их тяжести, вот и приснился тебе, верно, невесть какой ужас. Да проснись же, Северус!
Северус гасит волшебный огонёк и помогает, сев, разоблачиться до сюртука и, снова с обегчением вздохнув, заваливается на смятое покрывало, но теперь ему холодно, он поворачивается к брату, тоже разоблачившемуся до туники и собирающемуся снимать и её – зачем?..
… Ведь ночью надо спать.
Я заваливаю набок не сопротивляющегося, а поддающегося мне Квотриуса, обнимаю его через так и не снятую тунику, пропахшую потом, прижимаю к себе, вернее, сам вжимаюсь в его горячее тело, а руки действуют сами по себе – залезают под тунику, резко приподнимают её, дотрагиваются до таких нежных и чувствительных, маленьких сосков брата и начинают их ласкать.
Квотриус старается сдержать стон, но тщетно, он стонет протяжно и мелодично, будто напевает какую-то, верно, ту, простенькую, незатейливую мелодию, что пел вначале, но не допел и теперь вот делает это.
Нет, это не стон, стонут вот так, и я сам застонал, от того, что Квотриус нащупал выпуклость на моих брюках и расстёгивает их…
Потом что-то невыразимо прекрасное, какое-то голубое, ясное, как летнее жаркое небо, свечение перед сомкнутыми веками, и разноцветные всполохи перед глазами и чувство, что мой член погружен во что-то узкое и горячее…
О-о, яркая вспышка, чувство долгого полёта без приземления, бесконечного, невыразимого в своей непрекращаемости…
Вдруг долгий крик брата: "Се-э-ве-э-ру-у-ус-с! Я лю-у-блю-у те-э-бя-а-а!"
Почти просыпаюсь и тоже шёпчу на ухо: "Я тоже тебя-а… " внезапно раскричавшемуся брату… Отчего?..
А-а, после всего этого, встревожившего душу и плоть, закончившегося влагой в этой удивительно горячей бездне.
Глубокий сон без сновидений до глухого, сентябрьского, теперь я уже знаю это, рассвета, холодного, мокрого, как…
Как мой член в лужице холодного уже семени, вытекшего из зада спящего и улыбающегося во сне Квотриуса.
Так, к своим изумлению и стыду, я обнаружил, что всё… то, после просыпания было вовсе не сном, что, практически спящий, я соблазнил и овладел братом, но, к счастью, по его желанию тоже.
Но этот сумасшедший сон… Почему я увидел… такого Поттера – нагого, влюблённого, а ведь и в темноте любовью искрились его зелёные, как у редкого котёнка, почему-то… такие любимые глаза.
Да, во сне я любил Поттера, а наяву, вернее, в полусне, овладел Квотриусом. Горячечный бред какой-то…

… Квотриус проснулся минутой позже и тут же одёрнул тунику – при свете начинающегося дня, ещё неясном и тусклом, он не хотел показывать наготы своей брату потому, что был воспитан в исконно ромейских традициях.
Они отводили любви время после укладывания на ложе и до вторых петухов, не более, то есть непроглядную темноту, изредка освещаемую месяцем. В полную же луну и несколько дней до и после полнолуния ромеи не предавались соитиям, если Луна была видна, считая, что это грех перед богиней Селеной, и вообще слишком светло для любовных игрищ. Ночи и дни посвящены были Селене – в храмах приносились в жертву белые голуби, агнцы – альбиносы, светлые ткани – шелка и сукно.
Северус был начитан об этих негласных римских обычаях, но не поддеть брата было, право же, свыше его сил.
– Что ж ты, возлюбленный мой, так чтишь отцовские законы, что и попку братику своему показывать больше не хочешь?
Он специально заговорил заговорщическим тоном на народной латыни, чтобы ещё больше смутить и без того сконфуженного Квотриуса.
Тот мысленно клял себя за неосторожность, за то, что после их одновременного окончания любовной игры он сразу провалился в сон, умаянный происшествиями дня – нервотрёпками, которые учинил ему возлюбленный брат дважды, да и, конечно, самой тряской дорогой.
Так далеко от дома, почти на полный итер педестре, Квотриус никогда не бывал. Ещё и поэтому он чувствовал себя более неловко, чем дома, отчего сильно смутился сказанному высокорожденным братом, но ответил:
– Был сегодня ты необычайно медлителен и нежен, брат мой возлюбленный. И прошу – не смейся над глупым полукровкой, забывшим сокрыть тело своё после ночи любви.
Устал я тогда, под конец, брат мой Северус, а ты всё не брался рукой за естество моё, так что не мог я … – добавил он, не договорив.
А произнёс он фразу эту так обречённо, будто бы и вправду совершив не то что грех, а настоящее злодеяние.
Вдруг увидел он глаза брата своего, весёлые, искрящиеся добрым смехом, вот улыбка уже коснулась краешков его губ, вот стала она шире и, наконец, вот она, адресованная брату – не оскорбительная, но открытая, располагающая к себе, добрая, примирительная, всепоглощающая.
– Я же вообще думал, брат мой, что овладеваю тобою лишь во сне.
По крайней мере, мне казалось, что я спал тогда и спал один, а не с тобой.
Северус сообщил это Квотриусу, уже смеясь открыто лёгким, никогда не слышанным ни Квотриусом, ни вообще никем ни в веке пятом, ни в двадцать первом, звенящим от счастья смехом.
Почему-то Северус именно сейчас, после принятого вчера вечером решения быть с Квотриусом до конца либо их любви, либо пребывания в этой эпохе, и после ночи, проведённой как бы во сне, а на самом деле, занимаясь любовью с братом. И он, Сев, по дури не давал тому кончить. Но Северус Снейп был впервые по-настоящему счастлив, полностью позабыв о первом сновидении.
Казалось бы, не было особых предпосылок для такого сверкающего, ослепительного счастья, которое, наконец-то, пришло и в жизнь графа Снейп, Северуса Ориуса, но вот же, оно было в его объятиях сейчас, у него на плече, плачущее, как дитя, от неловкости, из-за глупых римских обычаев, и было даже имя у этого счастья – Квотриус, звезда нездешняя, изливающая искряшиеся звёздным блеском слёзы.
Снепиус Квотриус Малефиций, будущий основатель рода магов патрициев Снепиусов – лордов Снепов – графов Снейпов, последний из которых спал с основателем – пока ещё по самую макушку влюблённым в своего дальнего родича, даже не влюблённым, нет, больше – любящим, не помышляющем ни о какой женитьбе и детях.
Хотя всего раз, но уже посетили Квотриуса мысли о будущей своей жизни без Северуса, жизни ради того, чтобы… там, в прекрасном далёко родился его возлюбленный, чтобы и тот женился бы на богатой, красивой волшебнице – патрицианке и продолжил род далее, дабы не прерывался он в веках.
Северус же, напротив, окончательно и бесповоротно решил, что если и суждено ему будет иметь партнёра в жизни, то этим магом будет мужчина, ведь почти не знал он обращения с женщинами – только с профессорами Хогвартса и дамами в свете. Обычные, галантные отношения, не выходившие никогда за рамки строгих приличий. Лишь раз… Но не будем об этом сейчас… После столь сильно любящего его Квотриуса профессор вряд ли захочет узнать дам поближе.
Заиграл рог, давая сигнал всем собраться для оправки по команде в неподалёку находившийся овраг, так что не пришлось рыть яму для этого дела и полуобглоданных бараньих костей, как делали римляне на каждой ночёвке, в отличие от варваров предпочитая чистоту не только в домах своих, но и в походе потому, как знали, что от вони экскрементов и мусора заводится и поселяется в людях лихорадка злая, могущая и легионы без оружия подкосить так, что встанут в итоге немногие.
Затем следовал поход двоих солдат за водой, остальные же не набрасывались неумытыми и не умывшими рук своих на остатки вчерашней трапезы, аккуратно сложенные в особом, предназначавшемся для этого совсем маленьком шатре, а терпеливо ждали воды.
Но терпение солдат закончилось, когда вода была принесена, и все помылись и напились вдосталь – все хотели жрать, как стая волков зимой. Очень давно не евшая стая, хоть и ели вечером, но спали, отчего-то, непривычно долго. Раз трубач не подаёт сигнала побудки, значит, можно спать спокойно, кто в одиночестве, а кто и попарно, не давая друг другу спать после трапезы и короткого сна.
Самым голодным в лагере, как ни странно показалось бы солдатам, которые считали, как и все магглы, что маг может наколдовать себе сколько и каких угодно яств, был Северус, хоть и подремавший, причём достаточно глубоко, во время занятия любовью с братом, а после, так и вовсе хорошо поспавший часов около четырёх. Вчера быстро закончили трапезничать и разошлись спать, чтобы завтра встать пораньше, ещё затемно.
Проснувшийся рано полководец, выглянув из шатра, чтобы повелеть дать сигнал к побудке, увидел лишь проливной дождь и легионеров – дозорных, нагло спящих под кустами, накрывшись плотными, но уже насквозь промокшими сагумами
Напились жгучей воды для сугреву, вот и дрыхнут. Но ничего, им за это станется, и серьёзно. Они ещё пожалеют, что позволили себе расслабиться на боевом дежурстве, – подумал военачальник.
Он решил попусту не будить войско – всё равно под таким дождём выступать в поход не следовало – уж больно похожими на грозовые были тучи.
Когда сумерки стали реже, стало видно, что дождь почти прекратился, слава Юпитеру, не перейдя в грозу, напугавшую бы всех в лагере так, что пришлось бы потерять ещё один день, просто приводя войско в боеспособную форму, что было крайне нежелательно – запасы продовольствия в виде лепёшек и вчерашних объедков подошли к концу.
Малефиций хоть и сам боялся гроз, но не раз, несмотря на все замечательные предсказания авгуров, под них попадал с легионом или более солдат. Поэтому он знал, какое впечатление грозы производят на легионеров, среди которых только некоторые всадники и совсем редко – простые, начинающие легионеры были чистокровными ромеями, а все остальные – полукровками или и того хуже – вольноотпущенниками – бриттами.
Теперь с неба падала мелкая изморось, которая будет сопровождать их на всём дальнейшем пути – ведь ехать осталось недолго, если не возникнут какие-нибудь препятствия, как-то нападение гвасинг на колесницах – это ведь будут уже их земли. По его карте квадриги должны были въехать на территорию, нагло занимаемую неподданными Божественному Цезарю, народцем гвасинг. А территория, нанесённая на пергамент по показаниям вездесущих бриттов – лазутчиков, была очень большой.
Надобно обложить данью, как можно боле родов и племён варваров, ежели они не слишком разобщены на местности. Ну не гоняться же попусту за неизвестно, где кочующими гвасинг, – решил Малефиций.
Спавшие на посту и застуканные солдаты были очень строго наказаны – им запрещено было брать в первом бою трофеи любого рода – рабами ли, мехами ли, что были у варваров, часто охотившихся, во множестве, или тяжёлыми серебряными украшениями дикарей, пойдущими, конечно, на переплавку – не самим же носить такое уродство. Даже самые старые путаны – уродины в лупанариях не возьмут такого безобразия в качестве платы – всем нужны звонкие монеты, а их можно получить как раз за слиток серебра, желательно, побольше, как можно больше, что б парочка рабов несла его к меняле. За неимением рабов можно и самому отнести на закорках. Главное – что б не обворовали по дороге. Ну да утром же к меняле ходить надобно, когда лихие люди отсыпаются после ночных злодеяний своих.
Слух о громком вечернем высказывании Северуса ещё вчера, до отхода ко сну, разлетелся по лагерю, как это и случается со сплетнями, хоть и коллектив мужской подобрался, но все оказались охочи до разговорчиков о кровосмесительной связи братьев по отцу. Наконец, полководец и его сыновья – чародеи и любовники, взошли на квадриги.
Фасио – пучок конских волос на толстом древке, украшенном изображением орла с распростётыми гордо крыльями, покровителя Рима и круглой пластиной со свастикой – знаком Солнца, укреплённый вместо не принятого у ромеев знамени, на квадриге полководца, развевался под непрекращающимся мелким дождём и пронизывающим ветром, и все вновь устремились на восток. Постепенно приближались земли восточные – земли варварского народца гвасинг…
_______________________________________
* Олицетворение заимствованной у греков, как и многие другие божества, богини Земли Геи  в латинском произношении.
** Современный Марсель – город, основанный ещё древними греками.
*** В разгульные и развратные века императорского правления в Римском государстве матроны хвастались друг перед другом "хвостами", то есть чередой любовников.

0

26

Глава 25

… К концу светового дня работа по установке дома – шатра, к огромному неудовольствию Истинных Людей, не была завершена рабами. Хотя те, кто всё замечал от нечего делать – старики и старухи племени х`васынскх` – заметили и то, что раб Тох`ым, вчера принесённый в посмертную жертву воину Вуэррэ и потерявший целую чашу крови, работал весьма хорошо, а вот его напарник – этот щуплый Х`аррэ, наоборот, из рук вон как плохо – просто дрых на ходу, мешаясь под ногами других рабов.
Тох`ым весь день пребывал бодрым, сильным, что было так не похоже на него обычного, а вот невыспавшемуся Х`аррэ пришлось тяжело. Окружающие суетящиеся рабы мешали Тох`ыму отозвать Х`аррэ хоть на минутку в сторонку, чтобы придать ему сил волшебным словом "Энервейт".
А ещё была толпа глазеющих подслеповатыми глазами, просто от безделья, такого тяжёлого после жизни, наполненной трудами, те-кто-не-умер-вовремя, "нуэнх`у ардаийэх`э", то есть старухи, не могущие более зачать и даже подкармливать грудью чужих детей, и не годящиеся даже для присмотра за овцами старики, хотя последних было много меньше старух. Воины Истинных Людей редко доживали до такого срока, когда становились обузой племени. Они погибали в битвах с чужими племенами и родами, их  рвали дикие звери на охоте. А баба, что – знай себе, рожай, да корми, и снова рожай и продолжай кормить. Дерьмовое дело! Недаром бабы детьми всё равно, что срут.
Тох`ым подавал Х`аррэ привлекающие знаки, но тот не понимал Тох`ыма и решительно никуда со строительства дома не уходил, хоть уже и шатался от усталости и недосыпания – ведь он всю ночь спал еле-еле, заботясь о друге.
К ночи, уже когда Истинные Люди спали, оставив только надсмотрщиков за рабами – пятерых дюжих воинов с бичами в руках, которые они от нечего делать время от времени опускали на спины заезженных, некормленных рабов, Тох`ым, воспользовавшись темнотой, подхватил падающего с поперечной балки Х`аррэ и ткнул ему в бок волшебной палочкой. Тот так и замер в ожидании чуда.
Тох`ым сделал нужное, как он помнил, движение палочкой, произнеся заветное слово, но… ничего не произошло. То есть, не было снопа искр или луча, ярко различимого в темноте, однако Х`аррэ внезапно приободлился, приосанился и, шепнув Тох`ыму благодарность, полез снова наверх, на балку, с кторой мгновение назад сверзился в братские объятия Тох`ыма.
Чесслово, если бы не Тох`ым, я бы расколошматился об землю, –  подумал с гордостью за названного брата Х`аррэ.
Значит, не случайно я не видел сегодня утром ничего, ни когда Х`аррэ произносил заклинание Невесомости, ни когда произносил сам то самое: "Энэрвэйт", знать бы ещё, что слово это обозначает, – думал Тох`ым.
Он с недюжинной силой натягивал на деревянный каркас покоробившуюся от летних дождей дублёную оленью шкуру.
Скоро шатёр этих проклятых дикарей будет готов, и тогда можно просто поспать – есть от усталости уже не хотелось.
Воины видели, как Тох`ым ткнул своей смешной палочкой Х`аррэ, и что тот оживился после этого, но, разумеется, ничего из произошедшего понять не смогли, да и не особо они хотели с этими рабами разбираться – лучше бы эту балку наверху Х`аррэ, наконец-то, вставил бы в пазы на толстых, стоящих ровно, столбах, да скорее х`нарых` обтягивать шкурами закончили. Пазы были вырублены топорами спящих сейчас воинов. Не то, что они, оставшиеся бодрствовать полная рука раз, Истинные Люди, ведь не спят же, за без-имён смотрят, чтобы работали споро да дружно, а то воинам спать охота, сил нет.
Никто из х`васынскх` и допустить не мог, что без-имён, то есть рабы, их обычные рабы могут быть подобны друидам. Сам Х`аррэ даже, всё ещё, сам не верил в немногочисленные объяснения Тох`ыма, полученные в ответ на его, Х`аррэ, вопросы, которые он успел задать на коротком пути от костровища рабов к месту будущего обитания хозяев – расстеленному на лугу, пока почти невытоптанном, дому – шатру. На языке Истинных Людей он обозначался словом "х`нарых`".
Эти короткие фразы старшего друга привели бы Х`аррэ в настоящее смятение, если бы не быстро наступившее отупение от однообразной работы – взять деревяшку, отнести её Тох`ыму, Вудрэ или безымянному старику – тем, кто подобрее к нему, Х`аррэ. Но он ни разу не отнёс ни деревяшки Рангы. Потом пойти обратно, снова выбрать деревяшку, похожую на предыдущую по длине, проверить, цела ли, снова отнести, и так до тех пор, пока ближе к ужину Истинных Людей воины не принесли из леса два громадных молодых бука. После они долго работали топорами над деревьями и, наконец, четыре пальца раз почти ровных столба и множество крупных ветвей, мелких сучьев, веток и щепок не остались лежать грудой, дожидаясь рук уже уставших рабов.
Только к густым сумеркам рабы выкопали палками четыре очень глубокие ямы, ведь ничего острого им в руки не давали по законам и обычаям Истинных Людей, и не из-за боязни
без-имён, которые и без того все забитые и смирные, но, видимо, когда-то очень много пальцев назад времени рабы х`васынскх` были вовсе не такими уж мирными. От того и пошёл обычай не давать рабам ничего, чем они могли бы нанести урон Истинным Людям.
В каждую яму поочерёдно, все вместе, надрываясь от веса столбов, засовывали обрубок бука одним концом, да так, чтобы столб стоял прямо. Работу по установке столбов закончили уже в темноте – солнце село, и сразу наступила ночь.
Костры Истинных Людей теперь, когда ночи стали холодными, горели всё время, поэтому рабам хватало и этого небольшого, из-за удалённости места ночёвки х`васынскх`, света. Теперь надо было дрожащими от усталости руками, но тщательно, уже без спешки класть старые, принесённые с телеги, поперечные брёвна-балки. Спешить было уже некуда – на свою стоянку они придут, если смогут идти, самое раннее, к глухой заполночи, до утра им не дадут дотянуть работу надсмотрщики, уже отчаянно зевающие и подгоняющие рабов ударами бичей. Хорошо ещё, что по голове мечом не огревают. От этого потом в ней долго звенит и гудит что-то, а ещё она сильно кружится, отчего рабы после такого наказания обычно падают, не удержав равновесия.
И так было ясно, что проведут они за трудным делом не меньше полуночи, но всё-таки они начали уже натягивать на получившуюся конструкцию шкуры, как вдруг один из рабов свалился, да и разлёгся без единого движения. Это был тот, самый старый, клички которого никто из рабов не знал, да и неинтересно им было это.Тоже ещё, хорошенькое нашёл время, когда разлечься!
Воины – надсмотрщики начали лупить по нерадивому рабу бичами изо всей силы, но тот, гад ползучий, ёбаный старик, так и не пошевелился.
– Х`эй! Кто-нибудь, быстро посмотреть, что там с Кордх`у! А потом снова за работу! Х`аррэ, быстро!
Да, великие Истинные Люди! Вот уж великие воины – даже кличку старика знают, а никто из нас не знал. Какие же они прекрасные благородные хозяева! – думал Х`аррэ.
Юноша быстро подскочил к исполосованному тот-кто-не-умер-вовремя. Все думали, что он даже без-клички, но хороший, в общем-то, раб, с добрым сердцем, только вот… не билось оно больше.
– Тот-который-умер ушёл навсегда! – воскликнул изумлённый такой странной смертью Х`аррэ. – И отчего? – всего лишь, от усталости и голода? Ну да ведь к такому рабу не привыкать, тем более такому старому… Ой, кажется, старый раб и умер-то от – подумать только! – старости и сегодняшней со вчерашней особливо тяжкой работы. Но неужели от работы, обычного занятия раба, можно вот так взять и помереть?
Х`аррэ недоумевал, пока на его спину не опустился карающий за промедление в работе удар бичом, сильный, не такой, как прежние, только слегка кусачие.
Вот после него-то Х`аррэ от страха получить ещё один, такой же, и полез наверх, а потом чуть было не сверзился с высоты на землю потому, что в миг потерял равновесие – от полученного больного удара, незаслуженного, что было самым обидным, от голода, недосыпа и усталости  закружилась голова.
Тогда и помог Х`аррэ вечно выручающий его Тох`ым своим колдо… тьфу, волшебством. Тох`ым же сказал, что это – разные вещи, но этой самой ёбаной разницы не объяснил, не сумел, говорит, на этом языке, бля, рассказать. А что, будто бы другие языки, кроме х`васынскх`, существуют?! Даже рабы из разных народов и племён говорят только на этом языке, значит, другого и в том-что-дальше нет. Да и откуда ему взяться, если их благородные хозяева – Истинные Люди, Правящие Миром. А "мир" – это же, наверно, много, больше того-что-дальше даже.
Тох`ым и Рангы натянули шкуры практически вдвоём – они самые сильные, особенно Тох`ым сегодня – даже сильнее, чем Рангы! Остальные рабы мудохались со шкурами из последних силёнок, очень долго.
Потом рабы ходили взад и вперёд под уже почти готовым шатром, вытаптывая траву, всё ещё зелёную, и утрамбовывая землю внутри дома. Осталось натянуть только с десяток шкур. Но Рангы и Тох`ым справятся быстро!
Потом, не дойдя до костровища, все завалились перехватить хотя бы лишку отдыха прямо на вытоптанной земле, очень холодной, но это не имело сейчас никакого значения. Однако воины напоследок хорошенько обработали бичами несмышлёных рабов, посмевших улечься на землю хозяев, где уже ранним утром Истинными Людьми будет освящён х`нарых`, а затем постелены шкуры и разведены очаги.
Без-имён с воем повскакивали со священной отныне земли и выскочили из шатра, а воины подгоняли их бичами и ещё более болезненными ударами мечами плашмя по голове вплоть до их, рабского, поганого костровища и пустой теперь телеги, где раньше лежал сложенный дом племени х`васынскх`. Изнемождённые рабы падали от ударов, вновь вскакивали и, как угорелые, спешили вперёд, подальше от бичей и карающего оружия. Обессилев от гонки, падали и вставали снова и снова.
Тело старика воины пинками выкатили из дома и приказали двоим отстающим рабам – Х`аррэ и Вудрэ – отволочь его в лес, да подальше.
В становище Истинных Людей, причитая, рожала женщина. Собственно, болей от схваток она почти не чувствовала – так много детей она родила, но выжили только двое сыновей, а причитала она о судьбе будущего новорожденного. Ведь, если родится дитя живым, принесут её младенца поутру, как она разродится, в жертву новому месту, освящая х`нарых` обмазыванием кровью и мозгами новорожденного каждого столба в доме, чтобы стоял он крепко всю непогожую пору, в дождях и в снегах. А снегов в Мире ой, как много, а дождей-то ещё больше…
… Дождь усилился, и возницам стало труднее управлять четвёрками лошадей – пути не было видно, да ещё и ветер в лицо резал глаза. Так и заехали на полном скаку несколько первых квадриг в редкую рощицу, но Малефиций быстро распорядился разворачивать лошадей:  не дело это – ехать по корням, а не то колесницы развалиться могут. Не для лесных прогулок предназначены боевые квадриги, но для езды скорой пусть и по бездорожью, но более-мнее ровному. Только кроличьи норки мешают квадригам разогнаться на скорость полную, ибо хватает сил у сытых лошадей – четвёрки целой – везти колесницу со всего лишь двумя всадниками в лориках и при оружии. Трофеев же ещё не успели нахватать, вот после-то и поедут квадриги тише.
Снепиус, как и ехавшие следом сыновья и ещё несколько легионеров – всадников, вынужденно покинул колесницу, чтобы она, под неистовую ругань возницы, могла бы развернуться среди стоящих хоть и поодаль, но недостаточно для нормального разворота такого громадья, как квадрига, деревьев. Следом за первой развернулись по очереди и остальные квадриги и выехали под уже шумный, ледяной водопад, ливший с небес плотной пеленой, развеваемой только неистовыми порывами ветра, а затем усиливавшейся до такой степени, что образовывались целые полосы бурного потока.
Военачальник приказал всем легионерам спешиться и идти вперёд через рощу – так войско, хотя бы и рискуя нарваться на варваров, не простудилось бы – все легионеры и всадники были в лёгких суконных туниках и без обычных для зимних походов пенул*.
Под развесистыми кронами вязов дождь ощущался меньше, да и ветер почти не проникал в рощицу, вскоре перешедшую в густой, нехоженный, за исключением одной весьма подозрительной тропинки, древний бор.
Квадриги с возничими поехали в обход, и легионеры шли по враждебному лесу пешком, по двое с гладиусами в руках.А что оставалось делать? Только идти по тропке, явно протоптанной варварами гвасинг.
Впереди шло несколько солдат, расчищая дорогу от накренившихся кустарников, древесных сучьев и высокого подлеска, нещадно вырубая всё это спатами, для полководца, а фасио нёс один из самых доверенных всадников чуть позади. Следом шествовал авангард из лучших легионеров, в арьергарде тоже шли лучшие, прикрывая остальных. Тропка-то, хоть и узкая, но нахоженная.
Северус и Квотриус шли спокойно по расширенной тропе, держась за руки, что опять-таки привлекало внимание легионеров, многие из которых слышали и ночные громкие признания в любви и прочие любвные звуки, мешавшие им спать спокойно и будоража кровь. Многие, очень многие из них сегодня ночью сношались со своими боевыми товарищами, как это было в обычаях римских солдат А этот приятный обычай быстро переняли у ромеев легионеры – бритты и полукровки.
Женщин они получат после первого же сражения с кочевниками, которое, как и все подобные, закончится полной победой и разгромом противника. Тогда будут и рабы с рабынями и детьми, и серебро, и меха, и чужие стада овец и даже коровы, являвшиеся, наряду с монетами, обозначавшими восьмую часть, четверть, половину и полную корову, своеобразной живой валютой…
… Варвары завалили лесную тропу, и без того узкую, буреломом, но самих их было пока не видно.
Ну и повезёт же тем, кто бросится сразу не грабить и насиловать, а за скотом, более выдержанным солдатам, – думалось многим, особенно получившим свою толику грубой любви прошедшей ночью, – а вот теперь этот, к ёбаным демонам и ламиям**, завал, который надо рагребать руками, а то их наверняка поджидают на опушке боевые квадриги.
Но не может же быть завала без варваров, устроивших это безобразие!
И, разумеется, именно в тот момент, когда можно было спокойно идти себе дальше, лишь высоко поднимая ноги, перешагивая через вековые деревья, появились они.
Дикари обстреливали легионеров из своих маленьких, сильно изогнутых луков, и многие поражены были именно в почти незащищённые бёдра, в которые эти сукины дети и целились – значит, уже имели опыт войны с солдатами Кесаря. Из защиты ниже лорика были только поножи, по традиции, на левых икрах с лодыжками. Умелость варваров говорила лишь о том, что бой предстоит нелёгкий.
По приказу Снепиуса не раненые легионеры, кто с гладиусами, кто – со спатами, и перекинутыми теперь на грудь со спины, как положено в походе, щитами, понеслись навстречу варварам, по пути обрубая многочисленные стрелы с и без того тяжёлых щитов. Пилумы и дротики легионеры оставили в колесницах, чтобы двигаться через враждебный, беспроглядный  лес налегке. Гвасинг были явно только рады перейти в рукопашную.
Северус взмахнул палочкой и воскликнул: "Protego!", стрелы отлетали от невидимого, но явно наличествующего щита, не достигая цели.
Отточенными движениями рапиры он убил уже пятерых лучников, не прикрываясь настоящим щитом, оставленным лежать посреди завала. Бежать, держа щит в руке, Снейп был не в состоянии – нетренированные для такой нагрузки руки, да и всё тело отказывалось служить хозяину.
Малефиций краем глаза увидел, как сражаются его дети – Квотриус, как всегда, упорно и настойчиво продвигался по трупам варваров в одном выбранном им направлении, а вот этот паскудник Северус… Тот прямо-таки летал от одного дикаря к другому, поражая их, невредимый от стрел, меткими колющими ударами прямо в сердце. А ещё он постоянно выкрикивал какую-то "Авада… ", дальше было не разобрать, отчего из его чародейской палочки вылетали зелёные лучи, разя дикарей наповал – те падали замертво, не получив и мелкой раны, причём на спину, широко раскинув руки.
Когда Малефиций пробегал за каким-то диким бриттом мимо одной из жертв чародейства, он успел увидеть изумлённое выражение в глазах варвара, широко распахнутых и устремлённых вверх, к небу, скрытому разлапистыми ветвями деревьев. Странной показалась такая смерть Снепиусу, но задумываться было некогда. Да и чего ожидать от чародея? Всего, что невозможно для обычного человека.
Воинов гвасинг победили очень, даже подозрительно быстро – видно, это был передовой отряд варваров, высланный с ближайшей кочёвки. Их мёртвые и раненые тела сейчас обшаривали легионеры, сдирая с них шкуры и шерстяные плащи, отбрасывая их прочь в поисках серебряных браслетов, серег и нашейных литых обручей, которые снимали, отрубая руки и головы, вырывая тяжёлые серьги из мочек.
Квотриус принёс много серебра, завернув его в плащ – на руках всё было унести невозможно, а этот, как оказалось, лихой вояка Северус, которого отец тут же зауважал вновь, простив ему прилюдное увлечение сводным братом – ничего, полюбятся, да и разбегутся, перебесятся – не принёс ни одного трофея.
Малефиций поинтересовался, почему, получив в ответ:
– С отрочества ненавижу Мародёров.
Такой ответ был непонятен Малефицию – они же воины, и это их трофеи, а мародёры… это, ну, словом, это иное. Жалкие людишки, не воины, бродящие по полю закончившегося большого сражения, добивающие раненых и обдирающие их поножи, лорики, обувь и даже окровавленные туники.
Такие были в Италии – жалкие колоны, хоть и имеющие право носить на поясе пуго, но никак уж не меч – благородное оружие легионеров и всадников. А последние, так вообще передавали свои гладиусы старшим сыновьям из рук в руки в торжественной церемонии, при сборище всех свободных домочадцев.
– Сын мой законорожденный и наследник, – процедил сквозь зубы разозлённый Малефиций, – я вижу, полагаешь ты, что достаточно богат дом, Господин коего ты есть, и гнушаешься в честном бою добытыми трофеями.
– Да, высокородный патриций и отец мой, просто гнушаюсь я обдирать мертвецов, – спокойно глядя Папеньке в глаза, ответил Северус, – хотя обычай и известен мне.
– Так почему ж тогда ты не следуешь ему?! Ты же великий воин, сын, – умиротворяюще закончил Малефиций.
– Да, я воин, но не мародёр, – повторил Снейп упрямо.
– Ну и ступай с глаз моих! Прочь!
– А ну рот на замок! Не то Распну! Или снова хочешь ты отведать той боли, высокорожденный… отец?
Вот ещё – какой-то поганый маггл смеет повышать голос на чистокровнейшего волшебника!
Снейп подумал пару мгновений и наставил волшебную палочку на полководца.
Солдаты меж тем мародёрствовали вовсю, но соблюдали одно правило. Никто не имеет права приближаться к убитым другим легионером варварам. Это означало одно – грабёж чужих трофеев. Солдаты, уже понабравшие трофеев, с изумлением наблюдали сцену между отцом и сыном. Что же сделает великий и непобедимый Снепиус?
Снепиус же решительно отвёл палочку от себя и залепил сыну пощёчину. Конечно, Северус разозлился, но головы не потерял, поэтому авадить Папеньку на месте не стал, выговорив лишь: "Повелеваю" – "Imperio"и ещё несколько слов шёпотом.
Полководец какими-то странными глазами посмотрел на сына и вдруг… опустился на колени и припал к его стопам.
– Вот так-то лучше, отец. Встань. Ты прощён.
Северус, получивший сатисфакцию, проговорил это словно деревянным, лишённым жизни голосом.
– Finite incantatem, – еле слышно произнёс он вдогонку.
Солдаты так и не поняли, отчего их полководец ползал на коленях перед сыном, как простой домочадец, даже не член семьи, а так, словно он – всего лишь какой-нибудь надсмотрщик за домашними рабами. Неужели сын-чародей покорил своевольного отца до… такой степени? И каким злым колдовством ему удалось сие? Что же, в доме так, на карачках, он пред сыном и ползает?
А вот сам полководец ошарашенно оглядывался по сторонам, словно стараясь вспомнить что-то очень важное, но вот что? А-а, верно, это сыночек – маг что-то учудил… А над кем?
– Что произошло, сын мой законнорожденный Северус?
Папенька спросил грозно, решив сразу перейти в лобовую атаку.
– О, ровным счётом ничего, о чём тебе следовало бы беспокоиться, высокородный патриций и отец мой.
А вот Северус ответил спокойно, как послушный сын, чуть склонив голову – теперь, после прилюдного унижения Малефиция, он мог себе позволить такое проявление внезапно нахлынувшего "сыновьего" чувства, подобострастного, преклоняющегося перед высокорожденным "отцом" .
Потом они ещё недолго шли по лесу, пока, наконец, он не поредел, и тропа вывела легионеров прямо на большой луг, на котором вдалеке маячили их квадриги. Возничие подвели колесницы к уставшим более от тяжести трофеев, нежели от самого боя, легионерам. Раненые давно уже повыдёргивали короткие наконечники стрел из ног, и теперь, хромая, кто на правую, кто на левую ноги, шли без трофеев, опечаленные их отсутствием боле, нежели собственными ранами, из которых ручейком вытекала живоносная жидкость. Полковой врачеватель быстро замотал им раны, смазав какой-то жгучей мазью. Но Северус не обращал внимания ни на что. Он был зол на мародёра Квотриуса.
Остальной путь был проделан на квадригах, мокрых и холодных, под выстуживающим до костей ливнем и жутким ветром. Казалось, сама природа воспротивилась замыслу Северуса Снейпа отыскать этих двоих рабов – бывших когда-то величайшими, если не считать Альбуса Дамблдора, магами… той эпохи – века уже прошлого, двадцатого. А что с ними станется в веке двадцать первом, Снейп и гадать не решался.
Леса по прежнему с осторожностью объезжали, дребезжали квадриги на кротовинах и кроличьих норках, и, даже не задерживаясь на полуденный привал, чтобы разыскать воды и напиться – есть всё равно было нечего – войско добралось до первой попавшейся кочёвки гвасинг. Уставшие, голодные, злые, но с трофеями.
Даже те два десятка бриттов, что были убиты Северусом рапирой и магией, остались в далёком теперь лесу, всё же обезглавленные – кто-то втихаря позарился на чужую добычу. Да приидут к ним ламии ночью лунной! К ним, нарушившим законы воинской чести и братства. К ним, кто не знает их вовсе.
Лагерем встали на расстоянии, чуть большем полёта стрелы, от такого знакомого Северусу шатра народа гвасинг. Снейп отошёл в сторону от суетящихся солдат, разбивающих шатры и ищущих воду – всё, что было во флягах, давно уже выпили.
После увиденного в лесу – брата, несущего трофеи в плаще, провисшем под их тяжестью, поддерживающего его окровавленными по локоть руками, Северус не хотел оказаться наедине с Квотриусом…
…– Странно было подумать, что этот знаток египетского письма и книгочей, такой нежный и пылкий любовник, отрубал мертвецам, да, хотелось верить, что только мертвецам, головы и кисти рук, собирая для меня, Господина дома, окровавленное серебро.
Хотя, что это я,
– с деланным интересом Снейп разглядывал копошащиеся вдалеке фигурки воинов х`васынскх`,– он же всё-таки для себя, в конечном-то итоге, старается – знает ведь, что ему принадлежать будет всё, как только я… сделаю здесь то, что должен и исчезну. Знать бы только, как… исчезнуть.
Но нет, не стоит хранить злость в себе – надо распрощаться с этой дурной привычкой, а нужно просто принять Квотриуса таким, каков он есть – не придуманным мною, идеализированным образом, а живым человеком своей эпохи – да, книгочеем, да, возлюбленным, но прежде всего всадником, воином, воюющим не так, как я – чистенько, одним уколом в сердце или метко брошенной Авадой убивающий дикарей, а по здешнему заведённому обычаю, коля коротким гладиусом, не то, что моя длинная рапира, а ведь и я ручки-то запачкал.
Диковинно это, но ведь сами легионеры – выходцы из таких же варваров, с которыми теперь воюют, и не за идею, как воевали магглы в Новое время, не за религию, а за это вот окровавленное серебро, за деньги.
Подумать только, какая ирония – граф Северус Ориус Снейп, Мастер Зелий, сваривший мыло, но уже почти без омерзения моющийся чужой мочой, воюет с варварами в армии безнравственных наёмников, у которых нет понятия "честь", зато они прекрасно слушаются бича!..

… Внезапно из шатра – дома племени – вышла высокая фигура, насколько мог разглядеть Северус, в одежде из сукна и меха и в медвежьей шкуре, наброшенной на плечи поверх длинного плаща.
Воины х`васынскх` тотчас расступились, раздался звук рога и вождь, а судя по такой регалии, как шкура огромного волка, презренного в понимании х`васынскх` побеждённого животного, намотанная, как куль, на посох, это был именно он, о чём-то достаточно громко заговорил. Но слышно было только воинское приветствие: "Х`э -х`эй! Х`э -х`эй!", да несколько воинов отделилось от толпы, взяли посох со шкурой и направились прямиком к римлянам.
Дозорные, стоящие, как и Северус, лицом к противнику, заметили движение, и один из них бросился бежать в уже разбитый шатёр Снепиуса, чтобы доложить о приближении делегации будущих рабов или, если им повезёт, мертвецов. Полководец незамедлительно вышел и подозвал к себе троих всадников, Квотриуса и, задумчиво посмотрев на наследника, позвал и его.
– Надеть доспехи. Ты, Крациус Септимий, будешь стоять одесную с фасио – надо встретить дикарей по всем честным правилам наших предков. Предстоит битва – я предчувствую, что победим в ней мы.
Следует дать им понять, что требуем мы полного подчинения Божественному Кесарю и сутки на поток и разграбление. Мы заберём только тех рабов, которые приглянутся солдатам моим, женщин мы возьмём без счёта, сколько захотим, вместе с их детьми. Всех не уводить не будем  – обложим их данью.Сие есть лишь первое племя варваров гвасинг непокорённых ещё на пути нашем, а будет их множество великое.
– Да, и пусть вождь в знак согласия подарит мне, в обмен на честь его жён, если, конечно, гвасинг знают, что сие таковое вообще, – загоготал Малефиций, – ту медвежью шкуру.
Вот только никто из нас не знает их наречия.
– Я знаю, высокородный патриций и отец мой, – выступил вперёд Снейп.
– Отлично, сын мой, да ведь убил ты их главного вождя, значит, справишься, при случае, и с сим. Даю право тебе на поединок с ним, если дело дойдёт до того.
– Будь уверен, отец мой и полководец, х`васынскх` – очень горделивый народец. Значит, и до сего дойдёт. Благодарю тебя и не сомневайся – шкура будет твоя.
Передай солдатам – мертвецов… моих пусть… обирают первые пятеро, ворвавшиеся в шатёр х`васынскх` – дарую я храбрецам трофеи свои.
Квотриус надел лорик и помог брату облачиться в доспехи, украдкой всё так же страстно и нежно, как всегда, поцеловав его в губы, надевая на голову Северуса тяжёлый шлем.
– Я вижу, опять что-то задумал ты, Северус, возлюбленный брат мой.
Таковое отторжение заметил молодой человек с лёгким укором, после того, как Северус не ответил на поцелуй.
– Что опять плохого я, с точки зрения твоей, соделал?
– Руки твои были по локоть в крови от отрубленных голов и рук мёртвых, покуда не соизволил ты кое-как отмыть руки свои. Вот, гляди, даже кровь мертвецов сих в кожу тебе въелась так, что не отмоешься ты никогда теперь в глазах моих, хоть и станешь ты термы посещать пусть и ежедневно, – бросил ему в лицо Северус.
– Вовсе нет. Да, мои руки в неотмывшейся до чистоты полной крови, но гладиус, коий предпочитаю я тяжёлой спате, намного короче меча твоего, и не собирал я трофеи – всадники не делают этого – приносят им уже собранные трофеи другие легионеры – простые солдаты. Разумеется, с убитых именно рукою всадника сего. И не виноват я в том, что богиня Фортуна было благосклонна ко мне сегодня.
Также, как и к тебе, – добавил Квотриус после нескольких мгновений раздумий. – А что значит "Авада кедавра"? Это заклинание, приносящее смерть?
– Как ты сумел расслышать его – ты же сражался совсем в другой стороне, далеко от меня?
– Ну, всё-таки я, хоть и неумелый, но маг, – засмеялся Квотриус, видя, что лицо его возлюбленного просветлело.
Так я прощён? Я ведь всего лишь убивал, как и ты.
– Да, брат мой Квотриус. Но, прежде, нежели прощу я тебя безоговорочно, скажи мне – что ты будешь делать первым делом, когда мы победим это жалкое воинство? Жалкое, ибо часть их воинов осталась лежать в лесу злополучном том навсегда, покуда кости их не пожелтеют под кронами дерев и не разложатся в прах сами, без всесожжения, которое исповедуют Х`васынскх` для своих мертвецов также, как и Уэскх`ке, и Скотдадх`у, и остальные бриттские народцы, племена и роды их.
– Разумеется, брошусь за коровами. Не насильник я по природе своей. Слишком мягок я для такового. Пусть те, кому это по нраву, тешатся, мне нет до них никакого дела. Коровы же – ценность превеликая. Сие есть более, нежели просто деньги и, уж тем более, дурное серебро, меха, жемчуг и камни многоцветные, но ценящиеся куда как низко из-за неошлифованности*** своей и тусклости, происходящей от сего.
– Что ж, занятие достойное. Пожалуй, с коровами помогу тебе и я. А "Avada kedavra" – Убийственное проклятие, иначе, заклинание Мгновенной Смерти. Наступает она сразу, как только луч зелёный, смерть несущий, попадает в жертву – любое одушевлённое существо, но на дракона может одного проклятия и не хватить, а вот человеку, оборотню, гоблину – как раз под стать.
– А что, разве драконы – не из легенд греков? И оборотни существуют в природе? И эти, те, коих не смогу я правильно назвать – гоимы?
– Вовсе нет, не из легенд. Рассказал бы я больше тебе обо всех народах этих, но… посланники приближаются. На вот, возьми скорее, – Северус сунул в руку опешившему брату волшебную палочку. – Чтобы применить Аваду, нужно только очень сильно пожелать существу сему смерти и взмахнуть палочкой вот так. Запомнил? Держи её в левой руке, как я – хорошо слушается она тебя.
Квотриус всё мне мог поверить в случившееся, потому и переспросил:
– Северус, свет души моей, огонь моего сердца, лампада моего разума, скажи – действительно хочешь ты, чтобы попробовал я сражаться, как волшебник настоящий?
– Да ты таки поэт, Квотриус, возлюбленный мой, – улыбнулся Снейп. – Но ведь и маг ты и должен пользоваться своим преимуществом перед ничтожными магглами.   
– Но… как же ты? Ведь это оружие твоё, брат мой Северус. Опомнись.
– При мне рапира моя и пуго. С Мерлиновой помощью как-нибудь уж обойдусь. Да, и ещё – в начале сражения, когда полетят стрелы, поверни палочку вот так…
Северус взял Квотриуса за руку, намертво вцепившуюся в волшебное оружие, и сделал необходимый для заклинания Щита пасс.
… – И скажи : "Protego". Тогда будешь ты неуязвим первое время. К сожалению, заклинание Щитовых Чар, а это именно оно, нужно часто подновлять, а по себе я знаю, что это удаётся делать лишь в магических поединках, то есть достаточно часто, в пылу же боя надо авадить, сиречь использовать Аваду.
Всё, х`васынскх` пришли. Пойдём же, а то должен я стать толмачом…
… Конечно, послы х`васынcкх` отвергли наглое предложение римлян, но биться с более многочисленным войском не хотелось, поэтому представители племени, как и ожидал Малефиций, а Северус лишь подтвердил предположение "отца", предложили поединок "вождей", как они назвали, не зная слова иного, и военачальника ромейских легионов, не ведая, как можно назвать предводителя войска иначе.
На это им было отвечено, что "вождь" ромеев слишком велик для того, чтобы биться с каким-то неизвестным ему вождём, которого предводитель войска ромеев и знать не хочет, а посылает вместо себя старшего сына своего, что является честью для вождя племени. Сын вождя ромеев есть очень сильный воин. 
Те, нехотя, согласились и остались дожидаться сына грозного вождя ромеев, чтобы увести его на свою землю – так принято было у х`васынскх`, что поединки с чужими вождями, претендующими на независимость племени, проводятся на земле, принадлежащей, до исхода поединка, племени. Вождь признавал за главного только всеобщего военачальника народа х`васынскх` Нуэрдрэ, не зная, конечно, что того уже нет в живых около двух недель, так далеко кочевало его племя от главного вождя…
… Малефиций отозвал в сторону Северуса и, смеясь ему в лицо, заявил:
– Что ж, сын мой законнорожденный и наследник, ты – Господин дома Снепиусов, помни об этом и без шкуры не возвращайся. Ступай на поединок на землю варваров гвасинг, как требуют того они.
– Куда прикажешь мне идти одному? Разве к этим коварным варварам? Тогда отпусти и второго сына вместе со мной – видишь, отдал я ему волшебное оружие своё? Если нападут варвары на меня одного, погибну я. Сего ли ты хочешь, высокородный патриций и отец мой? Сего ли жаждет сердце твоё?
– Нет, высокорожденный сын мой и наследник, Квотриус останется здесь. Ты же можешь взять с собой не более четырёх провожатых, так, чтобы вас стало по числу пришедших варваров народца гвасинг.
– Смерти ты моей желаешь, о высокородный патриций и отец мой.
Видя спор между мужчинами, к ним подошёл Квотриус, чтобы послушать, о чём речь, а поняв, попросил, но голосом твёрдым и уверенным:
– Высокорожденный патриций, военачальник и отец мой, позволь пойти мне с Северусом, возлюбленным братом моим, ибо если что случится с ним, а меня поблизости не будет, то брошусь я на меч, клянусь Юпитером – Громовержцем, клятвы закрепляющим могуществом своим и Амурусом, Стреляющим Метко. Да будет моя клятва угодна милостивым и грозным богам!
– Квотриус, сын мой – бастард, подумал бы лучше прежде, нежели клятву таковую давать! Неужели и ты против отца, негодный полукровка?!
Малефиций сначала с укоризной, а потом с неприкрытым раздражением воскликнул так, что его голос услышали бывшие неподалёку избранные всадники.
Они подошли было ближе, но полководец нетерпеливо отмахнулся от них, сделав знак, чтобы предоставили ему самому разбираться в семейной неурядице. Те снова отошли в сторону, но начали прислушиваться к спорщикам.
– Да, высокородный отец мой, я – всего лишь полукровка, но, всё же, в венах моих течёт кровь великого военачальника и высокородного патриция – твоя, отец! Если Северуса убьют, я тоже последую за…
– Замолчи и ступай с ним, хоть за Стикс, Квотриус, сын мой негодный – бастард!
– Прости, отче, но так будет лучше для нас троих.
– Высокородный патриций и отец мой, – хотел было вмешаться Снейп, – изволь выслушать слове…
– Не изволю! Помолчи хоть ты, сын мой многоучёный Северус! Хоть и знаешь ты языки варварские, а вежливости не обучен – сразу видно, что жил среди дикарей!
Ты же умнее, Северус, сын мой законнорожденный и наследник, да и с оружием твоим, как его, а, рапирум, управляешься преотлично. Ну что тебе стоит завалить того кабана в медвежьей шкуре спокойно и с достоинством патриция?
–Просто не желаю я, дабы поединок проходил на пока что принадлежащей племени земле.
Позволь выступить мне против вождя их на земле ничейной, тогда пойду я совсем один, без провожатых и уж тем более без твоего возлюбленного сына Квотриуса.
Понимаю же я, что хочешь ты подставить одного меня, а не вмешивать в эту грязную игру Квотриуса!
Так и Малефиций понял, что Северус раскусил его и сдался:
– Хорошо, вот пойди и скажи этим дикарям об условии своём, да выслушай, как против тебя станут они возражать…
… Но поединок состоялся, всё же, на земле ничейной. Начался он с громкого боевого клича – рыка вождя племени по имени Кагх`aну. "Луч солнца" значило его имя, но сам он внешне ничего со сверкающим светилом не имел. Был он с нечёсаной, всклокоченной, хоть и лысеющей, шевелюрой, на вид – ровесник Квотриуса, а по меркам своего народа, в самом расцвете лет, но самое главное – громадного для людей народа х`васынскх`, вообще-то, довольно низкорослых, как и все бритты, роста так, что доходил бы до затылка Северусу, случись им меряться, но мерялись они воинским умением.
И недолго – Снейп легко увернулся от брошенного длинного копья, которое с тяжёлым гулом. мощно рассекло воздух дюймах**** в десяти, а после быстро отскакивал в сторону от неловких, как на шарнирах, рук вождя с длинным, почти, как его рапира, но тяжёлым, мечом. Для начала Северус рассёк ему правое предплечье и снова стал, как бабочка, порхать вокруг тяжеловесной фигуры, да ещё и в длинном плаще, мешающемся в схватке, и тяжёлой, здоровенной, злополучной медвежьей шкуре. Вождь истекал кровью, рука его слабела с каждой минутой. Наконец, Снейп улучил момент, когда вождь открылся, и нанёс тому сначала ослабляющий удар поддых, а вслед за ним последовал смертельный удар в сердце. Тонкая на вид рапира пронзила меха и шерстяную одежду.
Больше разговоров было, чем дела-то.
Снейп думал пренебрежительно, деловито снимая закрепленную на грубой работы серебряной фибуле вонючую медвежью шкуру – трофей для злопамятного Папеньки.
Малефицию, наверняка, кто-то из всадников проговорился об унижении, учинённом сыном над отцом и полководцем своим на глазах у множества легионеров. Ведь те, кто не видели преклонения Снепиуса своими глазами, услышали подробный доклад об этом от свидетелей, оживлённо рассказывающих о лобызании сандалий сына, хотя на самом деле до этого не дошло, да и сандалий, как таковых, не было – была лишь обычная для всех солдат воинская обувь. Северус не захотел наживать себе смертельного врага в доме своём и во время похода, но
всё-таки нажил.
Сейчас же полководец, как дитя, радовался трофейной шкуре действительно большого медведя, а его солдаты устремились на воинов племени, быстро перебив половину, а других – ранив и повязав, и занялись их женщинами…
… Столько женского крика я никогда не слышал. Вообще, жертвы – женщины подвергались пыткам, но не насилию, у Тёмного Лорда значительно реже, чем мужчины. Несколько кругов пыток и издевательств, а затем либо Круциатус до смерти, либо яд, вот и вся "увеселительная программа" для жертв – магглов и грязнокровок обоих полов.
Больше же всего Волдеморт любил просто, без особых пыток, правда, не обходилось без обязательных Crucio, столь любимых им для, как он выражался, "выжимания слёз", опробовать яды, сваренные мною по его приказу, и в часы досуга – самолично, на детях лет семи – одиннадцати.
Особенным "шиком" он считал проверять действие своих долгоиграющих ядов, на детях с магическими способностями. У него даже была целая команда Пожирателей, отыскивающая места проживания грязнокровных семей в маглесе и ворующая у них чад подходящего возраста специально для потехи Тёмного Лорда.
До чего только не доходила жажда "веселья" у Волдеморта!..  Да уж, вот "весельчак" был, каких ещё поискать.
И, да, это было поистине ужасающе, и я, стоявший по левую, почётную, руку от трона Лорда нещадно страдал вместе с несчастными детьми, моля Мерлина всеблагого, чтобы мой яд удался и на практике, как и было запланировано, действовал бы не более двух-трёх долгих, кажущихся вечностью минут, меньше – Лорд не позволял.
А после, по дороге от окраины Хогсмида в школу повторял про себя, а иногда вслух, как мантру, спасительное: "Я нужен Ордену таким – убийцей и шпионом. Это – всего лишь моя роль. Я нужен Ордену таким… "
Отсюда и желание утопить разум в море коньяка и огневиски – привычка, чуть было не доведшая меня до хронического алкоголизма, забытье в пьяном угаре и сигаретном дыму, такое, чтобы никогда не наступало завтра, в которое может последовать очередной вызов от ненавистного чудовища, и новаые яды, новые "развлечения". Иногда обходились даже без ядов – слишком "незрелищными" были мои творения в отличие от дела рук самого Тёмного Лорда. Просто жертву, но обязательно взрослого мага или ведьму – нечистокровок замучивали до смерти проклятиями и заклинаниями. Иногда и со мною обходились при помощи грубых башмаков, да, было и такое. Но особенно запомнил я туфельки Бэллатрикс и Нарциссы с узими мысиками, так удачно впивавшиеся в кожу и мышцы между рёбер. Да, стройных женских ножек мне, пожалуй, что не забыть.
Отсюда и полки, заставленные ядами и противоядиями к ним – для острой, щекочущей нервы игры в самоубийство, с настоящими, а не игровыми, искупительными мучениями до тех пор, пока не начинал отключаться мозг, а в нём вертелось всё то же: "Я нужен Ордену таким – убийцей и шпионом… ", и рука сама протягивалась за пузырьком с противоядием. Умирать было нечестно – честно было играть роль подлеца и душегуба невинных детей. Такова тогда была моя жизнь, существование сиятельного графа Снейпа.
Днём же – другая жизнь. Весь в чёрном, со слипшимися от грязи и вредных испарений над котлами волосами, замкнутый, но злоязычный, желчный от вечной изжоги и больной печени, через которую прокачивались и капли смертельных ядов, и целые пинты***** крепкого алкоголя, всегда невыспавшийся, мертвенно, до синевы бледный преподаватель зельеварения глумился над не такими уж и беззащитными на самом-то деле студентами – постоянно огрызающимися и дерзящими старшекурсниками и молчаливыми, запуганными, но вечно злыми подростками младшего возраста. Все одинаково ненавидели меня…Даже в Ордене меня не принима…

… Северус глубоко погрузился в воспоминания – неприятные, страшные и омерзительные, чтобы не видеть и не слышать происходящего сейчас наяву кошмара. Он шёл, шатаясь от вида окровавленных, изуродованных тел множества мужчин и женщин, детей, младенцев с разможжёнными черепами, воющих и уже сбитых в кучу пленников – будущих рабов и рабынь, солдата, всё ещё насиловавшего красивую молодую беременную бриттку. Его Северус, выйдя из себя на мгновение, просто и незаметно заколол пуго. Под конец этого сумасшествия был Квотриус, пинками подгоняющий одну корову, а двух других ведущий за верёвки, накинутые на рога.
Деловитый, хозяйственный Квотриус, ведущий коров, а я-то и забыл помочь ему! Северус рассмеялся счастливым, сумасшедшим смехом, всё больше напоминающим лай собаки и переходящим в слёзы, в истерику.
Квотриус знал, что такое впервые попасть в настоящую переделку – проходил сам, поэтому подошёл к старшему брату и залепил ему окровавленными ладонями несколько сильных, грубых пощёчин, прокричав, перекрывая истерический вой Северуса:
– Брат мой! Возлюбленный мой! Приди в себя! Опомнись сейчас же или тебе грозит сумасшествие на всю жизнь! Пересиль себя! Тебе ещё пленных допрашивать!
Но Северус смеялся.
– Ищи же своего мага! Enervate!
При этих словах Северус пришёл в себя… 

_____________________________________

* Пенула – плащ из плотной шерстяной ткани типа валяного сукна в виде вытянутого овала с круглым вырезом для головы, к которому пристёгивался капюшон.
** Ламия – вампир. По поверьям ромеев, является по ночам в образе прекрасной женщины.
*** Драгоценные камни в Древнем мире только ошлифовывались. Искусство огранки камней распространилось по Западной Европе из Нидерландов лишь в начале пятнадцатого века. Тогда появилась гильдия (цех) ювелиров. Со временем качество огранки росло, как и количество граней на обработанных ювелирами камнях.
**** Один дюйм равен двум целым, пятидесяти четырём сотым сантиметра.
***** Одна британская пинта равна одной восьмой Британского Имперского галлона, то есть, пятидесяти восьми сотым литра.

0

27

Глава 26

Министр магии назначил личную встречу первому, самому "вкусному" и очаровательному снаружи члену Попечительского Совета – скользкому и продажному лорду Малфою, на которую тот явился минута в минуту, даже для щегольства не припоздав. А ходили слухи, что лорд Малфой всегда опаздывает минут на десять, чтобы уважали больше.
Встреча проходила успешно, была оговорена некоторая, разумеется, значительная сумма наличными, из рук в руки, за сотрудничество, а также дополнительно – за помощь и склонение ещё двоих господ Попечителей к смещению с поста нынешнего Директора школы волшебства и магии "Хогвартс" Альбуса Дамблдора. Их лорд Малфой великодушно взял на "поруки", уверяя господина министра, что всё пройдёт более, чем гладко и без излишних нотаций – они хоть сейчас готовы. Но нужно же хотя бы самое небольшое – о, совсем небольшое денежное вознаграждение обоим.
Однако к концу беседы, ведущейся продуманно, как шахматная игра, по замысленным и разученным ранее заготовкам с небольшим добавлением необходимой свободной импровизации в строго ограниченных обеими договаривающимися сторонами пределах, Скримджер пустил хорька в курятник.
– Не будете ли Вы столь любезны, лорд Люциус (договаривающиеся стороны уже перешли на имена), пользуясь своими связями в высшем обществе чистокровных магических семейств Британии, к которому я, увы, не имею доступа, разузнать местопребывание находящегося в ро… Простите, оговорился случайно, так вот, я имел в виду местопребывание уважаемого сиятельного графа Северуса Снейпа.
– Так, говорите, он в ро… Ой, простите, я имел в виду, что сия персона зачем-то понадобилась пред Ваши светлые очи, господин министр? – откровенно глумился Люциус.
Вы знаете, у меня что-то совсем отпала охота расспрашивать о нём среди моих действительно многочисленных, как Вы, господин министр, верно заметили, знакомых, да и просто родственников.
Вы ведь осведомлены, наверное, по крайней мере, осмелюсь предположить, что ситуация такова, о родстве семейства лордов Малфоев в той или иной степени практически со всеми… открытыми чистокровными магическими фамилиями.
За столько-то веков… Сами понимаете.
– Простите, сэр, но это была чистой воды оговорка, поверьте, и… я не знаю, что означает "открытые" фамилии. Значит, есть и закрытые?
– Насчёт оговорки, да ещё и такой редкой её разновидности, как "оговорки чистой воды" я, право, теперь не знаю, что и подумать. Но вода никогда не бывает случайностью – в природе ли, в организме – всегда у неё есть источник, так что, я всё же не стану наводить справок о крёстном, как Вы, наверное, знаете, моего сына и наследника Драко, всё, ах, никак не могущего произвести на свет очередного будущего лорда Малфоя – видно, сын не торопится сделать меня счастливым, в меру добрым и уж точно очень придирчивым, требовательным, но справедливым дедушкой…
А, да что я всё о себе, да о себе.
Что же касается закрытых семейств, то да, они существуют в магической Британии – у них принято не заводить браков с британскими волшебницами, но только с иностранками. Поэтому для британских магов эти фамилии, да что далеко ходить, те же графы Снейп – уже три века, нет, вот уже четвёртый пошёл, как закрытая фамилия, так вот, для британского бомонда это – закрытые семьи.
Но что-то я совсем заговорился, а у Вас же, господин министр, наверняка, неотложные дела государственной важности, а я болтаю, как на рауте.
Позвольте попрощаться.
– А как же закрытая семья графов Снейп? Вы ничего не расскажете мне о ней? – будто наивчинка какая, спросил министр.
– Могу сказать лишь одно – от каких бы родителей, а Вы сами понимаете, что речь идёт о матерях – иностранках, и никогда – об отце, ни происходил наследник графского титула, а сейчас это мой драгоценный и возлюбленный паче чаяния кум сэр Северус Ориус Снейп, он по традиции, уходящей в дальнюю глубь веков, считается наследником римских патрициев, не меньше. Ну и, конечно, англичанином, причём чистокровным, заметьте.
Вот последняя традиция взялась, разумеется, тоже из глуби веков, но как соединяются в одном лице англичанин, потомок разношёрстных по национальности браков и римский патриций? Это вопрос не ко мне, а к самому сиятельному графу. Ото всей души желаю Вам, чтобы этот вопрос Вы так и не выяснили бы, как можно дольше. О, пускай и для Вас, уважаемый господин минстр, что-то, да останется тайной.
Так прощайте же – Вас ждут великие дела.
Уходя, Люциус прибавил:
– Да, господин министр, от всей души желаю Вам подольше придерживаться мнения, что то, что Вы изволили сказать о ро… является действительно оговоркой, причём упомянутой Вами воды, кажется, ключевой или родниковой, не припомню.
Иначе, – понизил голос лорд Малфой, – всё британское высшее общество окажется на стороне, кого бы Вы подумали? Да-да, Ордена Феникса.
И, пожалуй, я оставлю в памяти нашу сделку без последнего моего обязательства, иначе, увы и даже больше, но я вынужден буду забыть о своём голосе contra.
Он вышел и мягко притворил за собою дверь, оставив министра магии Руфуса Дж. Скримджера не только в растерянности, но и в огромной злобе нечеловеческой потому, что "последнее обязательство", отвергнутое лордом Малфоем без согласия на то министра, так и не успевшего проронить ни слова, а значит, проглотившего оскорбление, означало "поруку" за тех самых двух членов Попечительского совета, о которых был разговор у договаривающихся сторон. Можно даже сказать, Высоких Договаривающихся Сторон.
Да, он, Руфус, допустил оплошность в разговоре, всего лишь оговорку, но зато какую отменную! Дурак, а этот грё…
Мордреду в зад! Педик проклятый – "возлюбленный паче чаяния" – вот сиди тут и думай, кто кого возлюбил, а главное, чем это вся любовь-морковь и помидоры в придачу закончилась и вообще – а был ли мальчик?.. Не блефует ли лорд Малфой, угрожая переходом света на сторону подпольной организации, о которой этому самому долбанному свету ничегошеньки не известно? Если не знает министр магии магической Британии с его спецслужбами, то куда уж до него какому-то сраному бомонду, этим переженившимся и перекумившимся выскочкам магического сообщества Британских островов?..
… Северус приказал своему новому рабу – раненому в руку бритту – выпить глоток Веритасерума из фляги, но тот перепугался появления профессора, так отличающегося от остальных нападавших солдат своей внешностью, длинными волосами, выбивающимися из-под подшлемника и падающих на плечи – шлем был уже снят, и одеждой – штанами.
– Не выпью яда из рук собрата, – пробормотал пленный.
Он, видимо, принял Северуса за бритта – иноплеменника, из каких-нибудь дальних, неведомых земель, но, тем не менее, Снейп показался ему неромеем из-за брюк.
– Квотриус, отдай на время палочку и не отходи в сторону, а учись, – сказал Снейп, отогнав прочих солдат от отдельно сидевшего на корточках, как положено рабу у х`васынскх` перед свободным человеком, пленника.
– Сейчас я покажу тебе, как действует заклинание Подвластия, а ты смотри в оба и запоминай слово и движение.
Но Северусу помешали внезапно подошедшие легионеры, ведущие, схватив за волосы, трёх воющих женщин, но не ободранных или обнажённых, без следов от доспехов на немытых телах, как у остальных рабынь и тех мёртвых "самок гвасинг", как называли солдаты женщин племени, в мешковидных платьях с вышивкой на груди и по очень широкому вороту, из которого то и дело вываливались налитые молоком, чистые, белые, красивые, нетронутые лапищами солдат  груди. Следом за женщинами шли сами несколько обращённых в рабов х`васынскх` – раненых кто в руку, кто в ногу, кто в грудь "самцов" – несущие в солдатских плащах множество воинских трофеев.
Вся эта процессия подошла к Северусу, мужчины х`васынскх` тут же опустились на корточки, разложив плащи по земле – в них была куча мехов, грубых серебряных изделий и украшений из самоцветов и речного, мелкого жемчуга.
Женщин подвели вплотную ко Снейпу и рывком за волосы подняли их головы так, чтобы наследник полководца смог разглядеть их лица. Судя по их нетронутости и множеству несорванных украшений на височных повязках, в ушах, на шеях и руках, а также по относительной чистоте их лиц, Северус сделал вывод, что это жёны погибшего от его руки вождя. Он понял, что принесли и привели его трофеи, которые он должен разделить между пятью первыми "хоробрами", ворвавшимися в укрытие женщин и детей – в дом – шатёр х`васынскх`.
Да, действительно, воинов, приведших рабов и женщин, было пятеро. Все они, к сожалению Снейпа, были всадниками и, судя по виду, чистокровными ромеями, а значит, наградить нужно было прямо сейчас, отложив долгожданный допрос пленника на потом – таков воинский закон ромеев.Награждать обещанными трофеями безотлагательно и справедливо, строго поровну, дабы не обделить ни одного всадника.
Одна из женщин была настоящей красавицей – белоликая, с большими чёрными, заплаканными глазами, смотрящими сейчас с нескрываемым ужасом, как и её товарки, на благородного хозяина. "Как-то он распорядится нашими судьбами?" , – читалось на лице полненькой, полногрудой, на вид не беременной рабыни - красавицы.
– Вы привели только трёх женщин, их никак не разделить между вами пятерыми так, чтобы оставшимся двоим не было бы досадно, – медленно и с достоинством произнёс Северус. – Поэтому женщин я забираю себе, но во славу Минервы Многомудрой я подарю их тому, кто более всех нас достоин получить их – моему высокородному отцу и полководцу нашему с вами Снепиусу Малефицию.
А рабам я сейчас прикажу разделить остальные трофеи на равные по ценности части – им виднее, что дороже ценилось их племенем – серебро или камни. После чего вы можете приказать солдатам отнести полученные трофеи в ваши боевые квадриги.
Возражения есть? Нет? Хорошо.
Ну и во славу Марса – Воителя дарую каждому из вас этих рабов – вижу, вам достанется по одному, шестого же забираю и также дарую отцу моему, высокородному патрицию, чтобы не было вражды между вами.
Довольны ли вы, о, благородные всадники?
Всадники выразили полное удовлетворение решением наследника полководца и начали славословить его, проча Снепиусу Северусу славу отца, если он пойдёт по его стопам и выберет воинское искусство. Но в душе каждый из пятерых, надеявшийся на женщину, был глубоко раздосадован, не получив её. Хоть и полно было у них "самок" гвасинг, полонённых ими после разгрома дома – шатра варваров, уже в стойбище, но каждому хотелось одну из этих, чистеньких и на вид симпатичных.
Но ромеи не выказывают эмоций из-за женщин, тем более варварских, поэтому они также вслух поражались умению Северуса Малефиция, сражавшегося без чародейских чудес так замечательно и безрассудно смело, даже без щита, отказаться в пользу высокородного отца от "излишков" трофеев – ведь женщин не тронули специально для него, чтобы он насладился самыми большими красавицами племени, к тому же одна из них была совсем юна – лет четырнадцати.
– Вы, рабы, разделите принесённое на равные по ценности доли. Я проверю потом, как вы управились и горе вам, если худо.
Снейп обратился  к бывшим воинам, а теперь рабам. на языке х`васынскх`, который он знал достаточно для простых фраз.
Эти теперешние рабы сражались до конца, но так умело,что ни одна из их многочисленных ран не была серьёзной, несмотря на значительное численное преимущество нападавших, хотя бывшие воины были в самом расцвете сил по меркам х`васынскх` – лет шестнадцати-восемнадцати.
Для рабов-бриттов это – лучший возраст, когда они сильны телом и могут совершать тяжёлую работу, например, быть кухонными рабами или молоть зерно в огромных мельничных жерновах, в ворот которых обычно и впрягали такую вот сильную говорящую скотину, жалея скот молчащий – он был дороже людей…
… Но я думаю лишь о том, как бы задобрить Папеньку красивыми женщинами и сильным рабом – подарками лично от любящего "сына" обожаемому "родителю", иначе Малефиций никогда не забудет той сцены в лесу.
– Э-эх, если бы Папенька не ударил меня – графа Снейп, чистокровного волшебника, по лицу, я не учинил бы над ним такого. Уж как-нибудь сдержался бы и не наложил на него Непростительное... Хотя изначально я вообще собирался круциатнуть его. Так что он ещё легко отделался у меня.
Подвожу к Малефицию рабынь и молодого, сильного раба.
– А то вот теперь приходится всячески его задобривать подарками и подношениями, как какому-то… неугодному всаднику или, хуже того, солдату, ведь я – не всадник.
Но, видимо, моё умение фехтовать, полученное от наставника Моальворуса, хоть и пожилого, но весьма ловкого мага, пришлось сейчас, в походе, весьма кстати, хотя, идя сегодня на х`васынскх`, я не был уверен в том, что не получу ни царапины. Но они все – и легионеры, и дикари – такие странно медлительные, что я успеваю за мгновение найти слабое место в обороне воина и проткнуть его, как учил наставник, прямиком в сердце, лишая предсмертных мук…

… Малефиций с еле скрываемой похотью осматривал приведённых женщин, видимо, решая, с какой начать.
– Ничего, я тоже не насильник, ну бабы, как заведено, немного поорут и посопротивляются, но ласками, а не грубостью любую ж  можно уломать, чтобы отдалась добровольно. Что я, этих бритток не знаю, что ли? Зато какие бабоньки сии  нетронутые, да приятные личиками и фигуркой – вон, полненькие все, кроме этой малолетки. Наверное, ещё не успела жирку наесть. Трогать её покуда не стану, вот вернёмся домой, уж я её подкормлю побольше. Но сия большеглазенькая так и совращает меня взглядом, хоть и испуганным, но бесстыжим. Верно, умела она в любови.
Малефиций раздумывал недолго, уже готовясь завалить так понравившуюся ему большеглазенькую в ближайших кустах.
Но вмешался превеликий воин, а значит, всё-таки заслуживающий уважения, его сын и наследник Северус, которому за красивые женские глаза Папенька уже полностью простил инцидент в лесу.
–Ну вспылил наследник, так ведь он же среди варваров рос и воспитания надлежащего не получил, а сам, небось, вождём у дикарей был, вот и привык, чтобы перед ним все ползали, забыв, что отец я сыну своему, а не хрен от маленькой собачки.
Северус, взглянув Малефицию прямо в глаза, заявил, что хорошо бы отцу отправиться с женщинами, хоть всеми тремя сразу, к себе в шатёр, чтобы не при солдатах своих совершать любовные подвиги в кустах, и как только догадался-то?
Малефиций взял и послушался сына и, забрав с собой всех троих, хоть он не знал, что такое групповой секс, удалился к себе. За ним рабы и солдаты несли десятую часть всего награбленного добра – мехов, серебра, грубых изделий с камнями и россыпь жемчужных ожерелий – причитающуюся военачальнику долю трофеев. Вели и захваченных самим Папенькой рабов и рабынь, обыкновенных, уже потрашенных солдатнёй. Но да все сгодятся, чтобы поваляться с ними на ложе в Сибелиуме и, если солдаты не успели, зачать им детей – будущих рабов для законнорожденного сына и наследника.
Северус же вернулся к брату и пленнику.
– Итак, заклинание Подвластия, разумеется так и звучит – Imperio.
Снейп направил палочку на раненого и взмахнул ею просто, без изысков.
– Подчиняет волю того, на кого направлено, в пользу заклинающего. Под Imperio можно заставить маггла или даже мага, который не способен сопротивляться такому заклинанию, сделать то, от чего он отказывается, не применяя насилия физического. Но знай, что некоторые чародеи умеют воспротивиться заклинанию Подвластия, пересиливая волю волшебника, наславшего Imperio своей собственной волей.
Видишь – я рукой варвара не касаюсь, а сейчас он выпьет глоток Веритасерума, хотя и не хочет этого делать. Мог бы я наслать на него одно из множества заклинаний иных, но они все из той области магии, кою знать ты не должен.
– Выпей глоток, – сказал Северус на родном для дикаря языке.
Тот послушно, с расфокусированными, рыбьими глазами, глотнул, на взгляд Снейпа, слишком много.
– Finite incantatem!
– Почему так рано завершил ты волшебство? – недоумённо спросил Квотриус.
– Мне нужно было только велеть пленнику проглотить зелье, а на вопросы он будет отвечать… да вот уже сейчас и будет. Три минуты прошли.
Вот только он будет слишком болтлив – много выпил.
– Говори, знаешь ли ты, где кочует Х`ынгу со своим племенем? – заговорил Северус на языке дикаря.
– Х`ынгу – злодей, он нападал на наш народ и побеждал много раз, больше двух раз по пять пальцев. Он не берёт пленников в рабы, а только убивает.
– Я спрашиваю – где он кочует?! Отвечай!
– К восходу солнца и на юг от полудня. Там его кочёвки.
Ему вечно не хватает рабов.
– Что ты слышал о рабах Х`ынгу? Может, что-то странное?
– Его рабов совсем мало, не то, что у нас… было, и те вооружены деревянными палочками.
– Все вооружены? Что ты несёшь?
– Не знаю, я только слышал о рабах с деревянными палочками и с иными глазами.
– Что такое "с иными глазами"? ("Тох`ым" на языке х`васынскх`)
– Не… Не знаю, не видел. Никто никогда, кроме Вудрэ и Ранкух`у не видел ни Х`ынгу, ни его жалких рабов. Но Вудрэ и Ранкух`у не вернулись к своим очагам больше пяти пальцев раз лет уж как. А раньше они ходили, как лазутчики, в кочёвку Х`ынгу и возвращались с его скотом – один раз даже привели двух коров. То был великий праздник у нашего племени. Великий вождь Кагх`ану даже велел заколоть…
– Замолчи, раб. Мне это не интересно. Говори ещё о рабах Х`ынгу. Один из них – с глазами цвета травы?
– Вудрэ видел раба по кличке Котёнок ("Х`аррэ" на языке х`васынскх`). У него, да, такие глаза, хозяин. Прости ничтожного раба – он ещё не успел привыкнуть подчиняться, но он быстро научится.
– Всё, умолкни, раб…
… Северус и Квотриус шли в свой лагерь налегке – вещественные трофеи Квотриуса, а он успел не только за коровами сбегать, тащили легионеры, двое из которых подгоняли коров, а пленные – пятеро мужчин со связанными за спиной руками и две, по обычаям, несвязанных женщины, одна из которых была ещё слегка брюхата, шли сами.
Северус от рёва угоняемого скота, нестихающих горестных воплей женщин, крика детей и стона раненых погрузился в волны своей памяти, чтобы не случилось с ним от омерзения того же, что и после бойни на земле, ещё относительно недавно принадлежащей ни в чём не повинному племени. Теперь оставшиеся старики, сильно брюхатые женщины, которых не взяли потому, что они могут разродиться в походе, тяжелораненые мужчины и несколько убогих детей были обложены значительной данью – такой же, которую платили со времён своего разорения и покорения уэскх`ке.
Вот только однажды в моём времени мне пришлось сражаться на рапирах – подлец лорд Уоррик Мабингтус отказался от магической дуэли, зная, что я убил на такого рода поединках восьмерых,  разумеется, по заказу Ордена и лично старины Альбуса.
Те фигуры из Среднего Круга во время Войны чуть было не лишили чести пойманную глупышку Тонкс, за каким-то хреном пошедшую в разведку. Если бы не я со своим изобретением – ядом-плацебо, они довершили бы начатое, а так, Тонкс просто впала в летаргический сон.
Из которого её потом, правда, неудачно, выводила мадам Помфри, чуть было не отправив бедняжку в Большое Путешествие, но, слава Мерлину, специалисты из Святого Мунго подошли к проблеме более комплексно, и Тонкс была выведена из сна, могшего, что уж тут говорить, стать для неё последним и вечным. Немного перестарался я со снотворным эффетом "яда", всё же спасшим её от группового изнасилования и применения жесточайших пыток, на которые те парни были мастаками.
Я же хотел только не засветиться сам и спасти от насилия её.

Крики, вопли и стоны продолжались, и Снейп снова нырнул в воспоминание:
А лорд Уоррик решил, что раз я так владею волшебной палочкой, значит, не настолько хорош в обычной дуэли, но я пропорол ему живот в двух местах и правый бок, и лишь когда он попросил избавить его от мучений, заколол в сердце.
Все так смеялись, будто я скакал перед ними, как клоун-маггл, а не как опытный фехтовальщик в поединке с другим, не менее, а может, и более умелым, нежели я. Я вообще тогда впервые поднял руку с рапирой, настоящей, не тренировочной, а смертельно опасным оружием, против человека и волшебника, посмевшего оскорбить память моей матери высказыванием, будто бы он – да он же был сосунком! – один из её любовников.
Да если и был, зачем же верещать об этом среди других таких же бывших? Ведь её так давно нет в живых, а память о её красоте и страстности всё ещё просыпается иногда в сердцах её прежних возлюбленных. О, она была поистине роковой женщиной. Сколько магических дуэлей с летальным исходом из-за неё проводилось. А дома она, как я помню, всегда была беззаботной пташкей, более жизни любящей супруга.
И как только отец выносил это? Но да, ведь жена – родом из знатнейшей, значит, развратнейшей семьи французских магов чистых кровей, а ведь всем известно, что в таких семьях невинность дочери получает её отец, а матери растлевают сыновей! И ведь всё равно, хоть и знал, но женился именно на француженке, а не на более воспитанной и менее развращённой, к примеру, итальянке…

… – Северу-ус! Мы уже давно пришли, а ты всё глаз на меня не поднимаешь! Скажи – в чём моя вина на этот раз?
– Ах, Квотриус, звезда моя нездешняя, я… я просто задумался о… разном.
– К примеру, о твоей жизни… там?
– Д-да, а как ты?..
– По твоим глазам. Они печальны так, словно на тебе – все несчастья и горести жителей Ойкумены.
– Да, ты угадал, возлюбленный мой, сейчас я действительно страдаю и за наши души, осквернённые убийствами, и за ещё недавно свободных, никому не мешавших, кочевых варваров, устроившихся на зимнюю стоянку.
Но, постой-ка, за всем этим я забыл одну важую вещь – рассказать тебе, что говорил пленный, ну, то есть, раб теперь. Как же неприятно мне заполучить новых рабов! И представить ты себе не моджешь, звезда моя путеводная.
Надо будет тебе, непременно тебе, пойти к отцу и сказать, чтобы легионы двигались на юго-восток. Скоро мы отыщем тех, кого я ищу.
– И тогда ты сразу же покинешь меня… с ними?
– Нет, они же – грязные, взлохмаченные, вшивые рабы у того племени, значит, тех магов, бывших, правда, надо будет привести в человеческое обличие, а это займёт, по крайней мере, ещё…
О, Мерлин! Скажи мне, Квотриус, что сделали с многочисленными рабами этого племени?
– Их убили – они же такие слабые… Из них не получилось бы достойных рабов – все они были под тридцать лет от роду, а для раба х`васынскх` – это огромный возраст. У них же, этих варваров, вообще мало кто доживает до тридцати. А этим… ничтожествам было лет по двадцать пять, если не больше.
– Квотриус, а скажи-ка ты отцу нашему, высокородному патрицию и полководцу, чтобы отдал он приказ солдатам и всадникам не убивать более рабов… покуда я не осмотрю каждого из них, – сказал Северус, сделав вынужденную паузу…
… Я с отвращением подумал, что теперь на моей совести будут ещё и жизни этих несчастных, не… тех, даже, если честно сказать, не… того, кого я так хочу поскорее разыскать и вызволить из рабства.
Что же касалось второго раба с деревянной палочкой – "вельми лепого", то это мог быть только один волшебник в мире – Волдеморт.
Теперь снова Том Марволо Реддл.
Судя по возрасту и красивой внешности, ещё не тот красноглазый урод, любимым занятием которого, наряду с пытками детей Круциатусами и ядами…
О, яды… Поцелуй меня Дементор! Да хоть зацелуй, говоря, что "Ты был нужен Ордену таким – убийцей и шпионом. Это – всего лишь твоя роль",  убийства останутся на моей совести, ведь убивали-то моими ядами!
Любил также этот монстр принуждать меня, графа Снейп, изготовителя ядов для потех "Его Темнейшества", эти яды в детские ротики вливать. Но ни разу я саморучно не сделал такого, положившись на свою удачу и незаменимость как для Ордена, так и для Лорда – далеко не всегда доходили у того руки, вернее, после второго пришествия, когда он стал нечеловечески жесток, длиннопалые верхние конечности, до самостоятельного ядоварения, а веселиться хотелось с каждым месяцем всё чаще. "Веселиться" – вернее сказать потому, что это вовсе не смешно – смотреть, как умирает одна замученная жертва за другой, за ней ещё многие и многие. Зачастую устраивались даже "развлечения" с несколькими пытаемыми, тогда и яд доставался только одному – "счастливчику", умиравшему за две – три минуты, а остальные умирали сами, долгою, мучительною смертью в подвалах Малфой-мэнора. Именно там обыкновенно устраивались массовые пытки. Подвалы-то большие, клеток в них полно, да и не запирали замученных в клетках этих. Они, как валились мешком на каменный пол, так больше и не вставали, только корчились в агонии.
Вот и получал я за невлитые яды Crucio за Crucio. Было больно, но это была боль заслуженная, боль расплаты за сваренные яды и загубленные в муках жизни.
Что теперь прикажете делать с наверняка отупевшим от постоянной работы Томом Реддлом, магом – загадкой?..*

… Внезапный поцелуй застал Северуса врасплох.
– Квотриус, ты? – спросил он довольно глупо.
– А кому же ещё быть, как не мне, возлюбленный брат мой Северус? Или успел ты завести себе ещё одного мужчину? – игриво ответил тот. – Может, предпочтёшь меня одному из рабов своих? Солдаты, против обычая, мало насиловали молодых мужчин сегодня, так свежи рабы твои и много младше, нежели я.
Квотриус откровенно насмехался, но любя, над высокорожденным братом. Уж он-то точно знал, что Северусу рабы противны самим существованием своим.
– Квотриус, да разве время сейчас? Ты только послушай, что вокруг творится… – и Северус осёкся.
В лагере стояла практически полная тишина, изредка прерываемая то тут, то там плачами женщин, в очередной раз насилуемых солдатами – новоиспечёнными Господами, но вокруг была ночь. Спали только те, кто был не слишком охоч до женщин потому, как успели совершить свои воистину множественные подвиги разыгравшейся похоти сразу после сражения, а потому не набрали достаточно пленных баб – в пылу после битвы всем изнасилованным перерезали глотки.
Но и этих коротких, жалобных всхлипов, похотливого рычания мужчин и какого-то страшного предчувствия скорой кары за свершённые злодеяния, повисшего над лагерем, словно полоса тумана, осеннего, промозглого, тяжёлого, хотя на самом деле ночь была чистой и довольно ясной – светила Луна в три четверти – было Северусу достаточно, чтобы отогнать от себя всякое любовное желание, хотя его кровь была всё ещё горяча после боя, и плоть неспокойна.
Но Снейп усилием воли усмирил разыгравшееся было от поцелуя, такого родного, жаркого, склоняющего к… Нет, нельзя, после множества убийств, уже свершённых, и насилий, ещё чинимых, нельзя было предаваться им с Квотриусом чистой любви, разделённой, одной на двоих, в этом вертепе греха.
– Нет, нет, Квотриус, побойся богов. Почувствуй – ты же маг – над лагерем веет опасностью, карой небес – слишком много крови, возлюбленный мой, мы все сегодня пролили, всё войско, да и мы с тобой в отдельности. – быстро, склоняясь к любимым губaм, бормотал Северус. – Нет, нет…
Они жадно поцеловались, потом снова и снова.
После поцелуев голова закружилась, как от хорошего коньяка, и Северус быстрыми, рваными движениями начал раздеваться, шепча:
– Нет, нет, мы не должны сегодня… Это грех. Смотри, какая яркая Луна. Разве вам, ромеям, не слишком светло?
Он спрашивал, время от времени, всё чаще припадая, как больной горячкой к кувшину с водой, выпрошенному у родных и врача, того, злого врача, что запретил больному пить, к губам Квотриуса, красным, как кровь… Как море пролитой крови.
Невнятные шорохи и лепетания.
Звуки поцелуев, отрывистых, быстрых.
Долгий, очень долгий поцелуй и приглушённый стон.
Длительное молчание, прерванное звонким шёпотом:
– Северу-ус-с! Тебе не нравится то, что я делаю?
– Это… очень необычно. Я не знаю, как это выразить словами…
– А ты не говори, брат мой возлюбленный, просто чувствуй. Если тебе не понравится, тотчас я прекращу…
– Думаю, о-о! – мне уже нравится, да, Квотриус, теперь ещё один, последний… Так… Так, родной мой…
– Я нащупал, сейчас, сейчас, вот!
Громкий стон, напрасно приглушаемый, через сжатые зубы.
– Кричи, Северус! Отдайся страсти и наслаждению! Разве не хорошо тебе сейчас?
– О-о! Кво-о-три-и-у-у-с! – тихо, стеная.
– Северу-ус! Иди же теперь ко мне, возлюбленный. Вот я, весь пред тобою.
Молчание, потом звук какого-то движения.
– Северу-ус-с! Возьми же меня скорее… Овладей мною…
– Нельзя, Квотриус, нет, нет, не… Да!
Стон.
Движение.
– Се-э-ве-э!..
– Молчи, Квотриус! Или не кричи так… громко.
– Прости, о, прости, брат мой возлюбленный, что не по нраву тебе крик мой. Если повелеваешь, буду я молчать.
Движения становятся резче и быстрее.
И одновременно, полувздохами, сквозь зубы:
– Се-ве-э-р-у-у-с-с!
– Люб-лю-у-у!
Тяжёлые дыхания, запах пота и спермы.
– Evanesco!   
– Как тогда, Северус, в первый раз. Помнишь?..
– Да-а…
Снова звуки поцелуев – звонких и горячих.
Страстные, уже не сдерживаемые, а громкие стоны.
Звук поцелуев, сопровождаемый шевелением тел, глуше.
Стон, громкий, полный вожделения.
– Квотриус, возлюбленный брат мой, теперь очередь твоя овладеть мною… Не отказывай мне, прошу, слышишь?..
– Нет, Северус, это я прошу тебя! Я же ничего этого не умею. Тебе не понравится, и ты меня проклянёшь!
– Я. Хочу. Этого. Квотриус. Я уверен в этом. И я ни в коем случае, слышишь? – никогда – не прокляну тебя!
– Тебе же будет больно. Очень… Я помню боль сию, весьма зла она. А разве мало боли мы сотворили мы, слава милостивым богам, лишь варварам, но не они нам.
– Я потерплю. Но, прошу, не отказывай мне, возлюбленный мой Квотриус!
– Тогда кричи громче – боль уйдёт вместе с криком.
– Не-э-т, я промолчу, вот увидишь.
Стой! Я видел тень за пологом шатра.
– Пускай их. Болтаются по лагерю всякие пьяные –видел же ты, сколько жгучей воды сегодня после ужина выпили сол… Да ты же проспал ужин, а проснулся только ночью, во средине её. А так ждал я просыпания твоего!
Слава богам, снял ты доспехи, иначе бы сейчас всё тело твоё болело, и не позволил бы ты мне даже коснуться твоей заветной впадинки на животе и не застонал бы так… коварно соблазнительно, что моё естество снова возжелало тебя.
– Я вновь прошу тебя, Квотриус… Но что там за тени?
– Не обращай внимания – солдаты пьяны и возбуждены женщинами, вот и бродят теперь в поисках таких же, как они, ища сотрапезников.
– Зачем им есть сейчас? Разве не набили они бездонные желудки свои баранами х`васынскх` до полного…
– Не есть, но пить и пить много, до упаду. Так заведено в ночь после удачного сражения с варварами – иметь их женщин и упиваться жгучею водою.
– Прости, Квотриус, звезда моя, но я не могу… так, когда ходят тут всякие. Мне не до любви больше.
– Почему ты вдруг стал называть меня звездой, возлюбленный мой брат?
– Твои глаза… После того, что произошло у источника, открытого мною из-под земли… Они блестят теперь не как прежде, а словно собрали в себя блеск звёзд всего неба в безлунной ночи… Они блестят ярко.
Но, прости, я всё же не могу здесь…
Звук поцелуя, долгого, жгучего.
– А так?
– О, Квотриус, какой же ты… ненасытный.
– Тебе не нравится, Северус, брат мой, светоч души моей?
Смех.
– В том-то и дело, что нравится. Очень. Но я не могу заниматься любовью, зная, что нас отделяет от этих… солдат всего лишь ткань шатра.
Это всё равно, что совокупляться при свидетелях, понимаешь?
– Северус, на время похода шатёр – наш дом, наша опочивальня, если хочешь, и никто не посмеет войти в не…
– Пошёл прочь, к Мордреду в пасть!
Я же говорил, что кто-нибудь сунется.
– Не говорил, но предостерегал. Сейчас, я надену тунику и выйду посмотреть, кто это за наглец таковой!
– Не… ходи, Квотриус, прошу. У меня дурное предчувствие, а такие предчувствия у меня обычно сбываются.
– Нет уж. Не дают нам любить друг друга даже спокойно! Просто слишком сильно волнуешься ты – это же первый поход твой.       
– Не ходи, Квотриус! Stupefy!
Оранжевая вспышка в шатре. Но звука падающего тела нет.
Ушёл! Ушёл, причём как-то сразу далеко, так, что луч не достиг его. Странно.
Посмотрю сам.

– Мерлин! О, боги! За что-о-о?..
Тело Квотриуса неподвижно лежит на земле, из колотой раны в спину от какого-то оружия, не гладиуса, не пуго, жутким тёмным фонтанчиком бьёт кровь.
– Solidus sanguae! 
Универсальное кровоостанавливающее заклинание, изобретённое и опробованное не раз на себе и во время Войны на соратниках, Северусом Снейпом, срабатывает, как всегда, мгновенно и безотказно.
Квотриус лежит неподвижно.
На его месте должен был быть я – кто-то подослал убийц от Малефиция. Он захотел отомстить, несмотря на "подарки".
– Квотриус! Звезда моя! Очнись! Приди в себя!
Опомнись – как же я без тебя!
Стон боли.
Северус затаскивает тело Квотриуса в шатёр – их "опочивальню", как говорил ещё несколько минут назад живой и невредимый возлюбленный.
– Брат!

___________________________

* А reddle (анг.) – загадка, головоломка.

0

28

Глава 27

Тох`ым провёл весь тяжёлый рабочий день, начавшийся с утренних сумерек и закончившийся глубокой ночью, в приподнятом настроении, получив с утра пять пальцев и один раз загадочных, всплывших из глубин памяти "Энервэйт". Так он понял, что сможет бежать вместе с Х`аррэ, предварительно накачав его силой этим магическим словом.
Он был уверен, что они выживут, и потихоньку вся магия вернётся к ним, а ещё Тох`ым  уже знал, что когда-то там, где он был чудовищем, мучающим и убивавшим свободных людей и, самое страшное, ребёнка! – он, всё же, знал намного больше волшебных слов и маханий палочкой, чем сейчас.
Да… там он был очень могущественным, но отвратительным по природе своей, волшебником.
По его велению даже мучали Х`аррэ!
… Когда втаскивали в яму первый тяжёлый столб, Тох`ыма словно озарило – да, Х`аррэ был его кровным врагом, и было предсказание, что выживет только один из них. Но они попали в другой, дурной мир, где их обоих, без разбора, кто плохой, а кто – хороший, закабалили, и они прожили бок о бок долгих много, а Тох`ым сбился со счёта, но ему казалось, что четыре года, Прожили, как жалкие рабы у каких-то дикарей, перед которыми сам Тох`ым недавно преклонялся, называя их Истинными Людьми, Правящими Миром. Но вот Х`аррэ до сих пор исполнен послушания перед… как же это… а, вар-ва-ра-ми. Тоже слово из прошлого, не на языке пока-ещё-хозяев, на чьей стороне сила, грубая сила принуждения и рабского добровольного подчинения, и только.
Они ведь не связаны по ногам и рукам, а значит, могут отречься от старого мира, отряхнуть его прах с своих ног и бежать. С помощью смертельного зелёного луча "Авада кедавра" добывать себе пропитание и, утащив трут и кремень, разводить огонь по ночам, чтобы зажарить добычу и отпугнуть лесных зверей. Тох`ым знал, что так всегда поступают охотники – воины Истинных Людей, уходя на несколько дней в лес за пушниной и мясом. Он однажды слышал их разговор о ночном костре и еде, зажаренной на нём, а ещё о презираемых, нечистых животных волках, которых отпугнуло пламя, и они ушли ни с чём. Просто Тох`ыму в каком-то смысле повезло – охотники проходили близко мимо него, несущего воду, но и не повезло тоже – они дали ему обухом топора по голове, просто так, от нечего делать, а Тох`ым упал без сознания, но после встал, потирая ушибленную голову и снова пошёл за водой.
Сейчас Тох`ым вспоминал этот случай, как пример недостойности Истинных Людей называться его, Тох`ыма, хозяевами, да ещё и благородными.
… Основной работой, сделанной сразу после возведения х`нарых`, был сбор зёрен ячменя с уже давно переспевших, вырванных с корнем колосьев, посеянных самими х`васынскх` на раскорчёванной, потайной поляне в лесу поздней весной, когда земля подсыхает, уходя с места зимнего стойбища. Колосья вырывали рабы, х`васынскх` не знали, что значит жать, а, если бы и знали, то сами за рабское дело – обеспечить благородных хозяев пропитанием на зиму – не взялись бы. Да и серпов – острого инструмента, даже если бы знали о них, рабам в руки не дали. Эта изнурительная работа была завершена за два дня.
Но сеяли х`васынскх` сами, раскидывая зёрна из осенних запасов на взрытую рабскими палками, довольно рыхлую землю. Даже воинственный Х`ынгу принимал традиционное для вождя участие в посеве первых, священных зёрен. Вождь – мужчина таким образом в понимании племени оплодотворял землю – женщину, рожавшую от этого таинственного совокупления колосья, полные спелых, сладких зёрен.
Следующую неделю рабы занимались обыденными делами, обслуживая племя – приносили воду из лесного ручья, свежевали обгрызенными для заострения ветками зарезанных воинами овец для пропитания, потом началась повальная резня скота – бычков и баранов для последующего завяливания мяса – создания запасов на зиму. Тогда свежевали туши раскормленных животных с раннего утра до поздней ночи.
Занимались рабы, разумеется, лишь только урывками в период заготовки мяса, после завершения которого принимались уже вплотную за перетирание в примитивных каменных, древних жерновах собранных ячменных зёрен, делая грубую муку для того, чтобы женщины х`васынскх` могли бы ссыпать её в глиняные корчаги, оплетённые соломой. Поселившись в х`нарых` бабы готовили на огне такие аппетитно пахнущие лепёшки, что свежевыпеченные хлебы доносили свой аромат и до полуземлянки рабов.
Мужчины ставили зёрна ячменя бродить в воде с мёдом, чтобы всегда была готова на разные случаи вода жизни – ышке бяха.
Во времена правления Х`ынгу, а продолжалось оно уже девять лет, дом-шатёр х`васынскх` – х`нарых` – строили всегда на одном и том же месте, с которого снимались после посева ячменя и возвращались, когда ночи становились длинными и холодными, незадолго до осеннего равноденствия. Часть осени и весны и всю зиму Истинные Люди жили в х`нарых`, а летом кочевали по одним и тем же лугам и разнотравью – землям, издревле принадлежащим племени, находящемуся сейчас под предводительством воинственного, жестокого к соперникам, неблагонравного Х`ынгу.
Рабы осенью сооружали для себя из обломков, непригодных более для строительства х`нарых` и сучьев шалаш и выкапывали под ним, на одном и том же месте яму по пояс, весной зарываемую по обычаям х`васынскх` не оставлять следов зимнего стойбища, чтобы кочевье шло легче и народилось больше крепких сыновей.
В этом сооружении рабы и согревались у костра ночами и короткими, почти пустыми, без работ, днями. Во время дождей яма заливалась водой, зачастую по пояс. Вода не успевала сходить, как в полуземлянку заливалась новая порция. Это было самое трудное время для рабов – они выбирались из залитого укрывища под большой шалаш и жили то, что называется, "на свежем воздухе". Причём этот воздух был столь свеж, что и днями и ночами рабы грелись у маленького костерка, часто заливаемого дождями сквозь дырявую крышу шалаша.
Питались они перетёртыми зёрнами дикого овса, который, в перерывах между работой для Истинных Людей, собирали на лугах, среди травы.
Рабы перетирали зёрна между более – менее плоскими камнями, которые находили осенью на берегу ручья, а зимой доставали из вылепленных плошек и размешивали растёртый овёс с водой, делая комочки, которые потом нанизывали на толстые ветки с заострёнными концами и жарили получившуюся густую, клейкую массу на огне.
Собирая урожай, Тох`ым пребывал всё ещё в необыкновенно приподнятом настроении, а по вечерам, перед сном, ему в голову всегда приходил образ того мужчины в чёрном из горячечного бреда. Под конец сельских работ – сбора урожая, раскорчёвки соседней поляны, а также приготовления ячменной муки для людей племени понял он, что влюбился без памяти в этого, без сомнения, сильного духом и гордого, как и сам Тох`ым, но свободного человека из его прошлой, дурной жизни.
Тох`ым рассуждал, как ему казалось, здраво – Х`аррэ обходился без женщины и раньше, значит, перетерпит как-нибудь ещё немного, а ему, Тох`ыму, женщины не нужны, ему нужен всего лишь один мужчина – тот, в чёрном, с чёрными же волосами и глазами непостижимыми и прекрасными, но неживыми. Значит, не для кого тому мужчине зажигать огонь в глазах, огонь любви – одинок он.
Но тот мужчина остался в прошлом, куда уже нет пути… Пока они с Х`аррэ не откроют для себя заново все таинства магии. А уж зная эти тайны, можно открыть для себя и дорогу туда, назад, но не к страшному прошлому, а к прекрасному, мирному будущему, в котором Х`аррэ будет иметь жён, сколько захочет, а Тох`ым… Тох`ыму будет сложнее – сначала разыскать того мужчину, а после – влюбить его в себя и уговорить жить с собой.
Он не может, просто не должен предпочитать женщин – он же сам и мужественен, но и словно бы женственен в своих жестах, которые Тох`ым вспоминал всё больше, в повороте и наклоне головы на тонкой, как и весь он, шее, в поклонах, которые он отвешивал тому, чудовищному Тох`ыму с другим именем, а не кличкой. Но имя это, насколько он помнил, было ненастоящим, а выдуманным. И Тох`ым никак не мог вспомнить его, что страшно злило юношу, так злило, что стал он неразговорчив даже с другом своим Х`аррэ.
Но эти глаза – омуты, в которые хочется броситься и утонуть, мерещились бедному влюблённому всё время. Однако хотелось Тох`ыму утонуть не в презрительных и надменных, слегка подёрнутых подобострастием, глазах, какие видел он у того, будущего, нет, уже любимого, а в исполненных ответного чувства – любви, которой ни этот человек, ни сам Тох`ым не знали.
Разве всеми этими годами рабства, позора и унижений Тох`ым не искупил своей вины за убитого ребёнка?! А… если этот ребёнок не был единственным, что тогда?
Всё равно искупил! И имеет право быть счастливым в той жизни, которая наступит, когда тот, черноглазый… ответит Тох`ыму согласием на его безмолвную, но отчаянную просьбу разделить с ним судьбу…
… Уговаривать Х`аррэ на нежданный им побег от благородных хозяев, к которым тот относился по-прежнему с рабской покорностью и поклонением оказалось занятием слишком нудным, поэтому Тох`ым просто применил к другу "Империо". Тут же взгляд Х`аррэ затуманился, и он сказал:
– Пойдём, Тох`ым, скорее, пока ночь ещё не кончилась.
– Х`аррэ, друг, ты обойдёшься без женщины… ещё немного? Прошу, потерпи.
– Что ты, Тох`ым, я ещё слишком мал для женщин, у меня ещё писька ни разу не становилась большой, чтобы ебаться.
– Нет, ты вовсе не мал. Если бы ты был свободным, тебе уже давно бы обрезали крайнюю плоть и дали жену, а сейчас у тебя было бы, по крайней мере, двое маленьких детей. Просто ни я, ни ты точно не знаем, сколько тебе лет.
Но погоди, вот мы подберёмся к чужому становищу, и я приведу тебе женщин, сколько захочешь. Мне они без надобности, я… люблю мужчину.
– Как Вуэррэ?! Как Рангы?! Да что ты несёшь такое, Тох`ым!
– Нет, не как они! Я… люблю, а не грубо хочу иметь. Я жажду взаимности. И, вообще, я плохо понимаю сам себя, так что не будем об этом больше.
Так мы идём?
– И никуда я не пойду! Здесь нет другой жизни – ну, я имею в виду, что мы везде чужаки, а скрываться всю жизнь я не собираюсь. Если мне придётся погибнуть от непосильного труда, как тот раб без-клички – я приму это решение Мерлина и Морганы с миром и покорностью. Так же будет, если кто-то из благородных хозяев пристанет ко мне. Я тогда не буду убивать его – этого я не умею, в отличие от тебя, Тох`ым, а просто дам ему себя отъебать столько раз, сколько он захочет, пока я не надоем ему.
Только Рангы не дам, уж больно он противный, и писька у него сопливая, из неё всё время течёт. Я лучше скажу "Крусио" и буду наслаждаться его мучениями, как ты меня научил, а я же всё помню, что ты говоришь.
– Пойдём, – сказал Тох`ым примирительно. – Я же говорил тебе, когда наши умения и воспоминания перейдут положенную грань, тогда мы обязательно вернёмся. Я даже знаю один из вариантов пути домой, но… он слишком тяжёл для тебя, Х`аррэ.
– Ведь я не дикий, ну, в смысле, не как другие рабы, а как ты, Тох`ым. У меня есть, да, есть имя – Гарри, Гарри Пот-тер! Я и ты – мы люди из другого… того-что-дальше и этого, как его, вре-мя. И мы с тобой были там врагами!
Вот только ты не был тогда таким молодым и красивым, – добавил Х`аррэ – Гарри в полголоса.
И взгляд его просветлел сам собою, без позволения Тох`ыма – он сам снял заклинание, наложенное Тох`ымом.
Да, Х`аррэ даже сейчас – великий волшебник и был поистине достойным противником ему, Тох`ыму.
– Скажи, Гарри, а как зовут меня?
Тот задумался на мгновение, а потом сказал уверенно, выговаривая по буквам, настолько отличались их имена… от языка Истинных Людей, что даже и звуки давались с большим трудом:
– Тх`ом. Тх`ом Мар-во-ло Ред-дыл.
– А другого имени у меня не было?
– Нет. Была только кличка – лорд Вол-де-мор-тх`. Но ты ведь не захочешь пользоваться кличкой больше, правда?
Так вот какое имя так мучало неспособного вспомнить его Тох`ыма, а спросить у Х`аррэ – Гарри он даже и не подумал, решив, откуда знать имя Тох`ыма Х`аррэ. А тот, оказывается, знал, но молчал…
… Они всё-таки сбежали той ночью – Гарри не захотел оставлять Тх`ома одного, и пошли они обратно по следам своего пути сюда, к зимнему становищу х`васынскх`.
Первые сутки они, изрядно зарядившись "Энэрвэйт", провели на ногах, стараясь уйти по кромке леса как можно дальше от становища, и они ушли – погони не было.
День за днём они двигались по опушке огромного, нескончаемого леса – естественной границы кочёвки своих бывших хозяев, а по вечерам охотились, в основном, на кроликов в полях и белок в лесу. Охотился, правда, один Тх`ом, убивая животных загадочной "Авадой". У Гарри не получалось это заклинание.
Поэтому он занимался всем остальным – приносил убитое животное, свежевал его, не гнушаясь такой работы и запекал, обмазав землёй или глиной – в течение нескольких дней они шли вдоль реки с глинистыми берегами. Потом нашли брод и перешли на другой берег, покидая большую воду и подкрепляясь из многочисленных родников и лесных ручьёв.
По ночам беглецы по очереди спали около костра, разводимого Гарри унесёнными с собою вещами – бывшие хозяева не захотят, чтобы их оставшиеся рабы подохли от ночного холода, а потому выдадут им новые трут и кремень. Ни у Гарри, ни у Тх`ома не было сомнений на этот счёт…
… Странное дело, но Тх`ом всё больше придирался к Гарри, называя его никуда не годным из-за того, что тот не мог применить "Авада кедавра", а сидел на заднице у костерка, пока Тх`ом шарился по лесу в поисках жертвы, рискуя быть разорванным дикими зверями. Гарри помалкивал, не желая спорить зазря, лишь отдавал всё больше своей жрачки Тх`ому.
Но ему было очень тяжело выслушивать постоянные упрёки друга, ставшего высокомерным, как свободный человек, а не беглый раб без пристанища и худо-бедно, но кормящих хозяев.
Иногда Гарри безумно жалел, что увязался вслед за гордым Тх`омом – лучше бы ему, Гарри, остаться у Истинных Людей рабом, чем вот так бесцельно бежать, сломя голову, неизвестно куда. Ведь всё равно кто-нибудь из сильных воинов чужого племени, ушедших на охоту, когда-нибудь зимой, когда они выроют землянку в лесу, приметит дым от их костра, и их снова сделают рабами.
При мысли о зимовке наедине со ставшим непереносимым из-за постоянных придирок и оскорблений Тх`омом, Гарри становилось хуже…
… Оставив реку где-то позади, беглецы сбились с дороги – повсюду на небольшом лугу лежали полуразложившиеся трупы в кожаных доспехах, верно, родичей их бывших хозяев – доспехи были такими же.
Они обошли поле с мертвецами, лишь Тх`ом долго ещё оглядывался, а потом рванул с места обратно, к трупам.
Вернулся он с добычей – длинным железным кинжалом.
– Зачем он тебе, Тх`ом?
– Живым я своим бывшим хозяевам, да и тем, кто покусится на мою свободу, ни за что и никогда не дамся. И тебя не отдам. Можешь не волноваться – я убью сначала тебя, а потом зарежусь сам.
Гарри стало совсем неуютно – умирать из-за гордости Тх`ома таким молодым! Он предпочёл бы доживать свой век среди уже чужих рабов другого племени, понимая, что племя Х`ынгу не отправило погони за ними, и их не найдут до зимы. А зимой, что же, умирать? Гарри не хотел смерти, но не сказал другу ничего, боясь оскорбить его гордость.
На следующий день они подошли к другой кочёвке, где дом х`васынскх` уже стоял, а в том, что эти, по словам Тх`ома, дикари принадлежат тому же народу, они убедились по разговору двух воинов из их племени, зашедших в лес, чтобы сделать рогатины.
В племени все почему-то кричали и суетились.
Женщины, старики и малые дети прятались в х`нарых`, а воины, наоборот, выбегали из него с луками, копьями и мечами, на ходу надевая кожаные рубахи.
Потом началось сражение, во время которого Тх`ом вдруг неосторожно поднял голову из скрывающего их кустарника, но Гарри одёрнул его, и Тх`ом снова уселся, по уже вьевшейся привычке, на корточки.
Реддл увидел… своего любимого воочию.
Он сейчас был ещё прекраснее, чем в воспоминаниях Тх`ома – в доспехах из блистающего жёлтого металла, со странным, длинным и очень узким мечом в руке и кинжалом в другой. Он был без щита, но сражался яростно, поражая воинов племени прямо в сердце так быстро, что никто из обороняющихся не мог поднять его на копьё.
Словно бог войны, – подумал Том.
Но вот воины в бронзовых доспехах победили, и началось светопреставление – они насиловали женщин. Многих просто изнасиловали и убили, особенно старух и сильно брюхатых женщин, которых не отвратно им было иметь миг назад. Насиловали и девушек на выданье, проливая их девственную кровь безучастно, словно это была вода, не более.
Насилию подвергались и совсем молодые мужчины – не воины, лет двенадцати – пятнадцати. По их разорванным штанам ручейками текла кровь, смешанная со спермой – буровато-багровая вязкая жидкость.
На кочёвку воинственного Х`ынгу боялись нападать соседи, не раз сами страдавшие от убийств своих воинов и угона скота, поэтому беглые рабы никогда не видели подобной картины.
– Не смотри, Гарри. Прошу – не смотри.
Тх`ом беспрерывно шептал эти слова, как заведённый, всё ещё по привычке стараясь спрятать непослушную, кудлатую голову друга себе под одежду, укрывая её длинной полой рваного багряного одеяния.
– Сними с меня свою одежду, – послышался глухой, злой голос Гарри. – Я же взрослый, ты сам говорил, Тх`ом, вспомни. Значит, и я могу посмотреть, что могут вытворять люди с другими, теми, кто слабее.
Ты делал вещи куда более ужастьные, – добавил он немного времени спустя, не глядя на друга, – но я простил тебя, и мне кажется… Их души упокоились, ведь это из-за меня ты стал таким, из-за Пророчества.
– Так ты тоже помнишь о нём?
– Я помню… его, – уточнил Гарри, – но, как всегда, про-х`эс-со-р Тх`э-ло-ны, эта стрекоза, навроде друида предсказывавшая будущее, знаешь ли, ошиблась, а попросту говоря – наврала. Не помню точно, но, кажется, у старухи было что-то перед глазами, прозрачное и круглое, за это её и прозвали так.
– Не говори так о предсказателях, Гарри, и прошу – всё-таки, ты – ещё невинный юноша. Негоже тебе смотреть на такое.
– А тебе – гоже? Ты же тоже невинный  юноша, как и я. Любуешься, Том? Нравится? Ну вот зачем ты туда так уставился?
– А-а, я… я ищу там, среди нападавших… одного человека. Мне интересно, как он себя сейчас ведёт.
– Когда это ты успел найти среди чужаков…
– Помолчи, Гарри, я нашёл его, – зло и отрывисто одёрнул Гарри Тх`ом. – Он не любит ни женщин, ни… Нет, он просто не насилует на глазах у остальных или влюблён.
Да, влюблён, от того у него – победителя, такие печальные, с сумасшедшинкой, глаза. Он так странно смеётся, будто плачет. Х`эй, на него какой-то воин наставил волшебную палочку – неужели и здесь, в… этом времени есть волшебники?
Х`эй! Воин долго кричал, а потом я расслышал…
– "Энэрвэйт", – подсказал подслеповатый, но отнюдь не глухой Гарри.
Он тоже расслышал знакомое слово среди звуков неведомого языка.
– Ему не нужны даже собственные богатства.
Тх`ом наблюдал, как Снейп делит трофеи между пятерыми всадниками, как он отводит трёх разукрашенных женщин и мужчину, ещё молодого, к какому-то человеку в пурпурном плаще и богато изукрашенных доспехах, наверное, вождю. Рядом с ним стояла свита закованных в блистающие, несмотря на кровь на них, невиданные доспехи неведомых воинов в красных плащах. Вот все эти чужаки – явно не родичи х`васынскх`.
– Как ты думаешь, Гарри, эти напавшие на дикарей – кто они?
– Конечно, рим-с-к-ие ле-гх`э-о-не-ры. – невозмутимо ответил Гарри. – Меня ведь учили вместе с каким-то родичем, не припомню, с кем, ну, не в том… каменном доме, а в другом, поменьше, и нам говорили, что рим-ла-нх`ы-ни-ны были на этой земле и когда жили люди, схожие с нашими бывшими хозяевами.
– Ну, разумеется, я знаю об этом. Они же в бро-зо-вых доспехах. Только вот лица у них что-то подозрительно не рим-с-к-ие, а почти как у х`васынскх`. Разве только что у полководца, да у этих, рядом с ним.
К Тх`ому приходили сами собой какие-то чужие, незнакомые слова и знания, словно он украл их из чьей-то памяти, воспользовавшись заклинанием "Мемориум суппозитус". Да-а, а вот это явно не из курса обучения юных волшебников.
Тогда откуда же?
– Это на-х`эм-ни-ки, Тх`ом, – неожиданно вытряс его из вороха мыслей голос Гарри. – Воины, которым нужны рабы, серебро, украшения и меха Истинных Людей, а ещё за мо-нэ-тх`ы, только вот я не знаю, что это такое.
– Опять Гарри знает больше, чем я, – подумал с сильной неприязнью Тх`ом. – Не знаю даже слова такого – " на-х`эм-ни-ки".
А вот непонятно только, с кем уходит любовь Тх`ома, кажется, с этим молодым и красивым воином – волшебником… Надо проследить за ними, их пленники – женщины и легкораненые мужчины – идут сами. А вот настоящую драгоценность – двух коров – подгоняют другие сол-да-тх`ы. Да, кажется, так их называют, воинов рим-ла-нх`ы… А, язык сломаешь, покуда выговоришь.
Но не буду спрашивать у Гарри, а то – как меня зовут, да кто эти воины? Словно Тх`ом
Мар-во-ло Ред-дыл – дурачок, а малыш Пот-тер – самый умный.
Внезапно в сердце Тх`ома взыграла страшная ненавистиь к другу, к его Х`аррэ, ну, то есть, теперь, Гарри, бесполезной обузе Гарри Пот-теру, но это ведь странное имя не имеет никакого значения.
Или имеет?..
Впрочем, сейчас важно не это. Нужно следовать за тем странным не-рим-ла-нх`ын-ин-ом, но не таким, как остальные, хотя и черноволос он, и черноглаз, но Тх`ом точно знает, что это – не простой на-х`эм-ник, а человек из их общего и с Гарри тоже будущего.
– Я собираюсь последовать за, уверен, нашим общим знакомым.
– Что ты несёшь, Тх`ом? Каким ещё общим знакомым в войске чужаков? Они же – как х`васынскх`, ну, почти все. Кроме тех, с носами.
– Ну вот и наш знакомый тоже "с носом".
– Я знаю только одного носатого, причём с дурацкими повадками, человека. Но он остался, не знаю, живым или нет, в нашем, том вре-мя. И ты, и я его знаем. Это про-х`э-с-со-р С-нэ-йп-пх`. Он был у тебя лазутчиком для наших, ну, сил добра, но ему приходилось для этого служить злу, то есть, тебе.
Ой, прости, Тх`ом, не тебе, я оговорился, а тому чудовищу – Вол-де-мор-тх`э, которым ты в том мире стал, когда раскрошил свою душу на части. Я их все нашёл и убил, ну, с помощью взрослых и друзей, конечно. Сам бы я не справился – это уж точно.
– Вот как, теперь я ещё и мировое зло, вот ещё одно открытие от Гарри Пот-тер-а, – съязвил в сердцах Тх`ом.
– Я же извинился, а ты… ты стал другим здесь, в… этом вре-мя – ты заботился обо мне, ну, защищал, как мог, тыкая волшебной палочкой в грудь обидчика и не зная, как и я, что палочка – не простая деревяшка, а волшебная.
– Волшебная деревяшка? Да ты, Гарри, кажется, забываешь язык х`васынскх`. Наверное, он, хоть такой убогий и бедный, теперь не подходит для твоих куриных мозгов.
– Да ладно, Тх`ом, хватит нам ругаться, мы же – друзья, правда?
– Д-да, друзья вроде как, но мне кажется, друзья не ведут себя так, как это делаешь ты, Гарри Пот-тер. Ведь мы постоянно в ссоре и обидах, ты оскорбляешь меня.
– Я-а-а? Да это ты, Тх`ом… Да ладно, ты всё равно больший волшебник, чем я. Ты умеешь делать "Авада кедавра", значит, можешь убить не только кролика, но и человека, и не кинжалом, а волшебной палочкой.
– Помни, Гарри Пот-тер, над нами висит Пророчество – значит, один из нас должнен убить другого.
– Тх`о-ом, да плюнь ты на эту дурь. Мы же, несмотря ни на что – друзья, и ничто…
Тем временем пререкающиеся шёпотом уже бывшие друзья пробирались по оврагу, а Тх`ом не выпускал из вида высокую фигуру неримлянина. Тот шёл, держа второго воина, молодого человека примерно тех же лет, что и Тх`ом, за руку, и это было необычно и… ужасно нелепо и неприятно.
Тх`ом проследил, в какой шатёр направились оба – оба! – воина и запомнил его расположение в лагере легионеров.
Вскоре из шатра появился тот, второй, парень в одной тунике и без поножей, с голыми ногами, а первый, высокий, может, и вправду некий про-х`э-с-со-р С-нэ-йп-пх`, как говорил Гарри, остался в шатре и больше не выходил до самой ночи, когда ле-гх`э-о-не-ры – часовые, пошатываясь, встали на свои позиции. Один из таких пьяниц встал как раз над головами Тх`ома и Гарри, но вскоре сон сморил его, и он, постелил на землю короткий плащ, не то, что длинные, изукрашенные лисьими хвостами плащи их бывших хозяев. Пьяный бухнулся на плащ, опёрся спиной о дерево и захрапел.
Тот, второй красавчик, носатый, похожий на Истинных Людей человек, давно вернулся в шатёр, и всё вскоре смолкло, но по лагерю шатались солдаты, а в шатрах слышались тревожащие сердце звуки борьбы и женские вскрики.
Когда же они угомонятся?! – в гневе подумал Тх`ом.
Звуки в лагере постепенно стихали, однако солдаты продолжали, покачиваясь на нетвёрдых ногах, болтаться по лагерю.
Тх`ом был обуян идеей прорваться в лагерь, подползти незаметно к шатру, за которым он вёл слежку, и подслушать, что творится внутри. Он подозревал, что его избранный спит с тем мужчиной немного помоложе – волшебником, и хотел в этом убедиться, а потом… убить этого воина, недостойного, в чём был уверен Реддл, такого чувства со стороны явно помолодевшего, странное дело, по сравнению с видением, любимого.
Зачем? Он не знал – наверное, чтобы силой овладеть любимым, войти в него против его желания, жестоко изнасиловать, как хотел проделать это над самим Тх`омом Вуэррэ, вкусить его плоти, искусать, испить крови…
Он не понимал, что на самом деле движет им жажда насилия и крови, присущая лорду Волдеморту и проснувшаяся вместе со множеством воспоминаний. Тх`ом сейчас помнил так много страшного, но он не ужасался, а, напротив, гордился деяниями Вол-де-мор-тх`э. Реддл походил на буйнопомешанного, охваченного жаждой убивать, но не отдающего себе отчёта в своих стремлениях и желаниях.
Будь он менее одержим идеей убийства, он бы трижды подумал, зачем убивать мужчину, который уже занял место в сердце того, в чей образ влюбился сам и понял бы, что, кроме ненависти и отмщения со стороны потерявшего друга и любимого загадочного про-х`э-с-со-ра С-нэ-йп-пх`э, ничего бы не добился.
Но ему нужна была сейчас не ответная любовь С-нэ-йп-пх`э, а его плоть и кровь.
Тх`ом был одержим…
– Я сейчас иду в лагерь. Ты со мной, Гарри? – больше для проформы спросил Тх`ом.
Он был уверен в отрицательном ответе Гарри, который и получил – тот лишь мотнул головой, сказав:
– Тх`ом, во имя нашей дружбы, скажи – что ты затеял?
– Дружбы больше нет, Гарри, не надо притворяться.
– Как нет? Тх`ом, да что ты такое говоришь?! Я твой друг… до первого убийства, если ты задумал в то-что-внутри-такое. А ведь ты ничего… такого не задумал? Ну скажи, прошу, благородный хозяин, не молчи.
Гарри не заметил, как стал обращаться к хоть и злому, но другу, как к собственному хозяину, в знак признания его, Тх`ома, полного и безоговорочного превосходства над Гарри.
– Я пошёл, Гарри – раб. Ты, и освободившись, в душе остался всё тем же жалким рабом. Да, я иду убивать. Но я – свободный человек, и не мне отчитываться перед таким рабским ничтожеством, как ты.
Гарри проглотил оскорбление просто потому, что половины не понял, да и сам не мог поднять волшебную палочку на своего, как он считал, всё ещё друга, хоть и внезапно сошедшего с ума по непонятным причинам – ведь он, Гарри, видел все те же самые насилия и зверства над Истинными Людьми этого племени – чужого же, не своего, что и Тх`ом, но рассудка не лишился.
Вообще-то он побаивался, как бы Тх`ом не начал убивать прямо с него самого. Теперь, обретя хоть и временную свободу, хотелось жить. Очень.
Вот Тх`ом насытится чужой смертью и станет прежним, добрым Тох`ымом, и они убегут от лагеря римлян куда подальше и будут жить в лесу, в землянке.
И их нескоро найдут – ведь почти всех мужчин этих Истинных Людей увели новые хозева, а, значит, и нескоро те, тяжко раненые, доберутся до них с Тх`омом.
И не ссориться будут Гарри с Тх`омом, а вспоминать, вспоминать, вспоминать всё то, чего они лишились во время беспамятного, скотского рабства. А потом вдруг, вспомнив самое важное, унесутся сквозь вре-мя туда, в свой то-что-дальше… Их не догонят, за ними не успеют прийти, они убегут в лес, как можно дальше от стойбища этих Истинных Людей. И не придётся Тх`ому  убивать его, Гарри, и себя.
Тх`ом тихо вылез из укрытия и, не сказав больше ни слова, поднялся по склону оврага. Секунда – и мелькнула зелёная вспышка, унося душу спящего часового в то, во что верят и х`васынскх`, и Гарри – в мир иной, к своим богам.
Вот только Гарри знает, что есть загробный мир – Посмертие и в это место попадают лишь души волшебников всякого рода – и дурных, и добрых. Значит, и у них с Тх`омом  и тем молодым ещё волшебником одно Посмертие. Но ведь есть ещё и Ад, и Чистилище, и Рай для тех же волшебников, которые верят какого-то Бога, а какого, Гарри запамятовал совсем. Но помнил, что и он верил в этого непонятного Бога, одного и трёх сразу. Так, может, Гарри не попадёт в Посмертие волшебников, а куда-нибудь в одно из этих трёх мест?
А может ли быть, что этой бессмысленной смерти Тх`ому хватит, чтобы снова стать добрым, заботливым другом, не говорящим таких ужасных слов, как тот, кто сидел рядом с ним на дне сухого оврага и оскорблял его, Гарри?
Но нет, он не возвращается, а ползёт, наверное, по земле к тому шатру, чтобы убить кого-то ещё.
Гарри поднялся и пополз по земле, хорошо утоптанной солдатскими ногами, вслед за Тх`омом, чтобы не дать ему убить ещё одну невинную жертву.
Это убийство было необходимым Тх`ому, чтобы пробраться в лагерь, – думал Гарри. – Это – не убийство, простая… Ну, не знаю, как и подумать, наверное, он сделал это для своей жизни.
Значит, Тх`ом – всё ещё друг мне, а вот от убийства из-за то-что-внутри я должен остановить…

– Stupefy!
Крик на неведомом языке, полный отчаяния и боли…
Снова что-то непонятное, а потом ещё всего лишь одно слово, но со стоном…
– Avada kedavra!
Опять неведомый язык, только теперь со злостью…
– Avada ke…
Крик, полный разочарования…
Но какой же смутно знакомый голос!..
Из этих возгласов и звуков Гарри хорошо понял, хоть и не увидел из-за близорукости всей картины происшедшего, что Тх`ом убил ещё одного человека, к которому и стремился со всей внезапно вспхнувшей ненавистью, и что там в шатре – волшебник, который хотел убить Тх`ома, но промахнулся.
Тх`ом – больше не друг, и пора уже Гарри самому вмешаться в эту ночь убийств, чтобы она, накронец-то, закончилась. Он поднялся в полный рост, и увидел, что Тх`ом, петляя, бежит прямо на него, да к тому же наставив палочку на лучшего друга, меньшого братишку, как тот, добрый Тох`ым называл тогда ещё Х`аррэ. А они же были ничтожными рабами, но Тох`ым всегда защищал друг, как мог.
Или я, или он, – пронеслось в голове.
Гарри мгновенно поднял свою и, вложив всю ненависть к убицам вообще и к возродившемуся в теле Тх`ома Вол-де-мор-тх`э – зверю и убийце, каких свет, наверное, не видывал, звонко и уверенно прокричал:
– Авада кедавра!
Тело Тх`ома пронзила неожиданная судорога, раздался топот ног, но Гарри не спешил убегать – ему было наплевать на себя сейчас. Всё его внимание было приковано сейчас к тому, что творилось с Тх`омом.
Тх`ом погрузился в зелёное сияние, окутавшее всю его фигуру и закричал, да с такой страшной болью в голосе, словно его раздирали на части крючьями, а потом в одно мгновение он загорелся зелёным пламенем, не исторгавшим жара. Гарри чувствовал это – ведь он стоял поблизости от корчащегося в необычайно болезненной и жуткой агонии Вол-де-мор-тх`э – теперь это был не Тх`ом даже внешне.
Сквозь языки зелёного огня можно было разглядеть высокое, неестественно худое существо мужского пола с длинными конечностями, бледное, почти белёсое, и непонятно было – то ли это настоящий цвет его полупрозрачной кожи, то ли так казалось от языков колдовского, холодного огня.
Потом существо в муке распахнуло глаза, и были они красными и сверкающими, как драгоценные камни.
У твари вместо носа было две длинных ноздри, а вытянутая, заострённая и в то же время безлобая, плоская морда напоминала голову змеи.
В чудовище не было почти ничего человеческого – разве что стоял он на двух конечностях, вот и всё.
Перед Гарри внезапно распахнулось множество воспоминаний, прежде скрытых и таящихся в глубинах сознания.
Вот Битва за Х`о-гх`ва-р-т-с, так назывался этот каменный, огромный дом – за-мо-кх`, теперь он вспомнил это слово, и это чудовище и было Вол-де-мор-тх`э, убийцей его родителей, отравившим всю жизнь Гарри, не дав ему ни детства, ни отрочества, ни юности спокойных. Ведь, как только Гарри попал в Х`о-гх`ва-р-т-с, Вол-де-мор-тх` немедленно начал охоту на Избранного.
Да многое ещё промелькнуло в памяти.
Вот изуродованное тело мёртвого лучшего друга Р-х`онэ, не выдержавшего пыток Вол-де-мор-тх`э, но так и не сказавшего ему ничего о нём, Гарри.
Вот Г х`э-р-ми-о-нэ без правой руки по локоть – бедняжке отпилили её черномагическим заклинанием Деревянной Пилы – сошедшая с ума от боли, в каком-то маленьком х`нарых` с мягкими, серыми стенами и, удивительное дело, мягкой же землёй.
Вот неразлучные навсегда потерянные друзья – Д-гх`ин-нэ и Фэх`-ре-дх`э, которых убили в той Битве.Они и в смерти оказались рядышком, держась за руки, а тела их искорёжены предсмертными пытками.
Вот погибшая тогда же Мол-лэ в схватке со страшным врагом Бэл-латх`-ри-к-с, вот она лежит на расстоянии вытянутой руки от мис-сис Уи-сх`-ли, Мол-лэ, заменившей, ему, Гарри, мать, но Бэл-латх`-ри-к-с уже, к счастью, мертва.
Повсюду множество трупов незнакомых соратников и непримиримых врагов, лежащие вперемешку…
Вот про-х`э-с-со-р С-нэ-йп-пх` сдерживет атаку Вол-де-мор-тх`э, направленную на его, Гарри, разум – страшное, непонятное давление и вторжение, а потом С-нэ-йп-пх` падает и бьётся от "Крусио" самого Вол-де-мор-тх`э…
Вот добрый, чудаковатый про-х`э-с-со-р Лх`у-п-нэ убивает Фэх`эн-ри-рэ Гх`рэй-бек х`э…
И вот сошёлся Гарри с самим Вол-де-мор-тх`э, а тот, убоявшись, создал защитный непроницаемый ни для врагов, ни для сподвижников, шатёр – маленький, округлый х`нарых`, а когда он рассеялся, они стояли по грудь в зарослях высоченной травы и продолжали выкрикивать проклятия и заклинания, но… волшебство их исчезло.
И вдруг из ближайших кустов выскочили резвые дикари – черноволосые, черноглазые, чумазые, с копьями, что казалось тогда особенно смешным.
Именно эти дикари повязали и красивого юношу с карими глазами, и десятилетнего зеленоглазого мальчишку…
– Свершилось! Гарри Поттер исполнил Пророчество безумной Трелони!
Голос раздался откуда-то из-за уже обгорающего заживо монстра, корчащегося в магическом пламени.
И Гарри почти понял имена! Кто-то говорил на когда-то знакомом, наверное, родном языке Гарри!
– Ad amor forcia per mort!*
Профессор Снейп, стоящий в одной только похожей на штаны Истинных Людей одежде, скрывающей ноги, заявил торжественно, извлекая силой любви последние капли жизни из чудовищного создания, кроша то, что заменило душу этому исчадию Ада – ненависть ко всем, кто жив, и чья душа цела и невредима.
Об этом и говорил Гарри великий светлый маг Альбус Дамблдор, вот только не знал Гарри ни заклинания такого, ни самой любви.
И вспыхнуло нечеловеческое тело огнём ярким, жарким так, что опалило Гарри одну прядь длинных, непослушных волос.
В тот же миг он почувствовал напряжение во всём теле, словно каждая мельчайшая частичка расставалась со своей сущностью прирождённой, изначальной, связывающей его с монстром. Всё тело его объяла кромешная тьма, он на миг исчез из поля зрения Северуса, а потом… всё кончилось. Гарри вновь появился – живой, но корчащийся от боли, пронизывающей всё его тело насквозь.
Он стал вытягиваться, увеличиваться. Он не понимал, что с ним уже произошло и творится сейчас, но это было… Это было безумно больно, и он закричал, хотя в этот миг ему зажали рот, и бархатистый, знакомый голос шепнул Гарри в ухо на языке Истинных Людей:
– Молчать. Рот на замок. За мной и быстро, сейчас здесь будет пол-кочёвки.
Гарри понял, что должен стерпеть всё нарастающую боль молча, иначе его обратят в раба, и следовать за этим человеком, по странности кого-то напоминавшего ему взглядом чёрных, завораживающих глаз.
Этот человек со странными глазами схватил Гарри за внезапно удлинившуюся руку и решительно повлёк за собой.
Перед Северусом на корточках в их с Квотриусом шатре сидел примерно девятнадцатилетний, истощённый, чумазый, всклокоченный и абсолютно голый Гарри Поттер – победитель Волдеморта, понимающий только язык х`васынскх`и не разумеющий ничего из того, что с ним произошло…
… Альбус снова заглянул в "Историю Хогвартса", да хорошо ещё, что он при этом сидел в покойном кресле Северуса, в его гостиной за полками с папоротниками всех видов, разновидностей и сортов.
"Лета тово же концы сентября месяцы совершихом ся велицее Пророчество и друзи ненавистию преисполнише ся во вразев оборотя сь и убише молодший кудеснице сотаршаго што Волдемортом называше сам собе присвеивомше без заслуг коих то титло лорд коим не рождаше ся и в той же час злой смерти Волдеморта возвернуше собе молодший кудеснице лета свои конечную же погибель прияхом тот коего бояшеся звати по имени ево от руки кудеснице третьяго понеже по его явлению рабе теи быхом други и некудеснице ставше свободны но вразе и волхвы ибо силою любови велицей кою имал тоий кудеснице изыде дух из хранилища вернаго и живаго молодшего коий рабом грязныим быхом тако дух и умь тово кое тщил ся звати ся лорд Волдеморт и развехом ся оне по ветру што во истину и следа никоего от чудовища змея обликом похождашего ся не стало во земле ни в коем времени…"
Дальше было опять про саксов с их злополучными замками на болоте близ современного Хогвартса.
– Ах же ж вы, ребятушки мои! Справились, зничицца, с ентим Томом, Лордом, тоже мне, понимашь! – закивал умилённо господин Директор.
– Но вот непонятно из летописи, нету препинания знаков же ж – неужели именно из-за появления Севочки, моего мальчика, в том же, поцелуй его Дементор, времени, и стали Гарри с Лордушкой врагами? Ведь, как написано: "рабе теи быхом други" да и магию потеряли и лишь, видимо, обретя её вновь, сбежали и поссорились, да до смертоубивства.
И ещё это "ибо" – наверное, начало следующегно предложения про… про любовь Севочки, моего мальчика, да великую любовь-то ж!
Воспользовался он заклинанием Любви, Побеждающей Смерть – единственным, которым можно было "развехом" дух и разум уже почти мёртвого Тома, а ведь говорил я Северусу, мальчику моему о заклинании ентом, просто к слову пришлось за остальными разговорчиками, как всегда, за жизнь тяжёлую.
И Гарри тоже я говорил, даже учил его ентому заклинаньицу-то нехитрому, думалось мне – есть у него любовь-то в душе, хоть и невинная, но сильная. Ан нет, не вспомнил он уроки старика седого, всё позабыл, кроме Авадушки.
И из раба некоего достали последний хоркру… Да енто же из Гарри! Вот уж полагали многие, да и я, грешный, в их числе, что Герой наш – последний хоркрукс живой опосля змеюшки Лорда-то. А ведь и правы оказадись енти многие, ну и я тоже. Хоть и не знал, как без смертоубийства избавиться от той части души Волдеморта, что в Гарольде-то была запрятана. А мой драгоценный мальчик Северус-от каким мощным оказался – заклинанием Любви и хоркрукс уничтожил, а после тело Лордушки развеял на все четыре. И откуда же столько силы магической у него?
Но ведь как же енто сошлись вместе все трое в одночасье? А, вот, в начале-то что написано было: "Во первое же племя пришед же два волхва ко легионерам тем воеваше землю их гвасинг и бе сказания перваго о словно бы житии во свободе и времени инаком и смутно слышати речь тую бо рабе быхом долгия четыре лета бе заморен же кудесник сей непосильным трудом…"
Значицца, уже после смерти Лордушки рассказывал Гарри Севочке, мальчику моему, о своей рабской доле.
Как же ж всё это с ентими летописями понапутано – одна впереди другой спешит. Ну ладнось, хорошо хоть вообще новые записи появляются, а то бы я же уже с ума посходил бы от неведения.
А что же это ты мальчик мой, Северус, любовь-то себе столь великую добыл в такой древности? Зачем?!
Ведь всё равно, расставаться вам теперь уж скоро.
Что же станется с сердцем твоим, мальчик мой милый?..
Только в минуты сильнейшего потрясения Дамблдор сбрасывал всегдашнюю маску напускной весёлости и переставал говорить нарочито неправильно, смешно коверкая слова…

___________________________________

*Чрез силу любви ко смерти (лат.)

~***Конец первой части.***~

(август – сентябрь 2009 г. )

0


Вы здесь » Сказки Совы » Сказки Совы » Звезда Аделаида


© все форумы 7fi.ru